Беляев - Идеология римского католицизма

Сборник «Идеология римского католицизма», изданный в 2014 году Российским институтом стратегических исследований, возвращает читателю наследие Николая Яковлевича Беляева (1843–1894), профессора Казанской духовной академии, доктора богословия и одного из наиболее основательных русских исследователей западного христианства во второй половине XIX века. Сын псаломщика Калужской епархии, выпускник Казанской академии 1868 года, Беляев с 1870 года занимал кафедру сравнительного богословия, которая позднее получила название кафедры истории и разбора западных вероисповеданий, а с 1885 года нёс обязанности инспектора академии. Его научная биография почти целиком совпала с эпохой, когда римский вопрос перестал быть для русского богословия предметом сугубо академического интереса. В 1854 году Пий IX единолично провозгласил догмат о непорочном зачатии Девы Марии, в 1864 году обнародовал «Силлабус» с перечнем осуждённых заблуждений современности, а в 1870 году Первый Ватиканский собор конституцией Pastor aeternus возвёл папский примат и учительскую непогрешимость римского епископа в догмат веры. Ответом стали старокатолическое движение Игнаца фон Дёллингера, германский Культуркампф и волна полемики по всей Европе, и все четыре сочинения сборника, написанные между 1878 и 1893 годами, родились именно в этой атмосфере.

Главный вопрос, который ставит перед собой Беляев, можно сформулировать так: существует ли в римско-католическом вероучении, культе и церковном устройстве единый внутренний принцип, из которого объясняются все частные отличия Запада от православного Востока, и если существует, то каково его происхождение и на чём держится его авторитет. Ответ автора последователен на протяжении всей книги: таким принципом является идея папства, то есть убеждение в верховной, ничем не ограниченной власти римского первосвященника как наместника Христа. Ватиканский декрет, по мысли Беляева, не изобрёл ничего нового, а лишь честно назвал то, что давно составляло сердцевину системы, и потому полемика с Римом должна вестись не с отдельными его учениями, а с принципом, их порождающим. Метод автора соединяет три линии аргументации. Первая историко-критическая: Беляев прослеживает рост папских притязаний от поздней античности до XIV века, проверяет цитаты, вскрывает подлоги и переделки канонов. Вторая формально-логическая: он ищет в ультрамонтанских построениях ложные индукции, порочные круги и неразрешимые дилеммы. Третья систематическая: он показывает, как из одной идеи выводятся догматика, богослужение, дисциплина и политика Римской церкви. Мерилом при этом служит православная экклезиология с её учением о Церкви как теле Христовом, о соборности, о Вселенском соборе как голосе Церкви и о первенстве римской кафедры как первенстве чести, а не власти. Примечательно, что оружием автор пользуется преимущественно западным: его главные источники составляют «Янус» и другие труды Дёллингера, работы Иоганна Фридриха, Фроммана, Лангена, Хазе, Бейшлага и французского историка Ланфре, то есть сочинения старокатолических и протестантских учёных.

Переиздание 2014 года выполнено в книжной серии РИСИ под редакцией М. Б. Смолина, который снабдил сборник краткой биографической справкой об авторе. Состав серии, перечисленный в начале тома, достаточно ясно показывает замысел издателей: рядом с Беляевым стоят Тихомиров, Катков, Данилевский, книги о «православной симфонии» Церкви и империи, о русской внешней политике и истории государственности. Сочинение казанского профессора включено, таким образом, в ряд текстов, призванных восстановить в общественном сознании русскую консервативную традицию, и читателю полезно об этом помнить, хотя сама книга никакого современного политического предисловия не содержит. Важнее другое: издание лишено научного аппарата. Примечания издателя сводятся в основном к переводам латинских выражений, и переводы эти местами неточны; фактические ошибки текста, будь то огрехи самого автора или переиздания, оставлены без комментария. Так, Григорию II приписаны годы понтификата 715–781 вместо 715–731, а Адриан IV однажды назван Адрианом VI. Для серьёзного читателя это означает необходимость сверять сведения Беляева с современными справочниками.

Открывает сборник речь «Характеристика римского католичества с точки зрения папского догмата», произнесённая доцентом Беляевым на диспуте 7 мая 1878 года перед защитой докторской диссертации «Римско-католическое учение об удовлетворении Богу со стороны человека». Это самый яркий и самый программный текст книги, в котором в сжатом виде намечено всё, что потом будет развёрнуто в итоговой статье 1893 года. Исходной точкой служит слово самого Рима: если Бонифаций VIII поставил безусловную покорность папе первым долгом христианина, а Пий IX объявил папскую систему основанием всей христианской веры, то и догматика, и культ, и устройство Римской церкви должны быть объяснены с точки зрения этой доктрины. Собрав свидетельства кардинала Каэтана, назвавшего Церковь рабыней папы, Иоганна Капистрана и кардинала Гуссе, для которого не существует иного канонического права, кроме папской воли, Беляев формулирует итоговую оценку: «Легко видеть, что в своей сущности эта система абсолютного всевластия есть не что иное, как система духовной тирании и деспотизма». Экклезиологическое ядро речи составляет противопоставление двух образов Церкви. Апостол Павел в Первом послании к Коринфянам описывает Церковь как тело, где каждый член обладает своим даром и своей самостоятельностью; римская же система, по Беляеву, строит Церковь как пирамиду, где миряне внизу, иерархия над ними, а папа на вершине, и всё держится давлением высших слоёв на низшие. Епископы в этой схеме превращаются в викариев папы, подписывающихся милостью Божией и апостольского престола, а сам папа претендует стоять выше Вселенских соборов, тогда как соборы и есть голос Вселенской Церкви.

Далее речь последовательно проходит по всем областям церковной жизни. Беляев говорит о культе папской личности в ультрамонтанской печати, о зависимости таинств от общения с Римом, о скованности католического богословия Индексом. Целибат духовенства он выводит не из аскетического идеала, а из политического расчёта Григория VII: пока клир связан семьёй и отечеством, папство не может вполне им распоряжаться. Особенно важна для евангельского читателя страница, посвящённая запрету чтения Священного Писания мирянами. Опираясь на заповедь Господа испытывать Писания (Ин 5:39), автор напоминает о решениях Тулузского собора XIII века, о запретах переводов на народные языки, о тридентской канонизации Вульгаты и об осуждении библейских обществ в «Силлабусе» наравне с социализмом и коммунизмом. С плохими переводами, говорит он, надо бороться их исправлением, а не запретом, и подлинная причина римской осторожности лежит глубже: «Опасность, которой оно страшится, заключается не в плохих переводах, а в том, что ни подлинный (оригинальный) библейский текст, ни самые лучшие переводы Священного Писания ничего не говорят о папском приматстве». Тот же мотив подчинения мирян Беляев находит в латинском богослужении, которое делает народ безмолвным свидетелем беседы клира с Богом, в учении о действии таинств ex opere operato, превращающем мирян в пассивных получателей благодати, и в лишении их чаши, которое он иллюстрирует горькой репликой Хомякова о том, что мирянам оставлено тело, вещество, а кровь как жизнь Церкви присвоена церковникам.

Наиболее богословски насыщенная часть речи посвящена теме диссертации, учению об удовлетворении Богу. Православная Церковь, по Беляеву, исповедует, что примирение человека с Богом совершено смертью Сына и что прощённые грехи более не вменяются. Римское богословие, сохраняя эту истину на словах, вводит постулат, согласно которому каждый произвольный грех должен быть отомщён на самом человеке: Голгофа снимает вину и вечную кару, но остаётся долг временных наказаний, который грешник должен оплатить сам, при жизни или в чистилище. Отсюда автор выводит целую цепь следствий. Земные скорби в православном понимании педагогичны: «Господь наказывает нас, движимый не гневом, а благостью, не мщением, а любовью»; в римском они становятся карой. Покаяние, которое Златоуст называл врачебницей, а не судилищем, превращается в карательный трибунал. Добрые дела из плода веры становятся платой по долгу, а затем и источником сверхдолжных заслуг, когда человек начинает считать уже не себя должником Бога, а Бога своим должником. Самым смелым и самым спорным выводом речи является утверждение, что инквизиция не могла бы утвердиться, если бы не находила оправдания в самих богословских принципах католичества, прежде всего в учении об отмщении за грех. Связь всей этой сотериологии с папством Беляев видит в том, что страх перед карающим Богом делает грозной фигуру того, кто держит ключи, а власть вязать и решать раскрывается в отлучениях, интердиктах, диспенсациях и индульгенциях, распределяемых из сокровищницы заслуг, которой распоряжается один Рим.

Центральное место по объёму занимает историко-критический обзор «Догмат папской непогрешимости», печатавшийся в «Православном собеседнике» в 1878–1880 годах и вышедший отдельным изданием как выпуск первый, посвящённый образованию и развитию папского догмата до XIV века. Во введении Беляев рисует портрет Пия IX, начинавшего понтификат как либерал и после революции 1848 года и бегства в Гаэту ставшего непреклонным защитником абсолютизма, излагает близко к тексту конституцию Pastor aeternus с её определением о том, что вероопределения папы неизменяемы сами по себе, а не вследствие согласия Церкви, и ставит методологический вопрос: нов ли этот догмат? Ответ строится на тонком различении двух видов древности. Догмат не обладает древностью в смысле согласия с откровенным учением, но имеет историческую давность, поскольку непогрешимость логически вытекает из примата и без неё система не может быть мыслима. Галликанизм, признававший главенство, но отвергавший непогрешимость, был непоследователен, а Ватиканский собор лишь устранил это противоречие. Здесь же сформулирован закон, который проходит через всю книгу: «В развитии папства это обычное явление, что практика предшествует теории: сначала папы завладевают фактически известными прерогативами, а потом создается теория, которая узаконивает и оправдывает незаконный захват папами власти, которой они владеют вопреки всякому праву».

Первая глава обзора охватывает период до IX века. Папство Беляев рассматривает как продукт римского имперского духа, унаследовавшего от языческого Рима притязание на мировое господство вместе с самим титулом pontifex maximus. Канонический материал призван показать, что церковное значение кафедры в древности было производным от гражданского значения города: 34-е Апостольское правило говорит о первом епископе, который ничего не делает без рассуждения всех, 6-е правило Никейского собора уравнивает права больших кафедр, 3-е правило Второго Вселенского и 28-е правило Халкидонского соборов обосновывают первенство Рима и Константинополя столичным положением. Реальный авторитет Рима как единственной апостольской кафедры Запада Беляев не отрицает, но считает вымыслом мысль, будто Пётр основал кафедру ради передачи преемникам верховной власти. Возвышение пап он объясняет цепью исторических обстоятельств: переносом столицы на Восток, арианскими спорами, когда гонимые восточные иерархи искали защиты в Риме, падением Западной империи, миссионерской деятельностью, через которую новообращённые народы усваивали почитание папы, и, наконец, союзом с Каролингами. Отдельно прослежено зарождение идеи непогрешимости в формулах Геласия, относившего к Риму слова о Церкви, не имеющей пятна или порока, Гормизда, утверждавшего, что на апостольском престоле всегда хранилась непорочная вера, и Агафона, впервые превратившего молитву Христа о Петре «да не оскудеет вера твоя» в библейский довод. Но центр главы составляет обзор системы подлогов: искажение 6-го Никейского правила, выдача сардикийских правил за никейские в деле Апиария, разоблачённая африканскими соборами по константинопольским, александрийским и антиохийским спискам, интерполяция в трактат Киприана о единстве Церкви, легенда о крещении Константина Сильвестром, «Константинов дар» и Лжеисидоровы декреталии с их анахронизмами, когда папы II века цитируют Вульгату, а Мельхиад знает о Никейском соборе.

Вторая глава обзора посвящена эпохе расцвета папства в IX–XIII веках, от Николая I через Григория VII к Иннокентию III и Бонифацию VIII. Беляев подробно анализирует сосредоточение в руках пап судебной, административной и законодательной власти: апелляции в Рим по малейшим делам, паллий и присягу епископов как знаки викарной зависимости, борьбу за инвеституру, резервации бенефиций, легатов, диспенсации и аннаты. Он показывает, как Григорий VII в письмах к правителям Испании, Венгрии и Дании, а также к киевскому князю Изяславу Ярославичу распоряжался царствами как наследием апостола Петра, и как символика солнца и луны у Иннокентия III выражала подчинение царской власти первосвященнической. Автор не скрывает и светлых сторон папской юрисдикции: в деле Лотаря II и Теутберги Николай I действительно защищал угнетённую невинность против раболепных епископов, и этим Беляев объясняет нравственный авторитет папства в глазах современников. Глубина главы проявляется, однако, в филологической работе над каноническими сборниками от Бурхарда Вормсского и Ансельма Луккского до Грациана. Беляев показывает, как в 36-м правиле Трулльского собора союз nec non заменили на non tamen и тем обратили смысл, как к 28-му Карфагенскому правилу прибавили оговорку об апелляции к римскому престолу и запрет обращаться за море стал санкцией таких обращений, как множественное число в выражении «к апостольским престолам» у Пелагия I превратилось в единственное.

Завершая обзор, Беляев прослеживает последние редакции «Константинова дара», где союз «или» был заменён на «и» и Италия превратилась в Италию и все западные страны, а также подложный Thesaurus Cyrilli середины XIII века, приписавший Кириллу Александрийскому, Златоусту и Максиму свидетельства о верховенстве Рима. Главный тезис этой части состоит в том, что решающий шаг совершили не канонисты, а богословы, когда перенесли папскую идею из права в догматику и сделали послушание папе религиозным долгом. До середины XIII века схоластика, по наблюдению автора, медлила: у Ансельма и Петра Ломбардского нет особого учения о папской власти, а слова «повеждь Церкви» (Мф 18:17) толковались в пользу превосходства соборов. Решающим защитником папства стал Фома Аквинский, который от аристотелевского предпочтения монархии пришёл к выводу о монархическом устройстве Церкви и о папе как полном наместнике Христа. Беляев формулирует суть этого поворота так: «Тогда как писание изображает Церковь духовным организмом, в котором внутреннее единство веры обусловливает собой внешнее единство, Фома Аквинат смотрит на Церковь механически и внешнее единство поставляет условием единства внутреннего». При этом он признаёт, что патристику Фома знал по Грациану и по присланному Урбаном IV подлогу, а потому действовал добросовестно в своих условиях. Итог исторического обзора выражен в анализе того, почему вопрос о непогрешимости остался в Средние века нерешённым: Шестой Вселенский собор анафематствовал папу Гонория, последующие папы это подтвердили, Иннокентий III допускал суд Церкви над собой за грехи против веры, а у Грациана сохранился канон, позволяющий судить папу, впавшего в ересь. Ватиканский догмат, заключает Беляев, не опирается ни на вселенское предание, ни даже на предание средневековой Римской церкви.

Третье сочинение сборника, «Теория папской непогрешимости в сопоставлении с фактами истории», есть речь, произнесённая ординарным профессором Беляевым на торжественном собрании академии 8 ноября 1881 года. Оставив политическую сторону вопроса публицистам, автор сосредоточивается на точке, где полемика соприкасается с историей, и разбирает два рода возражений против ватиканского догмата. Первое касается безнравственных пап. Римские богословы различают непогрешимость и безгрешность и ссылаются на невольное пророчество Каиафы, и Беляев честно признаёт эту позицию довольно крепкой: и для православных святость жизни не гарантирует безошибочности суждений. Но, напоминает он вслед за Овербеком, божественное вдохновение требует соответствующих стихий в умственных и нравственных свойствах человека, а теория непогрешимости вынуждена представлять пап чем-то вроде непроизвольных рупоров Святого Духа: «Это, так сказать, трубы Святого Духа, правда, трубы нечистые, но неизбежные и необходимые, потому что кроме пап нет другого органа церковной непогрешимости». Второе возражение, исходящее из догматических ошибок пап, разобрано по каждому случаю: грамота мира Монтану, колебания Зосимы в деле пелагиан, подпись Либерия под Сирмийским символом, непоследовательность Вигилия в споре о трёх главах. На оправдание, что пап обманули еретики, Беляев отвечает, что попасть в сети еретиков и значит впасть в заблуждение, и что вся Церковь тоже подвергалась попыткам обмана, но не поддалась им, потому что непогрешима Церковь, а не папа.

Сердцевину речи составляет дело Гонория, которое Беляев излагает с образцовой источниковедческой тщательностью. Он показывает, что осуждение папы подтверждено актами Шестого Вселенского собора с подписями римских легатов, письмами Льва II, решениями Адриана II, текстом папской присяги в Liber diurnus, свидетельствами Liber pontificalis и римского бревиария, и что письма Гонория сверялись на соборе с латинским подлинником. Затем последовательно опровергаются все попытки обойти этот факт: ссылка на молчание Агафона, перенос анафемы на Трулльский собор, утверждение о неучастии легатов, гипотеза об искажении писем и, наконец, предположение Барония и Беллармина, будто константинопольский патриарх Феодор вписал имя Гонория вместо своего. Последнюю гипотезу автор опровергает по спискам и хронологии. Последняя часть речи посвящена общим формулам примирения догмата с историей: канонистской, по которой папа выше всякого закона, формуле Торквемады, по которой впавший в ересь папа сам собою перестаёт быть папой, что ставит под сомнение действительность всех его актов и рукоположений, и формуле ex cathedra. Против последней Беляев приводит сильнейшие доводы: всеобще признанного критерия, когда папа говорит с кафедры, не существует, что признал даже Мюнхенский богословский факультет; ссылка на внушение Духа подменяет вопрос тождественным; совещание с богословами упирается в вопрос, не погрешит ли папа в выборе советников. Формула замыкается в круг: папа непогрешим, когда говорит ex cathedra, а ex cathedra он говорит тогда, когда не ошибается, и это кружение мысли, по словам автора, осуждается общечеловеческой логикой.

Последнее и самое обширное сочинение, «Основной принцип римского католицизма», датировано 7 апреля 1893 года и было написано для бернского «Международного богословского обозрения», выходившего под редакцией старокатолического профессора Мишо; сначала статья вышла по-немецки, а по-русски была напечатана в «Православном собеседнике» в 1895 году, уже после смерти автора, которому болезнь помешала развернуть её в большой трактат. Это зрелый итог всей научной жизни Беляева, и начинается он с методологии. Основным принципом системы, утверждает автор, может быть лишь содержательный пункт вероучения, связывающий частности в целое, а не формальная характеристика вроде «идеализма» или «рационализма», ибо формальные определения растяжимы. Этим критерием он проверяет пять существующих теорий. Католицизм как христианский иудаизм, о котором говорили Лютер, Юрий Самарин и А. П. Лопухин, и католицизм как возрождённое язычество, по Цвингли и Кальвину, Беляев считает двусторонним преувеличением, попутно упрекая протестантов в том, что они отвергли почитание икон и мощей в самом принципе. Особенно интересен разбор теории пелагианского принципа: Беляев подробно излагает схоластическое учение о чистой природе и о сверхъестественном даре, прибавленном к ней, противопоставляет ему православную антропологию, согласно которой первозданная праведность была присуща самой природе человека, созданного по Богу в правде и преподобии истины (Еф 4:24), и показывает, как из этой схемы вытекают непорочное зачатие, сверхдолжные дела и внешнее понимание благодати. Вывод его, однако, сдержан: связь системы с пелагианством скорее диалектическая, чем логическая. Это по существу самокритика, поскольку именно пелагианский принцип был темой первой большой работы самого Беляева 1871 года. Теория грубого объективизма отвергнута как формальная, а славянофильская характеристика католицизма как рационализма, при всём уважении к Хомякову и Киреевскому, которых автор щедро цитирует, отклонена потому, что рационализмом можно назвать любое заблуждение, и тогда католицизм становится неотличим от протестантских сект.

Собственный тезис Беляева о папстве как основном принципе опирается на историю разделения Церквей, на провал уний, на роль вопроса о папстве в Реформации и на самосвидетельство Рима. Далее статья развёртывает программу речи 1878 года на гораздо более широком материале. Автор описывает апофеоз папства в ультрамонтанской литературе XIX века, порабощение иерархии, богословской науки и мирян, запрет Библии, механизм богослужения и искусства. Учение ex opere operato Беляев квалифицирует как смешение объективной действительности таинства с субъективными условиями его спасительного действия, прежде всего с верой приступающего, и в этой связи вся Римская церковь с папой во главе предстаёт у него громадным opus operatum, внешним центром благодатных даров. Теория сатисфакции изложена здесь полнее, чем в речи 1878 года, с богатой библейской аргументацией: 1 Ин 1:9, Иез 18, Ис 38:17, Мих 7:19, Пс 31:1, притчи о блудном сыне и о работниках в винограднике. Индульгенции разобраны как логическое противоречие внутри самой теории, требующей личной уплаты и одновременно допускающей заёмную, а чистилище отделено от православной молитвы за усопших. Наконец, с подкупающей честностью автор признаёт, что связь filioque с папской идеей проблематична за отсутствием прямых литературных указаний, и ограничивается замечанием, что, приняв эту вставку, папы уже не могли от неё отказаться, не отказавшись от собственной непогрешимости. Финал статьи подводит черту под всем сборником: любая атака на частный пункт римской системы в конечном счёте ведёт к отрицанию папской идеи, как это видно на примере Лютера, начавшего с индульгенций, и старокатоликов, начавших с отрицания непогрешимости и вернувшихся к вере семи Вселенских соборов, и потому, говорит Беляев, здравому направлению старокатолицизма нельзя не сочувствовать.

Круг читателей, которым эта книга способна принести реальную пользу, достаточно определён. Прежде всего это студенты и преподаватели богословских учебных заведений, изучающие сравнительное богословие и историю Церкви: в сборнике собран обширный, хорошо систематизированный материал о становлении папства, о подложных документах средневековья, о каноническом праве и о спорах вокруг Первого Ватиканского собора, и всё это изложено языком, который при всей тяжеловесности периодов остаётся понятным. Специалисты по истории русского богословия найдут в нём ценный памятник казанской школы и обзор русской антикатолической литературы XIX века. Пастырям, которым приходится отвечать на вопросы прихожан о католичестве, особенно в среде, где есть выходцы из католических стран или сторонники экуменического сближения, книга даст и фактическую основу, и образцы аргументации, хотя пользоваться ею следует с поправкой на эпоху. Мирянам, ищущим интеллектуальных ответов, она будет полезна скорее выборочно: речи 1878 и 1881 годов читаются как законченные этюды, тогда как исторический обзор и итоговая статья требуют терпения и подготовки.

Для евангельского читателя, и в частности для участников клуба, принадлежащих к баптистской традиции, книга Беляева представляет особый интерес, поскольку православный автор во многих пунктах приходит к выводам, которые звучат почти по-реформационному. Его критика папской непогрешимости и папского главенства, его утверждение, что Писание ничего не говорит о передаче Петром верховной власти римским епископам, его защита права мирян читать Библию на родном языке со ссылкой на Ин 5:39 и на верийцев, исследовавших Писания (Деян 17:11), его противопоставление Церкви как тела иерархической пирамиде, его разбор сверхдолжных заслуг, индульгенций и сокровищницы заслуг, его утверждение, что прощённый грех прощён без остатка, и его понимание веры как необходимого условия спасительного действия таинств во многом совпадают с тем, что говорили Лютер, Кальвин и наследники Реформации, а кое-где буквально опираются на протестантских историков. Совпадение это, однако, нельзя переоценивать, поскольку основания у православного полемиста и у евангельского христианина различны. Беляев судит Рим не от Писания как единственного верховного авторитета, а от вселенского Предания, от Викентиева правила о том, во что верили повсюду, всегда и все, от соборности и авторитета семи Вселенских соборов; непогрешимость он отнимает у папы не для того, чтобы оставить её одному Писанию, а для того, чтобы вернуть её Церкви в целом. Протестантизм для него не союзник, а другая крайность: отвергнув Предание, протестантская наука, по его оценке, запуталась в противоречиях и утратила положительный характер. Различие особенно ясно в сотериологии. Беляев прямо пишет, что православие ставит оправдание в зависимость не только от веры, но и от свободной деятельности человека, и в этом пункте, по его собственному признанию, соглашается с Римом; спор идёт лишь о том, понимать ли дела как плату и самонаказание. Евангельский читатель, даже разделяющий арминианское учение о свободе воли и предваряющей благодати, исповедует оправдание по благодати через одну веру и не может принять синергию в самом акте оправдания. Кроме того, настойчивое отрицание карательного характера наказаний, справедливое по отношению к теории временных кар, может в неосторожном прочтении бросить тень и на библейское учение о том, что Христос понёс наказание за грех вместо нас; Беляев сам различает христологическую и антропологическую сатисфакцию и спорит лишь со второй, но эта граница проведена у него недостаточно отчётливо.

Сильные стороны книги очевидны и заслуживают высокой оценки. Лучшее в ней, бесспорно, филологическая и источниковедческая работа: разбор искажений Никейского, Трулльского и Карфагенского правил, анализ переделок «Константинова дара», история Лжеисидоровых декреталий и Thesaurus Cyrilli, а прежде всего блестящее исследование дела Гонория, где автор сверяет соборные акты, папские письма, присягу Liber diurnus и бревиарий и опровергает гипотезу Барония хронологически. Эти страницы не устарели, поскольку основаны на проверяемых фактах. Глубоко продуманным является и различение двух видов древности догмата, позволяющее Беляеву избежать упрощённого тезиса о том, что непогрешимость была выдумана в 1870 году, и признать внутреннюю последовательность Ватиканского собора там, где галликанизм оставался непоследовательным. Логический разбор формулы ex cathedra с его дилеммой советников и указанием на порочный круг до сих пор служит удобным материалом для дискуссии. Наконец, автору свойственна методологическая честность, редкая для полемиста: он признаёт силу аргумента от Каиафы, нравственную правоту Николая I, добросовестность Фомы Аквинского, подлинное смирение Григория Великого в титуле раба рабов Божиих, проблематичность связи filioque с папством, а в итоговой статье пересматривает собственную раннюю концепцию пелагианского принципа.

Вместе с тем книга имеет существенные слабости, и честная рецензия должна о них сказать. Главная из них коренится в самом достоинстве замысла, в монистическом ключе, которым Беляев открывает все двери. Когда из одной идеи папства выводятся целибат, латинский язык богослужения, причастие под одним видом, filioque, теория сатисфакции и инквизиция, объяснение неизбежно становится натянутым. Аскетические корни безбрачия клира, засвидетельствованные задолго до Григория VII соборами Эльвиры и декреталией Сириция, которую автор сам упоминает, богословские мотивы августиновской триадологии, стоящие за filioque, мистическое и созерцательное предание Запада, жизнь его святых и миссионеров остаются за пределами картины, и католицизм предстаёт не живой Церковью, а механизмом власти. С этим связана односторонность источников: крайние высказывания ультрамонтанских публицистов вроде Вёйо или Фабера, нередко известные автору из вторых рук, по Фридриху и «Янусу», выдаются за характеристику всего католицизма, тогда как умеренные голоса, например Ньюмена или минималистское толкование ватиканского декрета у епископа Фесслера, почти не учитываются. Утверждение, что собор принял формулу ex cathedra без всяких оговорок, неточно, поскольку Pastor aeternus перечисляет условия такого определения, и Беляев с этими условиями не работает, что ослабляет его эффектный довод о порочном круге. Изложение учения ex opere operato также граничит с карикатурой: тридентское богословие различает действительность таинства и его плодотворность и требует от взрослого соответствующего расположения, так что упрёк в отрицании роли веры требует гораздо более осторожной формулировки.

Не менее серьёзны вопросы, касающиеся двойного стандарта. Выводя инквизицию из теории сатисфакции, Беляев одновременно оправдывает византийские и русские законы против еретиков их исправительной, а не карательной целью; печально известный призыв убивать всех, предоставив Господу узнать своих, приписываемый легату при взятии Безье в 1209 году, он подаёт как правило инквизиторов, хотя речь шла о крестовом походе, а достоверность самой фразы сомнительна. Для баптистского читателя этот пункт звучит особенно остро, если вспомнить, что последние годы жизни автора совпали с усилением преследований штундистов и баптистов в Российской империи, и что те, кто страдал от этих законов, едва ли воспринимали их как педагогические. Столь же неотрефлексированной остаётся ирония, с которой Беляев упрекает Рим в латинском богослужении и запрете переводов Библии: Российское библейское общество было закрыто в 1826 году, а полный Синодальный перевод Писания появился лишь в 1876 году, за два года до его собственной речи, и богослужение Русской церкви совершалось на церковнославянском языке, лишь частично понятном народу. Беляев оправдывает церковнославянский язык отставанием обряда от живой речи, но это объяснение оставляет без ответа вопрос, почему подобное отставание у одних является признаком духовного рабства, а у других лишь естественным явлением истории. Встречаются в книге и сомнительные утверждения, например, что католические храмы строятся алтарём на запад, в сторону Рима, а также поспешные культурно-этнические обобщения о природном практическом складе западного человека и о неполноте усвоения христианства Западом, рядом с которыми резкое сравнение папского отношения к мирянам с положением женщины в исламе выглядит не аргументом, а полемическим приёмом.

С богословской точки зрения наиболее заметным пробелом является почти полное отсутствие собственной экзегезы ключевых петровских текстов. Беляев констатирует, что римские доводы из Мф 16:18, Лк 22:31–32 и Ин 21:15–17 не имеют силы в глазах остального христианского мира, но систематического толкования этих мест не предлагает, хотя именно здесь протестантский и православный читатель ожидал бы основательного разбора. Ранние свидетельства в пользу особого авторитета Рима, прежде всего Игнатий Антиохийский, называющий римскую церковь председательствующей в любви, и Ириней Лионский с его знаменитыми словами о более могущественном начальстве римской церкви, прочитаны слишком узко, а апостольский аргумент Рима, на котором настаивали Дамас и Геласий, отвергнут почти без разбора; столичный критерий первенства, последовательно проведённый, обесценивает и апостольское происхождение других древних кафедр. Утверждение, что древняя Церковь ничего не знала ни о главенстве папы, ни о его непогрешимости, верно по отношению к ватиканскому догмату, но слишком сильно по отношению к реальному первенству Рима в первые века. Наконец, сам тон книги, с её «фарсами», «фетишами» и язвительными остротами, снижает академичность изложения и делает текст памятником конфессиональной полемики XIX века, а не беспристрастным исследованием; к этому добавляются уже упомянутые недостатки переиздания, лишённого комментария и научной редактуры.

При всех этих оговорках «Идеология римского католицизма» остаётся книгой, которую стоит прочесть. Это не учебник современного католического богословия и не справедливый портрет Римской церкви во всей её полноте, но это глубокое, основанное на обширных источниках и местами блестящее исследование того, как идея власти может постепенно занять в церковном сознании место, принадлежащее одному Христу. Евангельский читатель найдёт в ней неожиданного союзника в вопросах о папском главенстве, о праве народа Божьего на открытое Писание и о полноте прощения во Христе, но вместе с тем и напоминание о том, что критика Рима может вестись с весьма различных оснований, и что последовательная протестантская позиция требует опоры не на соборность и Предание, а на верховный авторитет Писания и спасение одной благодатью через веру. Вдумчивое чтение Беляева, сопровождаемое сверкой его сведений с современной наукой, способно обострить и эту собственную позицию, научив отличать в споре с Римом то, что принадлежит общему наследию всей Церкви, от того, что составляет особое свидетельство Реформации.