Первый номер «Белорусского церковно-исторического вестника», выпущенный издательством Минской духовной семинарии в Жировичах в 2022 году под редакцией ректора семинарии протоиерея Виктора Василевича, появился на свет в момент, когда белорусская православная историческая мысль переживает период самоопределения. Тридцать лет церковной свободы после распада Советского Союза, становление Белорусского Экзархата, смерть в начале 2021 года его многолетнего предстоятеля митрополита Филарета (Вахромеева) и, наконец, обострение конфликта исторических памятей в Восточной Европе создали ту атмосферу, в которой семинария решила учредить собственный научный журнал. По замыслу редакции, он должен публиковать прежде всего материалы ежегодных Чтений памяти митрополита Иосифа (Семашко), то есть быть трибуной для круга исследователей, сложившегося вокруг Жировичей. Уже сама эта связь задает выпуску определенную оптику: фигура Семашко, архитектора воссоединения униатов с Православной Церковью в 1839 году, оказывается для журнала чем-то вроде покровительствующего символа, а тема конфессиональных границ, их защиты и восстановления проходит через весь номер. В кратком редакционном слове протоиерей Виктор Василевич формулирует главный вызов, на который отвечает журнал: в последние десятилетия исторические события нередко получают тенденциозное истолкование, подменяющее, по словам апостола, истину Божию ложью, и потому задача издания состоит в консолидации церковных и светских исследователей ради «формировании объективного взгляда на значение церковного фактора в развитии государства и общества». Эта программная фраза важна для понимания всего выпуска, поскольку в ней соединены два плохо совместимых на первый взгляд намерения, научная объективность и актуализация духовного наследия одной конкретной Церкви. Метод, которым редакция надеется примирить эти цели, можно назвать конфессионально укорененной историографией: исследователь не скрывает своей церковной принадлежности, но стремится опираться на документы, летописи и законодательные акты. Насколько удается этот синтез, и предстоит выяснить, двигаясь от статьи к статье.
Открывается номер рубрикой «Источники», в которой помещены воспоминания протоиерея Виталия Антоника, профессора Минской духовной семинарии, о митрополите Киевском Владимире (Сабодане), с которым автор был знаком с 1960 года по Ленинградской духовной академии и под началом которого трудился в Московских духовных школах, когда владыка был их ректором. Автор сразу оговаривает жанр своего текста: он не берется судить о Первосвятителе Украинской Церкви или о богослове, а хочет лишь показать, каким видел его в повседневной жизни. Повествование начинается с пересказа легенды Оскара Уайльда о юноше, плачущем у гроба Христова о том, что его, творившего те же чудеса, не распяли, и этот образ служит ключом к портрету: владыка Владимир, наделенный многими дарами, оказался тем, кто первым вступил на Голгофу, предстоявшую православным Украины. Далее следует череда эпизодов, написанных живо и с мягким юмором: рыбалка на Торбеевском озере, грибная охота, в которой степной уроженец неизменно обходил лесного белоруса, поездка полюбоваться цветущей черемухой, костер под еловым навесом в ненастный осенний день. За бытовыми сценами проступает облик ректора, который был, по выражению мемуариста, умом, сердцем и душою школы: двери его кабинета были открыты для преподавателя и уборщицы, после его возвращения из зарубежных поездок академия буквально оживала, а прогулки в сквере превращались в своеобразный педагогический час. Особенно ценны свидетельства о его нестяжательстве: автор, оказавшийся когда-то в Минске без средств и без работы, неожиданно получал денежные переводы от владыки, а позднее сам помогал ему тайно рассылать деньги нуждающимся перед большими праздниками; характерна и забота о пожилых сотрудниках, ради которых создавались кружки скрипки и художественного чтения, лишь бы люди не остались без дела. Мемуар содержит и рассказ о сновидении 1968 года, в котором святитель Феодосий Черниговский возвестил будущему архиерею его служение, и сцены из советской церковной повседневности: начальник местного КГБ демонстрирует ректору свою осведомленность о его поездках, а уполномоченный по делам религий в Ростове-на-Дону, по словам автора, буквально терроризировал местного архиерея. Как исторический источник текст ценен именно этими штрихами к картине жизни духовной школы под государственным надзором позднесоветской эпохи, хотя он, разумеется, остается свидетельством любящего ученика, не ставящего перед собой задачи критического жизнеописания.
Совершенно иной жанр представлен открывающей рубрику «Исследования» статьей профессора Белостокского университета А. В. Мироновича, одного из ведущих историков Православия в Польше, посвященной попыткам введения церковной унии в западнорусских княжествах, Литве и Польше в XIII–XV веках. Автор прослеживает длинную цепь униатских проектов, начиная с переговоров папского посланника Иоанна де Плано Карпини с Даниилом Галицким в 1245 году и коронации Даниила в Дрогичине в 1253 году, которую князь принял ради обещанной помощи против татар, но которая не повлекла за собой церковного подчинения Риму, во многом благодаря позиции митрополита Кирилла II. Далее рассматриваются безуспешные призывы Иоанна XXII к галицкому князю Юрию I, переговоры Ягайла с митрополитом Киприаном о созыве собора на Руси, на что патриарх ответил привычной тактикой затягивания, а также драматическая история Григория Цамблака, возведенного Витовтом на киевскую кафедру Новогрудским собором 1415 года вопреки воле Константинополя и прибывшего на Констанцский собор, где он, однако, обусловил унию соборным богословским диспутом и согласием патриарха и императора. Миронович справедливо подчеркивает, что Новогрудский собор впервые разделил единую Киевскую митрополию по государственным границам, и это наблюдение имеет долгосрочное значение для понимания позднейшей истории Церкви в регионе. Особое внимание уделено Флорентийской унии и судьбе митрополита Исидора, встреченного возмущением во Львове, арестованного в Москве и бежавшего в Рим, а также последствиям Флоренции для Москвы, где избрание Ионы в 1448 году означало фактический разрыв с Константинополем. Завершают обзор эпизоды с посланием митрополита Мисаила Сиксту IV, подлинность которого автор вслед за Яном Фиялеком убедительно ставит под сомнение, указывая на язык XVII века и появление документа лишь в публикации Ипатия Потея, и с письмом митрополита Иосифа Болгариновича Александру VI, на которое папа ответил требованием отказаться от патриарших титулов. Главная интерпретационная линия статьи состоит в том, что уния всякий раз оказывалась инструментом государственной политики, а не плодом богословского сближения, и что даже такие участники переговоров, как Киприан, воспринимали ее как политический проект; историки, на которых опирается автор, полагали, что «Уния должна была уничтожить административную, догматическую и литургическую независимость Церкви». Интересно и то, что польский католический епископат, по наблюдению автора, нередко сам был равнодушен к унии, предпочитая прямое окатоличивание через колонизацию и развитие латинских структур.
Логическим продолжением этой темы служит статья протодиакона Павла Бубнова о Жировичском монастыре в «Записках» митрополита Иосифа (Семашко), приуроченная к двойному юбилею архипастыря. Если Миронович описывает навязывание унии, то Бубнов показывает обратный процесс, ее упразднение, причем глазами главного его организатора. Автор напоминает, что Семашко, предвидя непонимание потомков, завещал свои воспоминания с приложением документов Академии наук, и они вышли в свет в трех томах уже после его кончины. Статья строится почти целиком на выдержках из «Записок», расположенных в хронологическом порядке: записка 1827 года о средствах вернуть униатов в лоно Православной Церкви, в которой молодой прелат предлагал удалить центры епархий от мест, где господствуют латиняне; указ 1828 года об учреждении греко-униатской коллегии; перенесение центра Литовской епархии в Жировичи; основание здесь Литовской духовной семинарии, которую автор называет интеллектуальным реактором воссоединения. Перед читателем раскрывается программа последовательной литургической и дисциплинарной реформы: в кафедральном соборе за шесть лет прошло переподготовку почти все духовенство епархии, и сам Семашко признавал, что «Обучение правильному богослужению было настоящим оселком для испытания благонадежности духовенства»; органы и инструментальная музыка были упразднены, латинская утварь отправлена на монетный двор, а вместо училища для ставленников открыто дьячковское училище. Трогательный эпизод с семинаристами, по привычке пропевшими в Символе веры слова о Сыне и с радостью исправившимися, соседствует с откровенными описаниями методов управления. Особенно выразителен пространный фрагмент о Жировичах как идеальном месте реформы: уединенность местечка охраняла его от влияния иноверцев, а все жившие при монастыре находились на глазах у архиерея, так что, по словам Семашко, «Начальствующие имели все средства бдительного надзора и непосредственного влияния и действования на умы». Завершается статья цитатой из проповеди митрополита, в которой обновление Литовской Церкви сравнивается с избранием Вифлеемского вертепа и связывается не только с возвращением к вере отцов, но и с любовью к русскому племени и Отечеству.
Наибольший интерес для читателей нашего клуба, принадлежащих к традиции евангельских христиан-баптистов, представляет статья кандидата исторических наук В. В. Мищенко о политике Российской империи в борьбе с сектантством во второй половине XIX века, ибо именно в этот период и в этом правовом поле складывалось русское и украинское евангельское движение, а наши духовные предки, штундисты, баптисты и евангельские христиане, оказывались объектом той самой политики. Автор ставит задачу выяснить, кого государство и господствующая Церковь понимали под сектантами, и проследить эволюцию законодательства. Он начинает с описания конфессиональной иерархии империи, в которой Православие было господствующим исповеданием, инославные исповедания, включая протестантизм, терпимыми для подданных, принадлежавших к ним по происхождению, а старообрядчество и сектантство нетерпимыми. Заслуживает признания, что для определения секты автор привлекает формулу П. Ю. Мельникова, в которой прямо оговорено, что с позиции господствующей церкви каждая секта предстает еретической, но и каждая секта рассуждает аналогичным образом; эта симметрия задает трезвую исследовательскую дистанцию. Далее последовательно разобраны классификация 1842 года, составленная обер-прокурором Протасовым, где по степени вредности были распределены иудействующие, молокане, духоборы, хлысты, скопцы и различные толки беспоповцев, Уложение о наказаниях 1845 года, секретные комитеты 1853 и 1864 годов, предложение министра Валуева признать прежний взгляд на раскол несостоятельным и передать надзор гражданской власти, закон 1874 года о браках старообрядцев и закон 3 мая 1883 года о даровании раскольникам гражданских прав с последующими дополнениями. Важно, что автор не замалчивает репрессивную сторону дела: он называет К. П. Победоносцева главным вдохновителем гонений, признает, что обер-прокурор давил на губернаторов и прокуроров, добиваясь расширительного толкования законов, и допускал нарушения начал законности, а также приводит пример доноса, в котором поводом для подозрения служило то, что крестьяне не пьют водку и не держат свиней. Здесь же звучит единственное в статье прямое упоминание наших единоверцев: в ответ на требование о выселении один из губернаторов написал, что «Никакого преступления эти штундисты не сделали – живут они тихо, платят подати и потому пусть остаются». Статистика Е. Н. Тарновского, приведенная автором, показывает более чем двукратный рост числа дел о религиозных преступлениях между 1874–1885 и 1886–1893 годами, а в итоговых строках утверждается, что полная нетерпимость сменилась условной, ограниченной терпимостью, а репрессивные методы уступили место православной пропаганде.
Последняя статья выпуска, принадлежащая архимандриту Никодиму (Генералову), посвящена задачам церковно-исторической науки в трудах митрополита Филарета (Вахромеева) и переводит разговор из плоскости событий в плоскость богословия истории. Автор, опираясь на сборники статей и докладов покойного экзарха, реконструирует его историософию: не способ хозяйствования и не безличные силы, а нравственный выбор человека определяет ход истории, Синайский закон стал во Христе универсальным, а социальные катастрофы, от якобинского террора до тоталитарных режимов ХХ века, объясняются степенью отступления народов от евангельских заповедей. Митрополит Филарет высоко ценил Арнольда Тойнби как едва ли не единственного западного историка, признававшего религиозные движущие силы истории, но решительно отвергал его надежду на грядущую единую мировую религию, настаивая, что духовным универсализмом обладает лишь Библия, а идея слияния религий есть опаснейшее заблуждение времени. Ключевым методологическим понятием, вынесенным в ключевые слова статьи, становится конфессиональный объективизм: исследователь Церкви должен разделять веру тех, кого изучает, ибо, по мысли экзарха, святые сами идут навстречу единомысленному историку, а изучение прошлого есть опыт молитвенного общения с поколениями христиан. Вместе с тем автор приводит и уравновешивающие высказывания митрополита, предостерегавшего как от преувеличения исторической относительности, так и от опасности освятить исторически преходящее в жизни Церкви и утверждавшего, что «Исторический подход должен быть источником постоянной критической оценки как церковного прошлого, так и настоящего». Статья завершается перечнем белорусских подвижников, от Константина Острожского до Георгия Конисского и того же Иосифа Семашко, чьи образы, по словам экзарха, просияли благодаря трудам современных церковных историков, и тем самым замыкает композицию номера, вновь возвращая читателя к жировичскому покровителю журнала.
Если оценивать, кому этот небольшой выпуск может принести реальную пользу, то прежде всего следует назвать преподавателей и студентов церковной истории, изучающих историю Восточной Европы, поскольку статья Мироновича представляет собой сжатый, насыщенный ссылками на польскую и русскую историографию очерк, который может служить надежной отправной точкой для изучения средневековых униатских проектов и для понимания предыстории Брестской унии 1596 года. Статья Мищенко полезна историкам евангельского движения как удобная сводка правовых рамок, в которых действовали ранние русские и украинские баптисты, а также как иллюстрация того, как современный исследователь, работающий в среде, близкой к православной церковной науке, описывает эту эпоху. Пастырям и служителям из евангельской среды, особенно тем, кто несет служение в Беларуси или среди выходцев из нее, выпуск даст возможность увидеть, как сегодня формулирует свою историческую идентичность Белорусская Православная Церковь, чем она гордится и что считает угрозой для себя, а такое понимание необходимо для честного и уважительного диалога. Мемуар протоиерея Виталия Антоника будет интересен всем, кто изучает церковную жизнь в позднем СССР, а статья о митрополите Филарете поможет студентам богословия увидеть типично православную постановку вопроса о богословии истории и сопоставить ее с провиденциалистской традицией западной, в том числе протестантской, мысли от Августина до наших дней. Наконец, для нас как для участников клуба, живущих в диаспоре и нередко вынужденных объяснять свою историю соседям по Восточной Европе, этот номер служит полезным зеркалом, в котором видно, как взгляд со стороны православной академии описывает пространство, общее для наших церковных историй.
К несомненным достоинствам выпуска следует отнести прежде всего его стремление опираться на источники. Статья Мироновича содержит почти полсотни библиографических позиций, включая летописи, папские документы и классические работы Голубинского, Макария (Булгакова), Ходыницкого и Фиялека, а ее интерпретация унии как политического инструмента хорошо обоснована и созвучна выводам значительной части современной историографии, в том числе польской. Ценна и критическая работа автора с посланием Мисаила, показывающая, что исследователь не принимает на веру удобные для той или иной стороны документы. Статья Бубнова вводит в широкий оборот выразительные фрагменты «Записок» Семашко, которые малодоступны массовому читателю, и тем самым дает материал для самостоятельных суждений. Статья Мищенко подкупает сдержанностью тона: в ней нет полемических ярлыков, автор признает факт гонений, называет их инициаторов, приводит голос губернатора, защитившего штундистов, и тем самым оказывается корректнее многих публикаций, появлявшихся в постсоветской церковной печати о так называемых сектах. Отметим и то, что статья архимандрита Никодима сохраняет для читателя важную мысль митрополита Филарета о необходимости критической оценки церковного прошлого, которая могла бы стать лейтмотивом всего журнала. Наконец, мемуарный текст Антоника обладает редким для научного журнала литературным достоинством и человеческой теплотой, а его рассказы о нестяжательстве владыки Владимира способны назидать читателя любой конфессии.
Вместе с тем выпуск вызывает и ряд серьезных вопросов. Первый касается самой статьи о сектантстве, которую мы рассматриваем с особым вниманием. При всей корректности тона ее содержание обходит стороной именно те сюжеты, которые составляют сердцевину темы для истории евангельского движения. В статье нет упоминания закона 27 марта 1879 года, впервые давшего баптистам возможность легально совершать богослужение, хотя бы и с серьезными оговорками; нет ни слова о высылке В. А. Пашкова и запрете собраний его последователей в 1884 году, о ссылке В. Г. Павлова и других деятелей раннего баптизма, о постановлении Комитета министров 1894 года, объявившем штундизм особо вредной сектой и запретившем ее собрания, а ведь это, пожалуй, самый показательный акт репрессивной политики конца столетия. Штундисты появляются лишь однажды, в цитате из письма губернатора, тогда как все развернутое изложение сосредоточено на старообрядцах, хлыстах и скопцах. Тем самым понятие сектантства остается методологически непроясненным: под одним именем оказываются объединены и аскетические мистические общины, и общины, исповедовавшие библейскую веру и Никео-Константинопольский Символ веры, а вопрос о том, насколько корректна такая классификация с точки зрения самой истории догмата, не ставится. Еще более существенно, что итоговый вывод статьи расходится с ее собственными данными. Автор говорит об усилении религиозных преследований при Победоносцеве и приводит цифры, демонстрирующие рост числа дел более чем вдвое, но завершает работу утверждением, что репрессивные методы заменяются православной пропагандой; читатель вправе спросить, как эти положения соотносятся между собой. Наконец, в заключении употреблено понятие деструктивных религиозных объединений, которое принадлежит языку современного законодательства и религиоведческой полемики, а не правовой мысли XIX века, и его перенос в историческое исследование невольно сближает имперскую логику охраны единоверия с сегодняшними дискуссиями о так называемых сектах. Удивляет и то, что в статье для белорусского журнала нет ни одного примера из северо-западных губерний, хотя материал для этого существует. Источниковая база также узка: отсутствуют классические работы, специально посвященные истории русского сектантства и евангельского движения, и многие документы цитируются по вторичным изданиям, в том числе классификация Протасова приведена по энциклопедическому словарю.
Второй круг вопросов связан с соотношением конфессиональной позиции и критического метода в статьях об унии и о Семашко. Аннотация статьи Мироновича обещает вывод о негативных последствиях уний, к которым отнесены нарушение межконфессионального мира, латинизация и утрата идентичности, но сам текст обрывается на хронологической констатации, и обещанный анализ последствий так и не развернут, так что вывод остается декларацией. В изложении встречаются неточности, например, в контексте 1415 года упомянут папа Иоанн XXII, тогда как речь могла идти лишь об Иоанне XXIII, а Иван III назван царем. Статья Бубнова, в свою очередь, почти полностью доверяет «Запискам», которые, как признает сам автор, были написаны в ожидании непонимания и в значительной мере имели характер самооправдания. Ни государственная составляющая воссоединения, ни судьба несогласных с ним священников, ни голоса самих униатов в статье не звучат, а фразы о надзоре и испытании благонадежности, которые современный читатель воспринимает как свидетельство административного давления, приводятся без всякого комментария. Это особенно заметно, если сопоставить две соседние статьи: давление польско-литовских монархов на православных Миронович справедливо оценивает как принуждение, тогда как аналогичные по механике меры Российской империи в отношении униатов у Бубнова предстают делом отеческого попечения. Для евангельского читателя, чьи предки сами испытали действие государственной конфессиональной политики, этот двойной стандарт заметен особенно остро, и было бы желательно, чтобы журнал, провозгласивший целью объективный взгляд на церковный фактор в истории, рассматривал принуждение в делах веры единой меркой, кто бы ни был его субъектом.
Третий вопрос носит богословский характер и касается концепции конфессиональной объективности, изложенной в статье архимандрита Никодима. Идея, что исследователь должен быть единомыслен с героями своего исследования, содержит здравое зерно, ибо вера действительно открывает измерения прошлого, недоступные внешнему наблюдателю, и евангельские христиане хорошо понимают эту мысль применительно к чтению Писания. Однако, доведенная до логического конца, она исключает из подлинного понимания белорусской церковной истории историков иных исповеданий, а заключительные слова экзарха о недопустимости подменять традицию частными мнениями отдельных исследователей ставят под вопрос саму возможность научной дискуссии. Автор не пытается разрешить напряжение между этим принципом и процитированным им же требованием постоянной критической оценки церковного прошлого, а историософская схема, объясняющая национальные катастрофы степенью отступления народов от заповедей, при всей ее библейской основательности, требует большей осторожности, чтобы не превратиться в инструмент оценки чужих страданий. С библейской точки зрения, которую мы разделяем, суд Божий в истории реален, но Писание, от книги Иова до слов Господа о галилеянах и о башне Силоамской, предостерегает от прямолинейного прочтения исторических бедствий как непосредственного воздаяния. Наконец, следует сказать и о редакционной стороне издания: выпуск разнороден по жанрам и не снабжен обзорным вступлением, связывающим статьи между собой, в нем встречаются досадные опечатки, расхождения в страницах между русскими и английскими аннотациями, ошибочная дата издания «Записок» Семашко в библиографии и неверный год в образце цитирования последней статьи. Эти недочеты понятны для первого номера нового журнала, но они заметно снижают впечатление академической тщательности.
В целом первый номер «Белорусского церковно-исторического вестника» представляет собой честное свидетельство о том, как молодая белорусская православная церковная наука видит свое прошлое: через призму защиты Православия от унии и латинства, через благодарную память о своих архипастырях и через осмысление собственного опыта отношений с государством. Для участников нашего клуба он ценен не столько как источник окончательных ответов, сколько как приглашение к диалогу. Он показывает, что в православной академической среде возможен сдержанный и признающий факт гонений разговор о так называемом сектантстве, но одновременно напоминает, что история евангельского движения в Российской империи и на белорусских землях еще ждет своего полноценного и беспристрастного описания, в котором голос самих гонимых будет услышан наравне с голосом законодателя. Возможно, именно этот голос могли бы принести в общий разговор исследователи из нашей собственной традиции, и тогда провозглашенная редакцией цель объективного осмысления церковного фактора в истории стала бы общим делом христиан разных исповеданий.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!