Небольшая книга Игоря Белова «Вечность начинается здесь», вышедшая в 2011 году в киевском евангельском издательстве Кириченко (Brightstar Publishing, «Светлая звезда») тиражом в две тысячи экземпляров и распространявшаяся также через российский христианский оптовый центр, принадлежит к жанру, который в постсоветской евангельской среде стал в 2000-е годы едва ли не главным способом домашнего богословствования: это сборник коротких назидательных эссе, написанных, судя по оговоркам самого автора, первоначально как отдельные статьи для христианской периодики. Семнадцать текстов, каждый из которых предваряется авторским стихотворным эпиграфом и библейским или литературным изречением, объединены не систематическим замыслом, а общей интонацией и общим кругом забот. Чтобы понять эти заботы, надо вспомнить, в какой церковной ситуации писалась книга. Евангельские общины Украины и России к концу первого постсоветского двадцатилетия пережили и бурный рост, и харизматическое брожение с его ожиданием чудес на каждом шагу, и проповедь упрощённой веры с поднятой рукой и обещанием успеха, и столкновение консервативных общин с молодёжными церквями, и механическое перенесение американских программ и учебников на чужую почву, и, наконец, свойственное этой среде подозрительное отношение к «закону» вообще, унаследованное от государства, где всякий указ воспринимался как очередное насилие над человеком. Белов отвечает на все эти явления не трактатом, а живой беседой человека изнутри общины, который поёт в церкви собственные песни, руководил театром, готовит Рождественский концерт и моет полы в подъезде.
Главная проблема, которую автор пытается решить, обозначена уже в заглавии и раскрывается от первой страницы до последней: христианская жизнь в его понимании не есть ожидание будущего блаженства при равнодушии к настоящему, но то самое пространство, где вечность уже начинается и во многом определяется. Отсюда постоянная тема ответственности за мелочи, за мотивы, за слово, за молитву и за каждое повседневное действие, которое предстанет на Суде Христовом. Метод аргументации у Белова сознательно ненаучный. Он отказывается от проповеднического «Так говорит Господь» и пишет от первого лица, чтобы, как он объясняет, не звучать амбициозно; он строит рассуждение на бытовых аналогиях (завскладом, кондуктор в трамвае, ремень безопасности, пломба в зубе), на мысленных экспериментах, на коротких сценках с репликами персонажей и даже Самого Бога, на позднесоветских культурных цитатах от кота Леопольда до Черномырдина, а библейский текст использует чаще как отправную точку для размышления, чем как предмет внимательного толкования. Юмор и разговорность здесь не украшение, а способ снять с читателя защитную броню привычной «духовности».
Открывающее эссе «Не все тонкое рвется» задаёт мировоззренческую рамку всей книги. Отталкиваясь от популярной в фантастике идеи параллельных миров, автор видит в ней предчувствие духовной реальности, которая пронизывает видимый мир, оставаясь неощутимой для «грузной» человеческой мысли. Неизреченные воздыхания Духа из Рим. 8:26 неизреченны не потому, что Дух не умеет говорить, а потому, что ученик не способен понять; мысль первична по отношению к телу, а мысль Духа тоньше мысли человеческой. Семя, в котором заключена невидимая «идея» цветка, планеты, удерживаемые на невидимой нити закона-Логоса, явление воскресшего Христа ученикам, которое Белов толкует не как прохождение сквозь стену, а как «проявление» из иного мира, служат иллюстрациями единственного тезиса: невидимое реальнее видимого. Грехопадение разорвало богоосознание и самосознание, и материя «пришла к власти». Призыв эссе состоит в том, чтобы вернуться к живому переживанию Божьего присутствия, перестать суетиться и научиться слышать Бога в простых вещах, вплоть до вкуса яблока. Здесь же звучит фраза, которая для евангельского читателя станет первым поводом насторожиться: «Бог не Библия. Он неизмеримо больше ее. Можно знать всю Библию и не находить в ней ничего нового». Автор хочет, чтобы Писание стало «трамплином в небеса», и призывает не отгораживаться от Бога догматами и терминами; намерение понятно, но о его цене речь пойдёт ниже.
Второе эссе, «Маскарад несвободы», посвящено «добропорядочному» лицемерию, то есть маскам, которые человек надевает не из коварства, а из раболепства, страха или желания принадлежать к сообществу. Маска для Белова одновременно средство выживания и орудие самоубийства личности, а противоядием служит образ Христа, Который ни перед кем не заискивал и сохранил внутреннюю свободу и перед толпой, готовой побить камнями грешницу, и перед крестом. Автор рассказывает о собственном освобождении от власти чужих мнений как о процессе, а не о событии, и заканчивает притчей о придворном, у которого маска срослась с лицом. Третье и самое обширное эссе, «Управляющий в имении Божьем», разворачивает евангельскую тему домоправительства в развёрнутую аллегорию: жизнь человека есть имение с надписью «Не твое, а Хозяйское» над воротами, где есть дом Молитвы с Тайной комнатой и коридором постоянного хождения пред Богом, лаборатория Разума, оранжерея Эмоций, покосившийся небоскрёб Здоровья, банк Времени, гостиная Общения, кладовая Денег. Белов с юмором и подчас неожиданной трезвостью говорит об обжорстве как о самом распространённом грехе, который в церкви грехом даже не считают, о сне, физкультуре и «принципе субботы», о праведном гневе, который должен быть дозированным и смешанным со скорбью, о простоте как отсутствии лишнего и наличии необходимого. Венчает эссе раздел о «великих мелочах»: день, в котором каждое малое действие прожито перед Богом, превращается из смазанной полосы в чётку благословений, а Сам Христос, велевший собрать оставшиеся куски хлеба, показывает, что мелочей не бывает. Итоговая мысль эссе по существу формулирует замысел всей книги: автору не хочется на Суде «терять куски Вечности, которую мы во многом определяем здесь».
Следующая группа эссе обращена против пассивной «духовности». В статье «Не жди чуда — накличешь беду!» Белов полемизирует с тем, что он называет «чудесностью», то есть с постоянным ожиданием сверхъестественного вмешательства там, где человеку надлежит действовать самому: христианин молится о сапогах вместо того, чтобы заработать на них, о квартире вместо того, чтобы обзвонить объявления, о зубах вместо похода к дантисту. Все благие чудеса Писания, по наблюдению автора, были ответом на беду, а значит, желать постоянных чудес — значит, в сущности, желать бед; «аминь» в молитве не конец, а начало действия. Эссе «Мы с тобой одной крови!» обличает высокомерное разделение на верующих и неверующих, общее для обеих сторон, и напоминает, что все люди происходят от одного Адама. В эссе «Истина — в эгоизме» на примере диалога Моисея с Богом у горящего куста (Исх. 3–4) автор показывает, как человек нисходит по «уровням» отговорок, ссылаясь последовательно на Абсолют, на значимое большинство, на отсутствие возможностей и способностей, пока не признается в истинном мотиве: «пошли другого». Та же схема, по Белову, действует в церкви, когда личное «не хочу» или «мне не нравится» облекается в «Библия говорит» и «мне Господь сказал». Психологическая наблюдательность здесь бесспорна, хотя вывод о том, что забота о себе как первичный мотив в основе своей нормальна, сформулирован слишком размашисто.
Эссе «Блаженство невидения» строит популярную апологию веры как универсального способа познания: ребёнок верой узнаёт имена вещей, взрослый верой принимает научные сведения, а знание о трансцендентном вообще может прийти лишь через откровение, потому что о посмертии может рассказать только Тот, Кто живёт за его пределами. Фому, по мысли автора, Христос укорил не за желание удостовериться, а за категоричность. Эссе «Не хлебом единым» представляет собой самый смелый христологический опыт книги. Белов считает искушение в пустыне не менее судьбоносным, чем Гефсимания и Голгофа, и видит его суть не в нарушении какой-либо заповеди, а в соблазне выйти за пределы человеческой природы и проявить Божественную силу ради Себя. Если бы Иисус превратил камни в хлебы, рассуждает автор, Он утратил бы право представлять человечество на кресте. Отсюда проникновенная формула: «Иисус, терзаемый муками голода, не позволил Себе задействовать малюсенькую капельку Своей силы на вполне невинное чудо во имя Себя. Он отказался от этого во имя нас!» Пастырский вывод эссе таков: Бог не в чудесном изменении обстоятельств, а в нашем отношении к ним, сформированном словом, исходящим из Его уст.
Эссе «Во благо ли вымысел?» начинается с позиции «радикального правдолюбца», отвергающего ложь во спасение, и шаг за шагом её разрушает. Раав оправдана Писанием (Евр. 11:31); отец, пугающий трёхлетнюю дочь огнём из розетки, не грешит; в мысленном эксперименте, где сам дьявол требует выдать спрятанных на чердаке близких, автор решает солгать или, по его собственному эвфемизму, скормить мучителю вымысел. Затем следует расширение понятия неправды до медицины, искусства и притч, а кульминацией становится Голгофа, которую Белов называет Величайшей Несправедливостью, совершённой из милости, после чего делает вывод: если ради спасения можно поступить несправедливо из милости, то из той же милости можно и сказать неправду. Эссе «Этот "непостоянный" Бог» разбирает мнимое противоречие между «око за око» и «подставь другую щеку». Обе заповеди, по Белову, говорят о Божественной любви и о принципе «не навреди», только первая обращена прежде всего к потенциальному обидчику и сдерживает его страхом воздаяния, а вторая исключает саму мысль о вредительстве. Бог не был жёстче в Ветхом Завете и не стал мягче в Новом; правосудие сохраняет силу и для христиан (Рим. 13:4).
Эссе «"Я есмь", или Всему свое время» выводит из имени Божьего (Исх. 3:14; Ин. 8:58) учение о жизни в настоящем мгновении. Христос скорбит у гроба Лазаря за секунду до воскрешения, радуется на Тайной вечере за несколько часов до мук и не утешается в Гефсимании ни прошлым, ни будущим; так и христианину надлежит плакать и смеяться вовремя. Эссе «"А других страхом спасайте..."» обращено против «легкого Евангелия», обещающего спасение и успех без покаяния, и против беспечности людей, рассчитывающих на «Суд наград» как на благотворительную вечеринку. Опираясь на 2 Кор. 5:10 и 1 Кор. 3:14–15, автор рисует драматическую сценку Суда, на котором человек сначала слышит приговор, затем заступничество Адвоката и лишь потом получает награду, и признаётся, что такая перспектива реально помогает ему в борьбе с искушениями. Однако именно здесь, объясняя, почему всякий грех будет выжжен огнём на Суде, автор пишет: «Но ведь это просто метафора! Мои грехи нельзя отделить от меня и положить на кого-то, как мешок на грузчика». Эссе заканчивается признанием, что на одной любви к Богу человеку не продержаться и нужен ещё страх Божий.
Эссе «Необходимая обязанность твоя» открывается вымышленным фрагментом «Писания», которое мы могли бы читать, если бы Адам не согрешил: человечество разрастается в Едемскую цивилизацию, Сын Божий рождается от девы и становится Главой «Богочеловечества», а история завершается вхождением в непосредственное присутствие Божье. Отсюда тезис о том, что призвание человека есть возвещение совершенств Божьих (1 Пет. 2:9), а грехопадение лишь прибавило к этому возвещению весть о кресте. Автор пишет, что с точки зрения Божьего замысла история человечества «начиная от грехопадения и заканчивая Страшным Судом, является нелепым вывихом», а крест с точки зрения вечности есть «одно из многих» свидетельств любви. На этом основании Белов расширяет понятие благовестия до всякого доброго дела, различает «евангелиста», который жнёт словом, и «возвещателя», который годами сеет делом среди ближних, и вводит удачное понятие «молитвы содействия», противопоставленной «лукавым» молитвам, когда христианин перекладывает на Бога то, что может сделать сам. История о том, как во время молитвы о пострадавшей от кражи пенсионерке община услышала: «Скиньтесь», относится к лучшим страницам книги.
Эссе «Время быть учителями!» исходит из Евр. 5:12 и утверждает, что каждый христианин призван стать учителем-служителем. Пять характеристик служения автор раскрывает последовательно: добровольность как осознанное принятие Божьей воли, обязательность как свободно взятое на себя бремя (здесь Белов резко критикует молодёжные общины, где лидер может не прийти на богослужение просто потому, что в общине царит свобода), бескорыстность, регулярность и насущность. Особенно ценны его размышления о «соломенных» служениях, которые продолжают существовать по инерции, как американский учебник, который целый год «изучали» только лидеры и пастор, и ссылка на Сковороду: «Нужность не трудна, трудность не нужна». Эссе «Каждодневный детоводитель ко Христу» направлено против антиномистской субкультуры, отвергающей Ветхий Завет. Белов объясняет её психологические корни, напоминает, что Христос учил исключительно на основании «закона и пророков», показывает, что Павел боролся не с законом, а с его законническим употреблением, и доказывает, что нравственный закон остаётся для христианина конкретным определением любви. Закон для него не одноразовая ступень, а «детоводитель», который ежедневно обличает и возвращает к покаянию.
Предпоследнее эссе, «Как непросто быть добрым», соединяет три темы. Первая касается ложного смирения тех, кто на благодарность отвечает: «Это не я, это Господь». Белов видит в этом скрытую неуверенность и даже гордыню, ибо человек заранее приписывает своему делу печать Божьего одобрения, и формулирует: «Отделяя свое имя от своих действий, мы прославляем не Бога, а анонимность». Вторая тема касается ответственности за добрые дела, которые могут обернуться злом; примеры апостола Петра, отговаривавшего Христа от креста, и Ивана Грозного, постившегося и молившегося, служат предостережением против ревности не по рассуждению. Третья тема утверждает, что в любом совместном деле целью являются люди и отношения во Христе, а не эффективность, и что «пораженья от победы» христианин сам отличать не должен. Завершает книгу краткое эссе «Религия не опиум, а... судьба?», обращённое к неверующим: человек по природе религиозен, всякий поклоняется какому-либо абсолюту, и если миллиарды людей так похожи в этой жажде, не вернее ли предположить у них общего Отца? Книга обрывается шутливой репликой о собаках, которые будто бы как-то религиозны по отношению к человеку.
Кому адресован этот труд и какую пользу он может принести? Наибольшую ценность книга имеет для рядовых членов евангельских общин, прежде всего для молодёжи и тех, кто недавно пришёл в церковь: короткие главы легко читаются по одной, юмор снимает дистанцию, а темы (лицемерие, лень под видом веры, ложное смирение, презрение к неверующим, отношение к закону, здоровье и время) взяты из реальной церковной жизни. Для молодёжных лидеров и руководителей малых групп эссе могут стать хорошим поводом к обсуждению, особенно если ведущий готов не только соглашаться с автором, но и спорить с ним. Пастырям книга будет полезна как зеркало: в ней узнаваемо описаны болезни общин, мёртвые служения, «лукавые» молитвы, конфликты поколений и злоупотребление фразой «мне Господь сказал». Студенты богословия найдут здесь мало нового с точки зрения учения, но могут использовать книгу как удобный материал для упражнения в богословской критике популярного благочестия. Читателю, ищущему систематических интеллектуальных ответов, книга будет недостаточна.
Сильные стороны труда несомненны. Прежде всего, это редкое для назидательной литературы сочетание искренности и трезвости: Белов не льстит своей аудитории и не обещает лёгких путей, а настойчиво возвращает христианина к ответственности за собственные мотивы, слова и дела. Его полемика с «чудесностью» и с «легким Евангелием» точно попадает в болевые точки постсоветского евангельского движения, а понятие «молитвы содействия» является удачным пастырским изобретением, которое способно изменить практику целой общины. Глава о законе как каждодневном детоводителе даёт простое, но верное по существу изложение того, что в Реформации называли третьим употреблением закона, и служит здоровым противоядием против антиномизма; глава об «око за око» убедительно защищает единство Заветов против бытового маркионизма. Христологическое эссе о хлебах, при всех оговорках, привлекает внимание к подлинному человечеству Христа и к реальности Его искушения (Евр. 4:15), которую благочестивое воображение склонно растворять в Его божестве. Наконец, стиль Белова, живой, ироничный, насыщенный узнаваемыми образами, делает книгу доступной для тех, кто никогда не открыл бы богословского трактата.
Вместе с тем у книги есть серьёзные слабые места, и для евангельского богословского клуба их необходимо назвать прямо. Первое из них касается экзегезы. Белов часто строит богословское рассуждение не на смысле текста, а на впечатлении от него. Имя «Я есмь» в Исх. 3:14 говорит о самобытии и верности Бога завету, а не о психологическом преимуществе жизни в настоящем мгновении, и вывод о том, что вся вечность ничто по сравнению с мигом настоящего, трудно примирить ни с этим текстом, ни с апостольским утешением будущей славой (Рим. 8:18; 1 Фес. 4:18), ни с заглавием самой книги. Толкование Мф. 5:40 как заповеди о двойной компенсации обиженному переворачивает смысл слов Христа, говорящих о добровольной уступке того, с кем судятся. Lex talionis в Законе обращён прежде всего к судьям, а не к частным лицам, и автор, верно чувствуя это, всё же не проводит различия ясно. Эпиграф из К. С. Льюиса о чуде как нарушении законов мироздания плохо передаёт мысль Льюиса, который в «Чудесах» как раз настаивал, что чудо не отменяет законов природы, а вводит в систему новое событие. В книге немало неточных ссылок: переход через море отнесён к Исх. 17, воскрешение Лазаря к Ин. 12, утверждение закона верою к Рим. 3:3 вместо 3:31. Для популярной книги это мелочи, но они показывают, что Писание здесь скорее вдохновляет автора, чем дисциплинирует его мысль.
Важнее доктринальные неточности, которые в нескольких местах выходят за пределы простительной смелости. Противопоставление Бога и Библии и призыв не «отгораживаться» догматами легко прочитываются как ослабление принципа достаточности Писания: евангельское богословие исповедует, что Бог неизмеримо больше книги, но что Он говорит через неё, и что встреча с Ним за пределами Слова должна поверяться Словом. Утверждение, что перенесение грехов на Христа есть «просто метафора», прямо расходится с языком Ис. 53:6, 2 Кор. 5:21 и 1 Пет. 2:24 и с учением о заместительном искуплении, которое разделяют и арминиане, и кальвинисты; более того, оно противоречит сценке самого автора, где Адвокат говорит, что заплатил за каждый грех Своей жизнью. Мысль о том, что окончательное очищение от греха совершится огнём на Суде, «по моему добровольному согласию», опасно сближается с идеей чистилища и смешивает испытание дел в 1 Кор. 3 с очищением личности. Для премилленаристского читателя заметно и то, что Белов не различает судилище Христово для верующих и суд «Виновен! Достоин геенны огненной», то есть сливает в одну картину то, что Писание разводит. Не менее проблематично утверждение, что крест есть лишь одно из многих свидетельств любви, тогда как Писание видит в Агнце закланном средоточие вечной хвалы (Откр. 5:9–12) и предмет апостольской проповеди, кроме которого Павел ничего не хотел знать (1 Кор. 2:2). Рассуждение о том, что Бог действует в мире только через людей, а седьмой день творения стал выходным от чудес, уводит синергизм, вполне законный в арминианской сотериологии, в сторону почти деистической картины мира, которая плохо согласуется с Деяниями апостолов. Наконец, христология искушения колеблется: автор сначала говорит, что у Христа должна была быть «возможность» поддаться, затем, что согрешить Он не мог, а потом, что сотворённое ради Себя чудо лишило бы Его человечества, хотя Евангелия показывают Иисуса, творившего чудеса и остававшегося человеком.
Третья группа критических замечаний касается отсутствия систематичности и внутренних противоречий, неизбежных для собрания отдельно написанных статей, но не снятых при составлении книги. Детскость, жизнь в преддверии сказки и мистическое видение мира прославляются в одних эссе, а в других автор призывает верить в сказки и повзрослеть и упрекает христиан, застрявших в детских садах христианского мира. Эпиграф к эссе об «око за око» гласит, что любовь не может быть без справедливости, тогда как предшествующее эссе строит этику лжи на тезисе о милости, отменяющей справедливость, и называет Голгофу несправедливостью, хотя Павел видит в кресте именно явление правды Божьей (Рим. 3:25–26). Тезис о том, что единственное мировоззренческое отличие христиан от нехристиан есть вера в загробную жизнь, игнорирует возрождение, оправдание и само исповедание Христа. Понятие «Богочеловечества», заимствованное у Владимира Соловьёва, используется без всякой рефлексии и в разных главах означает разное. Призыв к тому, чтобы каждый христианин стал учителем, требует оговорки в свете Иак. 3:1, которое автор сам цитировал несколькими главами раньше. А то, что сборник обрывается шуткой без итогового синтеза, оставляет читателя без того связующего вывода, который заглавие книги, казалось бы, обещает.
При всём этом было бы несправедливо судить «Вечность начинается здесь» по меркам догматического сочинения: книга не претендует на систему, и её автор честно называет свои мысли личным пониманием, которым хочет поделиться по-братски. Её подлинное достоинство заключается в том, что она будит совесть, разрушает самооправдания и возвращает читателя к ответственному, деятельному и радостному христианству в самых будничных его проявлениях. Читать её лучше всего так, как читают хорошего собеседника, с которым во многом соглашаешься и в чём-то решительно споришь: принимая её пастырскую мудрость о мелочах, о молитве содействия, о законе и о ложном смирении, и одновременно проверяя её богословские смелости тем самым Писанием, которое автор, по его собственным словам, хотел сделать для нас трамплином в небеса.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!