Беляев - Христианские древности - введение в сравнительное изучение

Книга Леонида Андреевича Беляева «Христианские древности: введение в сравнительное изучение» принадлежит к тем редким трудам, которые возникают на сломе эпох и потому несут на себе отпечаток сразу двух интеллектуальных миров. Автор, один из ведущих отечественных специалистов по археологии средневековой Руси и прежде всего Москвы, сотрудник Института археологии РАН, писал её во второй половине 1990-х годов, когда после семи десятилетий принудительного молчания в России заново открывалась сама возможность говорить о церковных памятниках как о предмете науки, а не идеологической борьбы. Первое издание вышло в 2000 году, а петербургское издание «Алетейи» 2017 года в серии «Новая Византийская библиотека» воспроизводит его без переработки; автор честно предупреждает, что не исправлены даже многочисленные опечатки. Читателя, таким образом, ждёт не новейшая сводка, а уже ставшая классической попытка заново построить в русской науке дисциплину, которую дореволюционная Россия называла церковной археологией, а советская предпочла не называть вовсе. Сам Беляев скромно характеризует книгу как пособие и даже как своего рода большую «записную книжку», составленную из рефератов обобщающих трудов, где собственная позиция выражается прежде всего отбором материала и краткими ремарками. Однако за этой скромностью скрывается вполне определённая и смелая программа, которая и составляет главный интерес книги для богословски мыслящего читателя.

Программа эта заключается в том, чтобы изучать христианские древности как единое поле, не разделённое ни географическими, ни хронологическими, ни прежде всего конфессиональными перегородками. Автор определяет свою дисциплину как область на стыке археологии, истории религии и Церкви и истории искусства, задача которой состоит в собирании и источниковедческой обработке материальных объектов ради реконструкции религиозной жизни общества; к таким объектам относятся здания, утварь, погребения и личные предметы благочестия. Термин «христианская археология», традиционно ограниченный эпохой с I по VIII век, представляется ему слишком узким, а «церковная археология» в русском употреблении XIX века была преимущественно историко-литургической дисциплиной; поэтому выбран нейтральный термин «христианские древности». Главный методологический тезис Введения сформулирован с полемической остротой: «Не может быть специальной „конфессиональной“ истории христианских древностей, как не бывает отдельной „православной математики“ или „католической географии“». Подход книги, по словам автора, не имеет ничего общего с церковной апологетикой, а христианство рассматривается, вслед за С. С. Аверинцевым, как один из равноправных компонентов исторической культуры. Именно здесь, однако, возникает парадокс, который Беляев не скрывает, а превращает в композиционный принцип: наука, не имеющая права быть конфессиональной, исторически всегда таковой была. «Конфессия смотрится в „зеркало истории“ и видит в нем, естественно, самое себя», замечает автор, и эта формула становится ключом ко всей книге. Католическая школа совершила гигантскую собирательскую работу, но склонна была видеть в памятниках образ Церкви, единой и неделимой с самого начала; протестантская наука, по выражению автора, создала своего рода археологию инакомыслия, обратившись к критике источника и к неортодоксальным течениям; русская же школа, условно православная, но во многом формировавшаяся как светская, стояла как бы над схваткой, сделав решающий шаг в сторону изучения средневековья, хотя и плохо зная Запад. У каждой школы оказались свои базовые территории, и именно это распределение предопределяет маршрут книги, которую автор называет итинерарием, путеводителем не столько по святым местам, сколько по истории и методам их исследования.

Маршрут этот начинается с Палестины, и первая глава, «Палестинский пролог», задаёт тон всему последующему изложению. Беляев начинает с антропологического наблюдения о «жажде причастности», о желании, подобно апостолу Фоме, увидеть и осязать, которое породило культ святых мест, мощей и реликвий, призванных подтвердить слово, в которое верили. Архетипом этого стремления становится христианизация Палестины при Константине и раскопки царицы Елены 326 года, а «Жизнь Константина» Евсевия автор с лёгкой иронией называет первым в мире полевым отчётом по христианской археологии. Центральная часть главы посвящена так называемой гипотезе Багатти и Тесты, францисканских учёных, утверждавших существование в Палестине организованной иудео-христианской церкви, непрерывная память которой обеспечивала бы подлинность святых мест и позволяла удревнить христианскую иконографию на два с половиной столетия. Вслед за Джоан Тэйлор автор показывает, как эти аргументы рушатся один за другим: знаки на оссуариях, принятые за кресты, оказываются метками для подгонки крышек, стелы из Хирбет Килкиш, по всей видимости, подделаны, а культ пещер до IV века не засвидетельствован ни одним надёжным случаем. Не менее строго разобрана сакральная топография Иерусалима. Храм Гроба Господня занял место древней каменоломни, превратившейся к началу новой эры в загородный сад с гробницами; Адриан поставил здесь храм Венеры, а совмещение этого участка с местом Распятия, по мнению исследователей, принадлежит эпохе Константина. Почитание скалы Кальварии как точного места Распятия достоверно известно лишь с V–VI веков, а название Голгофы, первоначально обозначавшее целый пригородный район, затем закрепилось за небольшим скальным выступом. Так же критически рассмотрены Назарет, Капернаум с его «домом Петра», гробница Богородицы, Мамре и Вифлеем, причём общая схема, которую предлагает автор, состоит в последовательности иудейской, языческой и христианской стадий освоения сакральных мест, а не в непрерывной христианской памяти.

Вторая глава переносит читателя в Рим, где, по мысли автора, и родилась дисциплина как таковая: история христианских древностей, говорит он, есть дитя эпохи гуманизма, а после Реформации она стала орудием апологии. Открытие подземного Рима в 1578 году и труд Антонио Бозио знаменуют рождение метода, при котором находки толкуются в свете текстов. Беляев не скрывает теневых сторон контрреформационной эпохи, когда катакомбы превратились в рудник мощей на экспорт, а надписи подделывались ради конфессиональной правоты. Сердцем главы становится фигура Джованни Баттисты де Росси, отца христианской археологии, открывшего «кладбище пап» и доказавшего, что катакомбы были кладбищами, а не убежищами, и что христиане отнюдь не были одной лишь беднотой. Автор показывает, что при всех его достижениях деятельность возглавленного им направления «несла в себе зерна глубокого внутреннего конфликта между долгом верующего и долгом ученого»; характерно, что сомнения в подлинности некоторых мощей де Росси так и не решился опубликовать. Эта тема конфликта веры и научной честности, проходящая через всю книгу, особенно важна для читателя-христианина, поскольку она ставит перед ним вопрос не о противостоянии веры и разума, а о том, как верующий исследователь может оставаться правдивым перед лицом неудобных фактов. Далее следует рассказ о французской колониальной археологии в Северной Африке, где кардинал Лавижери охотился за надписями в ущерб стратиграфии, и об «эпохе коренных перемен», связанной с именем Штайгера, применившего к катакомбам стратиграфический метод и показавшего, что большинство их относится к IV веку, а до конца II века катакомб не было вовсе. Особое место занимает Дура-Европос, где был открыт дом собраний, domus ecclesiae, с баптистерием и росписями середины III века, который автор называет древнейшей из известных церквей и отправной точкой истории христианских культовых зданий.

Третья глава, остроумно озаглавленная «Церковные древности „диссидентов“», строится на наблюдении, что католики как бы присвоили Петра и Рим, тогда как протестантам досталось Восточное Средиземноморье апостола Павла. Именно здесь возникает библейская археология, которая, по словам Беляева, складывалась скорее как протестантская дисциплина, поскольку её пионеры стремились проверить и тем самым укрепить основания Священного Писания. Фигура Уильяма Рамсея, считавшего Луку великим историком, описана с уважением, но и с характерной сдержанностью: «Метод Рамсея и его последователей был прежде всего иллюстративным». Автор признаёт, что сотни памятников и надписей локализовали забытые Антиохию Писидийскую, Иконию, Листру и Дервию и восстановили путь Павла и Варнавы, а дельфийская надпись с рескриптом Клавдия проконсулу Галлиону и коринфская надпись эдила Эраста действительно важны для хронологии и топографии апостольской эпохи; вместе с тем он настаивает, что строго археологически невозможно установить, побывал ли Павел во всех описанных местах. В той же главе рассказано об эпитафии Аверкия Иерапольского конца II века, самой ранней идентифицированной христианской надписи, свидетельствующей о единстве церковной жизни от Евфрата до Рима, о фригийских надписях «христиане — христианам», о донатистской Африке, о коптском и нубийском христианстве, где церковная структура дожила до XVI века, и о несторианской миссии в Китае, засвидетельствованной Сианьфуской стелой 781 года. Вывод главы, однако, уводит в сторону, которую евангельский читатель не сможет принять без возражений: неортодоксальные направления, по мнению автора, и были той средой, из которой складывалась жизнь христианства первых веков.

Четвёртая глава, «Методы, гипотезы и факты», представляет собой методологическое ядро первой половины книги. Беляев показывает, что римская школа изначально была одной из дисциплин католической теологии и формировалась в борьбе с рационализмом, а её представители, подобно Луи Дюшену, видели в научной работе форму служения Богу, что снимало внутренний конфликт, но вело к известной ограниченности критики догмой. Протестантская критика, изложенная главным образом по Грейдону Снайдеру, указала на «иерархию источников», при которой сначала по текстам создавался литературный портрет ранней Церкви, а затем в него встраивался археологический материал, причём предполагалось, что тексты достоверны, говорят единым голосом и отражают веру масс. Против этого выдвигается тезис о материальной неразличимости ранних христиан: по словам автора, древности с несомненным христианским отпечатком выделяются из позднеантичного окружения не ранее 180-х годов, а универсальные христианские структуры появляются лишь с эпохи Константина. Отсюда требование Штайгера, чтобы датировка предшествовала интерпретации, и контекстуальный метод боннской школы. Подробно разобраны раскопки под собором святого Петра 1940–1949 годов, которые автор считает одним из последних приступов конфессионального подхода: найдены языческое кладбище и эдикула около 160 года, известная как «трофей Гая», однако кости не были с уверенностью определены, а заявление Пия XII сделало критическую работу над источниками невозможной для католических учёных; итоговый вывод автора состоит в том, что почитание апостола засвидетельствовано с конца II века или позже. Завершает главу «Действо о Базилике и Мартирии», изящная стилизация, в которой излагается спор Андре Грабара, выводившего центрические храмы из мавзолеев и культа мучеников, и Уорд-Перкинса, предлагавшего исходить из презумпции новизны христианства как формообразующей религии. Общий итог эпохи великих дискуссий формулируется так: христианство захватило жизнь древнего общества шире и глубже, чем следует из текстов.

Пятая глава открывает «византийскую» половину книги и посвящена русской науке на христианском Востоке. Здесь Беляев, пожалуй, наиболее оригинален, поскольку вводит в оборот материал, практически недоступный западному читателю и малоизвестный русскому: историю коллекционирования, деятельность архимандрита Порфирия (Успенского), создание «Византийского временника», работу Русского археологического института в Константинополе с 1894 по 1914 год, роль Духовной миссии и Императорского Православного Палестинского общества в споре о святых местах. Особенно интересен рассказ о раскопках 1883 года на Русском месте в Иерусалиме под руководством архимандрита Антонина (Капустина) и архитектора Конрада Шика, открывших пропилеи константиновского Мартириона и, по оценке автора, доказавших, что Голгофа и базилика IV века лежали вне древней городской стены и вошли в город лишь после строительства стены Адриана. Автор при этом не скрывает, что находка тут же была включена в систему святынь как «порог Судных врат», хотя Н. П. Кондаков указывал на недостаточную обоснованность такой атрибуции. Далее следуют Кондаков с его призывом изучать Святую землю методами общей истории искусства, кружок его учеников, Я. И. Смирнов с требованием строить выводы прежде всего на вещественных памятниках, трагическая судьба византинистики в 1920–1930-е годы, когда она стала идеологическим жупелом, и её возвращение после войны. Завершают главу Херсонес с легендой о крещении Владимира, пещерные монастыри Крыма, Кавказ и Средняя Азия, где несторианские надгробные гальки-кайраки Семиречья, датируемые с конца VIII до середины XIV века, свидетельствуют о долгом существовании восточного христианства в степи, пока его не поглотили ислам в долинах и шаманизм в горах.

Шестая глава, «Открытие Византии», объясняет, почему Константинополь, в отличие от Рима, не стал заповедником церковных древностей: город был молод, лишён катакомб и древнейших мучеников, а после 1453 года его памятники стали почти недоступны, так что из более чем пятисот храмов и монастырей уцелело менее десятой части. Беляев прослеживает историю исследований от интереса держав к османскому наследству и пожаров 1908–1912 годов до раскопок у Святой Софии и открытия её мозаик после превращения собора в музей. Яркий пример литургической археологии даёт перестройка дворца Антиоха в церковь святой Евфимии, где апсида была устроена в нише, точнее ориентированной на восток, что позволяет судить об устоявшейся к VI веку восточной ориентации храма. Две «ключевые руины», храм святого Полиевкта аристократки Юлианы Аникии, задуманный как вызов Юстиниану, и Апостолейон, мавзолей Константина, известный только по описаниям, позволяют автору показать и богатство, и гипотетичность византийской археологии. Богословски наиболее насыщен раздел о реликвиях, где Константинополь предстаёт городом, которому, чтобы стать священным, пришлось ввозить мощи, а императоры названы охотниками за святынями. Автор ставит почитание мощей и поминальный культ в основание внешних форм христианства и показывает, что именно вера в воскресение перенесла кладбища внутрь городов, поскольку умершие были для христиан лишь уснувшими. Его формулировка здесь звучит почти как богословское суждение: «Мощи не были для христиан просто фрагментами плоти, это были знаки победы над смертью, материализованное подтверждение верности избранного пути, которые следовало распространить как можно шире, „заполняя ими мир и тем следуя божественному предначертанию“». Провинциальный обзор главы охватывает Болгарию и Македонию с особой ролью русских учёных, Грецию с её тремя сотнями раннехристианских базилик, Каппадокию, Эфес, Герасу, где синагога была превращена в церковь, «мёртвые города» Сирии, где слабо выраженная иерархия пространства ранних храмов напоминает о «демократических» формах древней литургии, и Палестину с мозаичными картами Мадебы и Маина.

Седьмая глава обращается к Франции, Германии и Италии и открывается важной мыслью о том, что новая наука увидела в христианстве механизм сохранения и передачи культуры от античности к средневековью. Французская школа, в отличие от итальянской, начиналась не с могил мучеников и пап, а с погребений королей и массовых могильников, поскольку у варварских народов христианизация лучше всего отражается в погребальном обряде вождя; здесь разобраны находка гробницы Хильдерика в Турне в 1653 году, ненадёжные атрибуции «Арнегунды» в Сен-Дени и могилы Хлодвига, деятельность мавристов и болландистов, разрушения революционной эпохи и стилевая реставрация Виолле-ле-Дюка. Автор формулирует здесь одну из сквозных идей второй половины книги: эпохи отрицания и разрушения впервые ставят народ лицом к лицу с его материализованным прошлым. Германский раздел посвящён прежде всего проблеме различения язычества и христианства в погребениях и приходит к трезвому выводу, что ни ориентация могилы, ни инвентарь, ни отдельные символы сами по себе не определяют вероисповедания, тогда как надёжным критерием служит лишь топографическая связь кладбища с церковью; суеверные практики, кстати, обнаруживаются даже на протестантских кладбищах Нового времени. Здесь же поэтапно прослежено происхождение крипт из обходов к гробнице святого. Итальянский раздел противопоставляет «северную», приходскую, и «южную», епископальную, модели церковной топографии, показывая, как епископальные комплексы постепенно заменили собою форум. Для читателя, интересующегося экклезиологией домашних общин, особенно ценно скептическое замечание автора о римских «титулах»: из двадцати пяти известных по источникам титулов археологически обеспечены не более девяти, а наиболее убедительными остаются случаи Сан-Клементе и Санти-Джованни-э-Паоло.

Восьмая глава, посвящённая Британии, содержит, быть может, самый неожиданный для православного по происхождению автора тезис: церковная археология лучше всего развилась именно в странах, порвавших с католицизмом, потому что монастыри, заброшенные после диссолюции при Генрихе VIII, стали доступны для изучения. Беляев подробно описывает диссолюцию как своеобразный способ формирования археологических объектов, от протоколов Кромвеля и разрушения раки святого Свитина до печей для переплавки свинца с монастырских кровель, и не скрывает морального осуждения равнодушия к покойным и неприкрытой жажды наживы, проводя параллели с секуляризацией Екатерины II и советским разрушением храмов. Вместе с тем он признаёт, что в момент диссолюции был снят покров святости, открыв дорогу не только вандализму, но и любопытству историков и архитекторов. Далее следуют антиквары Кэмден, Дагдейл, переписывавшийся с болландистами через конфессиональную границу, Стьюкли, врач и затем викарий, и, наконец, революция 1970–1980-х годов, когда в Англии сложилась археология действующих храмов, встроенная Англиканской церковью в собственное законодательство. Автор отмечает, что ранние английские приходы выросли из домашних церквей, и даже упоминает исследования ранней баптистской капеллы в Гудшоу в Ланкашире, что для нашего клуба является маленьким, но приятным знаком того, что и нонконформистское наследие стало предметом серьёзной науки.

Девятая и десятая главы возвращают читателя в Россию. Тезис девятой главы состоит в том, что до середины XIX века изучение древностей в России было почти неотделимо от богослужения, просвещения и полемики со старообрядцами, сектантами и инославными, а затем и от политики. Автор показывает, как межконфессиональная борьба пробуждала интерес к древностям, от Петра Могилы, восстанавливавшего Десятинную церковь, до старообрядцев, ставших в ходе полемики вокруг никоновской справы большими знатоками старины, и как в николаевскую эпоху, при митрополите Филарете и Погодине, сложился религиозный историзм, при котором не только в староверческой, но и в государственной церкви древность стала синонимом истинности. Беляев выделяет четыре позиции по отношению к церковным древностям, скептико-нигилистическую, конфессиональную, государственную и научно-аналитическую, и с тревогой замечает, что две средние в наши дни стремительно набирают силу, вступая в конфликт с научной. Оценка советского периода написана взвешенно: с одной стороны, разрушение храмов, гибель и эмиграция учёных, переименование археологии в историю материальной культуры, с другой стороны, своды надписей, новгородские раскопки и переписанная заново история домонгольского зодчества. Итог этой двойственности выражен формулой, которая, на наш взгляд, принадлежит к самым глубоким в книге: «Вынужденный отказ от рассмотрения церковных древностей в контексте Священного Писания, святоотеческой литературы, литургики и пр. — породил „смысловой голод“, который удовлетворялся за счёт самых неожиданных интерпретационных подходов». Десятая глава, «Археология церковной архитектуры», прослеживает путь от раскопок Десятинной церкви митрополитом Евгением (Болховитиновым) в 1820-е годы через мистико-масонские поиски древнего знания, политизированную археологию Западного края и деятельность архитекторов-реставраторов к сложившейся к 1914 году методической системе и к советскому парадоксу, когда храмы, выпав из литургической жизни, стали доступны науке, но были поняты почти исключительно как объекты строительной техники. Заключение честно перечисляет пробелы, в том числе Центральную Европу и сознательно опущенную Москву, и признаёт, что перед читателем пока не карта страны христианских древностей, а лишь абрис её берегов.

Обращаясь к вопросу об адресате книги, следует прежде всего сказать, что она будет бесценна для студентов и преподавателей церковной истории, которым на русском языке практически негде найти столь широкую сравнительную панораму изучения христианских памятников от Палестины до Британии и от Рима до Семиречья. Для библеистов первые четыре главы представляют собой трезвое введение в то, что археология может и чего не может сказать о новозаветной эпохе: читатель узнает о надписях Галлиона и Эраста, о топографии Голгофы и Гроба Господня, о маршрутах Павла в Малой Азии, но одновременно получит прививку против наивной «археологической апологетики», которая, стремясь доказать слишком многое, в итоге подрывает доверие к самому свидетельству. Пастырям и проповедникам книга полезна тем, что учит осторожности в использовании святых мест и реликвий как иллюстраций проповеди: различие между историческим событием, засвидетельствованным Писанием, и поздней локализацией этого события паломнической традицией здесь проведено с образцовой ясностью. Историкам Церкви, интересующимся экклезиологией, будут ценны материалы о Дура-Европосе, о римских титулах, о происхождении приходов из домашних церквей, о развитии храмовой архитектуры от дома собраний к базилике и мартирию, о восточной ориентации храма и о влиянии почитания мощей на устройство алтаря и крипты. Наконец, специалисты по истории русской науки и русского православия найдут здесь уникальный материал о Русском археологическом институте, Палестинском обществе, судьбе византинистики в СССР и о том, как церковная археология в России то служила полемике и политике, то подавлялась государственным атеизмом. Мирянину, ищущему интеллектуальных ответов, книга будет трудна: она насыщена именами, датами и отсылками, а порой превращается в перечень учреждений и библиографических указаний, однако терпеливый читатель будет вознаграждён пониманием того, как формировалась видимая, материальная оболочка христианской веры.

Среди сильных сторон труда прежде всего следует назвать саму сравнительную перспективу, позволяющую увидеть католическую, протестантскую и русскую традиции изучения как части единого научного процесса, каждая со своими достижениями и слабостями. Аналогов такому охвату в русскоязычной литературе по-прежнему нет. Не менее ценна методологическая трезвость автора: разоблачение натяжек конфессионального подхода в случаях гипотезы Багатти и Тесты, назаретской «купели», оказавшейся отстойником винодавильни, почитавшейся четырнадцатилетней мученицы Сальсы из Типасы, оказавшейся шестидесятичетырёхлетней матроной, или саркофага в Мирах Ликийских, объявленного гробницей святого Николая, но датируемого II веком, учит читателя той интеллектуальной честности, которая для евангельского христианина, исповедующего авторитет Писания, а не предания, особенно созвучна. Ясно поставлена проблема иерархии источников и требование, чтобы датировка предшествовала интерпретации, и это требование полезно не только археологам, но и всякому, кто работает с историческими свидетельствами. Высоко следует оценить и мысль о том, что разрушение и секуляризация, будь то английская диссолюция, Французская революция или советский атеизм, парадоксальным образом формируют объект исследования, обнажая прошлое ценой его сокрушения. Наконец, автор, отстаивая автономию науки от конфессионального и государственного давления, вместе с тем настаивает, что изучать храм вне богословско-литургического контекста всерьёз почти невозможно; эта двойная верность, научной честности и смысловой глубине, делает книгу ценным собеседником для богослова. Не будет преувеличением сказать, что пафос де Росси, разрывавшегося между долгом верующего и долгом учёного, и пафос самого Беляева, сожалеющего о смысловом голоде советской науки, сходятся в общем убеждении: правдивость перед фактом и понимание веры не враждуют друг с другом.

Вместе с тем книга вызывает и ряд серьёзных возражений, которые необходимо высказать с богословской точки зрения, не впадая в полемику. Первое и, пожалуй, главное из них касается модели раннего христианства, которую автор принимает практически без оговорок. Вслед за Вальтером Бауэром и протестантско-либеральной критикой он пишет о догматах, вырабатывающихся в «броуновом движении» идей, и сочувственно излагает вывод, что православия и ереси первоначально не существовало как понятий. Эта модель давно и обоснованно оспорена в научной литературе, в частности в работах Генри Тёрнера, Ларри Хуртадо, Андреаса Кёстенбергера и Майкла Крюгера, но обсуждения её критики в книге нет. Более того, против неё свидетельствует материал самого автора: эпитафия Аверкия конца II века говорит о единстве обрядов от Евфрата до Рима, а донатисты, как признаёт Беляев, археологически почти неотличимы от католиков, поскольку их организация и богословие одинаковы. Тезис о неортодоксальных направлениях как основной ткани раннего христианства, таким образом, выходит за пределы того, что способна доказать археология. Связано с этим и второе возражение, касающееся аргумента от молчания: материальная неразличимость христиан до 180-х годов есть факт об их культуре, а не об их вере; из того, что первые поколения учеников не создали особого погребального обряда и особой архитектуры, никак не следует отсутствие у них единого исповедания или памяти о местах евангельских событий. Новый Завет сам свидетельствует о том, что Церковь первых десятилетий собиралась по домам и не имела особых зданий, и потому археологическое молчание здесь не опровергает, а скорее подтверждает новозаветную картину. Скепсис автора местами опережает данные, и евангельскому читателю полезно помнить, что отсутствие доказательства не равнозначно доказательству отсутствия.

Третье возражение касается того, как в книге присутствует само Священное Писание. Оно появляется большей частью мимоходом, а порой в формулировках, принять которые без оговорок нельзя; так, о евангельских повествованиях о Рождестве сказано, что они излагают подробности рождения Иисуса довольно противоречиво, без какого-либо обсуждения того, как эти повествования соотносятся. Находки, подтверждающие историческую точность Деяний, лишь упомянуты, тогда как натяжки библейской археологии разобраны подробно. Показательно, что автор, рассказывая о раскопках 1883 года, доказавших расположение Голгофы вне древней стены, не связывает этот результат с новозаветным свидетельством о том, что Иисус пострадал вне врат и что место Распятия было близко от города; для читателя Библии здесь как раз пролегает точка встречи археологии и текста, которую книга оставляет незамеченной. В разделе о Малой Азии сочувственно излагается социально-экономическая школа, представляющая последователей Павла продолжателями галилейского движения протеста, буквально понимавшего приход Царства Божия, а послания к коринфянам ответом на имперскую реальность; это редукция эсхатологии к социологии, которую следовало бы по меньшей мере уравновесить иным прочтением. Четвёртое замечание относится к конфессиональной оптике самого автора. Декларированный нейтралитет фактически сочетает либерально-протестантскую критику ранних источников с мягкой, почти феноменологически сочувственной трактовкой православного почитания мощей; так, раздел о реликвиях не содержит ни анализа святоотеческих оснований этого почитания, ни иконоборческой и реформационной его критики как богословской позиции, тогда как Реформация в Англии предстаёт прежде всего как вандализм комиссаров. Русская школа порой описывается как чуждая конфессиональных предрассудков, хотя материал пятой главы о Палестинском обществе, «пороге Судных врат» и купленном в 1871 году мамврийском дубе, которому, по оценке ботаников, не более трёхсот лет, показывает ту же ангажированность, что и у католиков. Евангельский протестантизм как научная традиция в книге практически отсутствует: протестантская наука представлена исключительно как критико-рационалистическая, и консервативная библейская археология, от Рамсея до позднейших авторов, не получает самостоятельного голоса.

Наконец, нельзя не отметить недостатки, связанные с жанром и с историей издания. Книга, написанная в 1996–2000 годах и переизданная без переработки, отражает состояние науки конца 1990-х годов, а потому не учитывает огромного массива позднейших открытий и дискуссий. Текст местами превращается в перечень имён и учреждений, охват неравномерен, а фактические неточности, которые автор не исправил во втором издании, встречаются с досадной частотой. Анастасис дважды назван храмом Вознесения вместо Воскресения, император Адриан отнесён ко второй половине I века, кардиналом назван Луи Дюшен, не носивший этого сана, а базилика Богоматери в Эфесе представлена местом трёх «монофизитских» вселенских соборов 431, 449 и 475 годов, тогда как собор 431 года был антинесторианским, а два других вселенскими не признаны. Последняя неточность особенно существенна для богословской аудитории, поскольку смешивает различные христологические споры. Автор, будучи участником некоторых описываемых в последних главах событий, порой оценивает современные институты с известной пристрастностью, а позиция по ряду вопросов, например о Туринской плащанице, остаётся уклончивой. Впрочем, эта уклончивость есть обратная сторона его принципиального отказа от апологетики, и читатель, ищущий не готовых ответов, а честной постановки вопросов, вряд ли поставит её автору в вину.

Подводя итог, следует сказать, что «Христианские древности» Л. А. Беляева остаются, несмотря на все оговорки, одной из самых значительных русскоязычных книг о материальной истории христианства. Её ценность для евангельского читателя состоит не в том, что она подтверждает или опровергает те или иные библейские повествования, а в том, что она учит различать уровни свидетельства: слово Писания, позднейшее предание, паломническую локализацию и археологический факт. Там, где археология действительно подтверждает и иллюстрирует новозаветную историю, как в случае Галлиона и Эраста, маршрутов Павла или расположения Голгофы вне древней стены, книга даёт надёжный материал; там, где благочестивое воображение стремилось материализовать веру в реликвиях и святых местах, она предлагает трезвую и подчас горькую, но полезную критику. Для христианина, исповедующего, что вера приходит от слышания слова, а не от осязания святынь, эта критика не разрушительна, а скорее очистительна. Главное же, что книга оставляет читателю, есть образ учёного, который, подобно лучшим своим героям, стремится соединить правдивость перед фактом с пониманием того, что христианские памятники рождены верой и без неё не могут быть поняты до конца. Именно в этом соединении, а не в декларированном нейтралитете, и заключается подлинное достоинство этого труда, который заслуживает внимательного и благодарного, хотя и критического, прочтения.