Беляев - Мерперт - От библейских древностей к христианским

Книга Леонида Андреевича Беляева и Николая Яковлевича Мерперта «От библейских древностей к христианским: Очерки археологии эпохи формирования иудаизма и христианства», выпущенная в 2007 году Институтом философии, теологии и истории святого Фомы, принадлежит к тем редким явлениям русскоязычной научной литературы, которые пытаются закрыть зияющую лакуну, оставленную как советской, так и постсоветской историографией. Оба автора принадлежат к школе Института археологии Российской академии наук, но к разным ее поколениям и областям. Н. Я. Мерперт, крупнейший исследователь древностей Ближнего Востока, участник многолетних экспедиций в Ираке и Сирии, к тому времени уже выпустил «Очерки археологии библейских стран», доведенные до разрушения Иерусалима вавилонянами. Л. А. Беляев, специалист по средневековой и христианской археологии, автор «Христианских древностей», на которые в нашем клубе уже написан обзор, подходил к той же проблеме с противоположного конца, от памятников византийской и древнерусской Церкви. Новая книга задумана как мост между этими двумя трудами: она должна заполнить разрыв в восемь-девять столетий, от VI века до Р. Х. до Миланского эдикта 313 года, то есть охватить так называемый межзаветный период, эпоху Нового Завета и доконстантиновскую Церковь. Сами авторы откровенно признаются, что перед читателем «две книги под одной обложкой»: первая половина суммирует позитивные результаты библейской археологии, вторая сосредоточена на источниковедении, датировках и атрибуциях. Работа поделена так, что Мерперт движется вдоль временного вектора, а Беляев идет ему навстречу, «вглубь времени», и сами соавторы сравнивают себя с персонажами школьной задачи, с движущимися навстречу друг другу «как два поезда из арифметической задачи».

Главная проблема, которую ставят перед собой авторы, сформулирована в предисловии с почти полемической резкостью. Эпоха от вавилонского плена до Константина, по их убеждению, систематически выпадает из поля зрения обеих «конфессиональных» археологий. Иудейскую археологию интересует прежде всего эпоха Первого Храма и единого царства, христианскую археологию интересуют памятники уже победившей, имперской Церкви, а промежуток между ними, в котором как раз сложились и талмудический иудаизм, и раннее христианство, а также оформились оба Завета как исторические источники, оказывается своего рода ничейной землей. Авторы объясняют это «научно-культурной ангажированностью» исследователей и предлагают ей противопоставить строго дисциплинарный подход. Именно здесь заключено методологическое ядро книги, которое необходимо понять, прежде чем оценивать ее содержание. Предисловие открывается тезисом, который многих евангельских читателей заставит насторожиться: «Прежде всего отметим, что археология – наука, лежащая вне сферы теологии. Рисуя нам те или иные события, она не стремится, не может и не должна доказывать ни теологической, ни исторической истинности Нового Завета». Вслед за американским археологом Джоном Мак Рэем авторы добавляют, что даже стопроцентная географическая точность новозаветных текстов не сделает их для науки чем-то большим, чем религиозное предание. Однако тут же признается, что именно раскопки последнего полувека сделали для понимания и «оживления» Нового Завета больше, чем любая другая наука: они открыли Кумран и Наг-Хаммади, дали древнейшие папирусы, прояснили географию евангельских рассказов, от двух Иерихонов в истории исцеления слепого до Силоамской купели и Гаваффы, и подтвердили историческую реальность Пилата и Ераста Коринфского.

Отсюда вытекает и основной метод аргументации, который авторы противопоставляют привычной практике библейской археологии. Они отказываются от того, что сами называют «чересполосно» построенной подачей, когда находки нанизываются на библейский рассказ как иллюстрации, а библейский рассказ, в свою очередь, служит ключом к толкованию находок. Программная формула звучит так: «Мы убеждены, что для объективного изучения культуры избранного периода следует обращаться к каждой из научных дисциплин, обладающей сложившимся методом исследования, оставаясь в ее рамках, и лишь потом сопоставлять выводы». Для авторов принципиально, что классические конфликты библейской археологии, связанные с Потопом, патриархами, завоеванием Ханаана и единым царством, остались позади, а эллинистическая и римская Палестина таких противоречий почти не порождает, а если порождает, то это обычные проблемы историка, не усугубленные сакрализацией источника. Важно заметить и то, что соавторы не скрывают различия собственных манер: главы Мерперта более историчны и ищут согласия между текстом Ветхого Завета и материальными данными, тогда как Беляев сознательно стремится отстраниться от письменной традиции, ничего в ней не подтверждая и не опровергая. Это различие ощутимо на протяжении всей книги и само по себе составляет одну из ее интересных особенностей.

Первая глава, посвященная Сиро-Палестинскому региону в ассирийский, нововавилонский и ахеменидский периоды, открывается историческим очерком, где четыре столетия от гибели еврейских царств до Александра Македонского характеризуются как время смуты, трижды сменявшихся завоевателей, депортаций и восстаний. Принципиальная установка Мерперта состоит в том, чтобы рассматривать историю Палестины не как часть изолированной и уникальной «священной истории», но как фрагмент большой истории ранних ближневосточных империй, создававших единую вертикаль власти и при этом редко переживавших три-четыре поколения правителей. В этом обзоре изложены падение Самарии и депортации, формирование самарян как нового этноса из оставшихся крестьян-израильтян и переселенцев, реформа Езекии и поход Синаххериба, правление Манассии и реформа Иосии, понятая как окончательное утверждение монотеизма с единственным культовым центром в Иерусалиме. Здесь же автор вслед за израильским археологом Эфраимом Штерном характеризует народную религию поздней Иудеи как «ягвистическое язычество», с высотами, статуэтками и алтарями, однотипными у соседних народов. Затем следуют падение Иерусалима, плен, во время которого вера в Яхве становится основой этнической самоидентификации, указ Кира, возвращение при Шешбацаре и Зоровавеле, реформы Ездры и Неемии, создавших гражданско-храмовую общину с Пятикнижием в основе законодательства.

Собственно археологическая часть первой главы распадается на три параграфа. Ассирийский период представлен слоями разрушений в Мегиддо, Асоре, Самарии и Лахише, сменой керамических традиций, системой водоснабжения Иерусалима при Езекии, дворцом ассирийского плана в Рамат-Рахеле с сотнями оттисков «лэмелех», а также расцветом филистимских городов. Особенно ярко описан Экрон с его масличным производством, дававшим сотни тонн масла в год, и знаменитой посвятительной надписью царя Ахиша в храмовом комплексе, благодаря которой Экрон стал первым библейским городом, твердо отождествленным по надписи, найденной на месте. Вавилонский параграф целиком построен вокруг спора о масштабах плена. Мерперт излагает позицию Ч. Торри, считавшего саму депортацию и последующее восстановление почти мифическими, ответ Олбрайта, слова Кэтлин Кеньон о беспрецедентной утрате городами городского характера и смягчающие оценки Амихая Мазара, а затем вслед за Штерном показывает неоднородность картины. Земли Вениамина с Мицпой, временной столицей наместника Гедалии, оказываются оазисом непрерывности, что прямо согласуется с рассказом Четвертой книги Царств и Иеремии, тогда как Иерусалим, Лахиш с его слоем пожара и лахишскими письмами, Филистия и юг Иудеи лежат в руинах. Вывод автора однозначен: археологические свидетельства подтверждают представление о предельно разрушительном характере вавилонского вторжения и о шестидесятишестилетнем вакууме в развитии региона. Особо отмечено полное исчезновение антропоморфной культовой пластики.

Персидский параграф, пожалуй, наиболее содержателен в первой главе, поскольку эта эпоха, по справедливому замечанию автора, является неотъемлемой частью библейской истории, но до недавнего времени оставалась почти не исследованной. Обзор идет по провинциям: космополитичное финикийское побережье с Акко, Дором и его гипподамовой планировкой, Филистия с загадочным собачьим кладбищем Ашкелона, южные районы и Синай, бедная Самария и, наконец, Иудея. Для последней предлагается по-новому прочитать списки возвратившихся из Ездры и Неемии, сопоставив их с ареалом оттисков «yehud» и монет, которые очерчивают границы провинции от Бейт-Цура до Мицпы и от Иерихона до Гезера. Иерусалим этого времени, по данным Кеньон и Шилоха, занимал лишь вершину восточного холма, а книги Ездры и Неемии оцениваются как вполне информативная хроника, хотя участки стены Неемии археологически не идентифицируются. Для библейского читателя самым важным выводом параграфа является наблюдение, что языческие культовые артефакты в Иудее и Самарии персидского времени почти отсутствуют, что резко отличает эту эпоху от конца Иудейского царства: остаются лишь апотропеические амулеты. В заключении Мерперт объявляет так называемый «персидский разрыв» иллюзией, порожденной ошибочными датировками ранних раскопок, и предлагает говорить скорее о персидском управлении, чем об оккупации: «Позволив изгнанникам вернуться, персы санкционировали сложение религиозного анклава, жизнь которого строилась теперь вокруг нового Храма и выполнения предписанных обрядов и обычаев». Персидская эпоха, таким образом, названа «необходимым прологом» к эллинистическо-римскому этапу.

Вторая глава, посвященная эллинистическому периоду от Александра до Помпея, написана уже совсем иначе, и даже без прямого указания предисловия ясно, что перед нами рука другого исследователя. Изложение построено на многочисленных врезках, в которых отдельные комплексы и проблемы разбираются как самостоятельные этюды, а письменная история дается лишь как кратчайший фон. Вводная врезка определяет эллинизм как синкретический сплав греческой государственности с местными культурами и подчеркивает, что центр его тяжести лежал в Восточном Средиземноморье, откуда и выросло христианство. Историческая канва проведена от восстания Самарии против Александра и Самарийских папирусов из Вади эд-Далие, в которых фигурируют потомки Санаваллата, противника Неемии, через правление Птолемеев с архивом Зенона и переход Палестины к Селевкидам после битвы при Панионе к кризису при Антиохе IV, гимнасию Ясона, осквернению Храма в 167 году, восстанию Маккавеев и возникновению Хасмонейского царства. Примечательно, что авторы, приводя слова протоиерея Александра Меня, напоминают о библейской традиции, увидевшей в Антиохе Епифане прообраз Антихриста, черты которого от книги Даниила до Апокалипсиса придаются врагу Мессии.

Археологическая часть второй главы последовательно движется от эпохи диадохов и Птолемеев, когда экономика побережья процветала, а Идумея с ее Марешей, подземными этажами, маслодавильнями и голубятнями переживала расцвет, к эпохе Селевкидов и затем Хасмонеев. Здесь собран материал исключительной ценности для понимания межзаветного иудаизма: самарянское святилище на Гаризиме с костями жертвенных животных и делосскими надписями, проливающее свет на спор, о котором самарянка говорит с Иисусом у колодца Иакова; крепость Товиадов в Ирак эль-Эмире, свидетельствующая о терпимости части иудейской знати к эллинизму; более тысячи ручек родосских амфор в Иерусалиме, показывающих, что в городе, традиционно мыслимом как оплот ортодоксии, пили вина, выращенные иноверцами; монеты Антиоха IV и V в Бейт-Цуре, согласующиеся с Первой книгой Маккавейской. Автор обращает внимание на то, что краснолаковая посуда, широко распространенная в соседних областях, отсутствует в Иудее и Самарии, и обсуждает объяснение этого «незримой монополией» производителей дозволенных религией товаров. Пограничные камни Гезера, граффито с проклятием дому Симона, хасмонейские дворцы Иерихона с бассейнами и миквами, некрополи Иерусалима и гробница Ясона показывают двойственность Хасмонеев, которые, борясь с греческим язычеством, сами формировали новую эллинизованную среду. Итог главы заключается в том, что религиозный изоляционизм и натуральное хозяйство Хасмонейского государства привели к запустению приграничных областей, а торговая средиземноморская Палестина ушла в прошлое как раз к приходу Рима. Эллинизация в собственно иудейской среде, по мнению авторов, оставалась ограниченной, поскольку религиозный канон регулировал всю жизнь общины.

Третья глава охватывает римскую Палестину от Помпея до 324 года. Авторы подчеркивают, что ранний римский период изучен лучше всего, поскольку на него приходится время проповеди Христа и апостолов, а главными письменными источниками здесь служат Евангелия и Иосиф Флавий. Важнейший тезис главы, высказанный во врезке о романизации как форме эллинизации, состоит в том, что театры, гимнасии и статуи богов, то есть все то, что принято считать греческими чертами палестинского пейзажа, пришли сюда не при Птолемеях и Селевкидах, а при Риме и в римской форме. Центральное место занимает «иродианская археология»: Масада, Иродион, иерихонские дворцы, иерусалимские башни, Кесария с ее портом, Себаста с храмом Августа, система водоснабжения Иерусалима. Ирод изображен не только как «гигантоман» и «римофил», при котором центр архитектурного эксперимента античного мира на несколько десятилетий переместился в Палестину, но и как правитель, искусно балансировавший между Римом и иудейской традицией: языческие храмы он ставил только за пределами Иудеи, на монетах избегал изображений людей и животных, а во дворцах не допускал изображений одушевленных существ, так что, по мнению авторов, официальное лицо вассала Рима могло быть маской, за которой скрывался достаточно правоверный иудей.

Далее авторы рассматривают набатейских соседей, Петру и Бостру, и Галилею при наследниках Ирода, которая сохраняет иудейский облик с миквами, каменными сосудами и вторичными погребениями, хотя ее окружают языческие города. Назарет и Капернаум эпохи Иисуса трезво названы гораздо менее известными городками, а отождествление так называемого «дом Петра» в Капернауме и гипотеза о почитании его иудео-христианами уже в I веке оцениваются скептически: поздняя традиция, по мнению авторов, могла просто привязать евангельский рассказ к заметному в IV веке месту города. Археология Первой Иудейской войны (Гамла, Иерусалим, Иотапата, Масада) подана с подчеркнутой критичностью по отношению к героической саге Флавия, предопределяющей толкование скудных находок. Восстание Бар Кохбы представлено монетами, пещерами-убежищами и находками в Вади Мураббаат, среди которых письма самого вождя восстания и свиток Малых пророков в масоретском порядке; почти полное отсутствие монет повстанцев в самом Иерусалиме служит аргументом против захвата города. Заключительные разделы описывают Элию Капитолину с храмом Афродиты на месте будущего храма Гроба Господня, памятники X легиона, римскую урбанизацию Герасы, Неаполя и Панеаса, а также превращение Галилеи после 135 года в духовный центр иудаизма, где создается Мишна, и где одновременно нарастает эллинизация, видимая в мозаиках Сепфориса и греческих надписях Бейт-Шеарима. Любопытны и мелкие наблюдения врезок, например сопоставление платы за баню с двумя лептами евангельской вдовы.

Четвертая глава, самая крупная и, несомненно, самая интересная для богословского читателя, посвящена религиозным древностям иудаизма и христианства I века до Р. Х. и III века по Р. Х. Она открывается формулой, которая в концентрированном виде выражает понимание авторами исторических предпосылок евангельской проповеди: «Можно сказать, что римское государство связало Средиземноморский мир воедино, греческая культура дала ему общий язык, а иудейская традиция предложила учение для обсуждения на этом языке и распространения по римским дорогам». Христианство авторы изучают параллельно с иудаизмом, и этот параллелизм становится принципом композиции. Первый раздел, посвященный иудаизму эпохи Второго Храма и позднеримского времени, начинается с Храма, который Ирод фактически построил заново, отчего его логичнее было бы называть Третьим. Описаны храмовая платформа, подпорные стены, арка Робинсона, двор язычников, где могло произойти изгнание торговцев, надпись, запрещающая иноплеменникам вход во внутренние дворы. Далее рассматриваются синагоги, которые до 70 года были скорее домами собрания, как показывает надпись Феодота, а после разрушения Храма превратились в «маленькие храмы»; авторы отмечают и структурное родство синагоги с раннехристианским собранием. Кумранская проблематика изложена со всеми основными гипотезами, от ессейской до иерусалимской, причем видны симпатии авторов к пересмотру классической интерпретации Ролана де Во в пользу версии Ицхара Хиршфельда о Кумране как укрепленной усадьбе.

Значительная часть раздела посвящена погребальному обряду, который авторы справедливо считают главной областью археологии религии, поскольку именно он отражает представления о загробном мире. Разобраны так называемые царские гробницы Кедронской долины, погребальные ниши кокхим и аркосолии, деревянные гробы Иерихона, оссуарии и связанные с ними спекуляции, гробница первосвященнического рода Кайафы с монетой Агриппы I в черепе погребенной женщины, понятой как языческий «обол Харона», сенсационные подделки вроде оссуария «Иакова, брата Иисуса». Здесь же сформулирован тезис о развитии иудейской эсхатологии: «Представлявшийся ранее иудеям единственным местом пребывания душ усопших сумрачный и молчаливый шеол дал место представлениям о возможности воскресения праведной души в ее истинной плоти». Раздел завершается Бейт-Шеаримом с его саркофагами, где Леда и лебедь соседствуют с менорами, и памятниками диаспоры: еврейскими катакомбами Рима, росписи которых почти неотличимы от языческих и христианских, эпитафией прозелитки Ветурии Паулины и синагогой Остии с надписью о ковчеге для святого Закона.

Раздел о древнейших памятниках христианства открывается тезисом, который, вероятно, станет для многих читателей самым неожиданным во всей книге: «В течение первых 200 лет н. э. мы не имеем никаких материальных следов христианства ни в Палестине, ни за ее пределами». Почитаемые места Палестины, по наблюдению авторов, как правило, проходят три стадии: иудейскую, затем два-три столетия языческого святилища и лишь затем христианизацию византийского времени. На этом фоне подробно и жестко критикуется так называемая францисканская гипотеза Багатти, Тесты, Корбо и Лоффреды об иудео-христианской Церкви с ее мистическими гротами и церквами-синагогами в Назарете и Капернауме; разобраны оссуарии горы Соблазна, саркофаг из Пеллы, искусственно связанный с бегством иерусалимских христиан, о котором сообщает Евсевий, и Антиохийская чаша, оказавшаяся византийской лампадой VI века, а вовсе не Святым Граалем. Затем авторы переходят к Дура Европос, где под валом 256 года сохранились храм пальмирских богов, митреум, синагога с росписями и христианский дом, украшенные в едином восточно-эллинистическом стиле. Невидимость христиан первых двух столетий авторы объясняют не богословскими причинами, такими как сдержанность к образам или эсхатологическое ожидание, а высочайшей степенью социальной адаптации, превосходившей иудейскую. Христианское искусство, когда оно появляется около 200 года, по их мнению, с самого начала публично, и Климент Александрийский, советующий выбирать для перстней голубя, рыбу, корабль, лиру или якорь, обращается к покупателю, а не к художнику. Христиане прививают к старому стволу свой побег, перехватывая поток античной художественной традиции и направляя его в новое русло. Далее разобраны лампы с Добрым Пастырем, римские кладбища на Аппиевой дороге и мартирий апостолов Петра и Павла под Сан Себастиано, роспись катакомб Калликста с темой спасения провидением, дом-церковь в Дура с баптистерием и фресками, доказывающими отсутствие у ранних христиан запрета на библейские изображения, и, наконец, церковь в Акабе около 300 года, древнейший из известных специально построенных храмов.

Последний раздел четвертой главы, озаглавленный «Археология и Слово» (в издании он ошибочно пронумерован как часть третьей главы), обращен непосредственно к тексту Нового Завета. Археология здесь отвечает за обнаружение текстов, их экспертизу и контекст. Авторы отмечают, что около трех четвертей христианских папирусов III–IV веков представляют собой кодексы, тогда как у нехристиан доля кодексов ничтожна, и связывают это с удобством поиска мест в богословских спорах. Изложены открытия Адольфа Деисмана, показавшего, что язык Нового Завета есть обычное койнэ, а послания Павла следуют эпистолярному формуляру своего времени; на примерах слов ἀρραβών («задаток» Духа в 2 Кор 1:22), ἀπέχω («получают награду свою» сполна, как в расписке) и σφραγισάμενος в Рим 15:28 показано, как бытовые папирусы оживляют экзегезу. Остракон из Хирбет эль-Кома, где ростовщик назван капелосом, позволяет, по мнению авторов, точнее понять слова Павла во 2 Кор 2:17 как отказ наживаться на Слове Божием. Приведены папирус P52 с фрагментом Евангелия от Иоанна, надписи о Квиринии, Лисании, Пилате, Сергии Павле, Галлионе, позволяющая датировать пребывание Павла в Коринфе, и Ерасте. Отдельно и очень полезно разобраны подделки последних десятилетий. Раздел завершается римской и фригийской христианской эпиграфикой, формулами in pace и receptus ad deum, граффити с призыванием Петра и Павла, надписями «Христиане – христианам» долины Тембриса и полным текстом надгробия Аверкия Иерапольского. Заключение книги занимает всего один абзац и констатирует, что к началу IV века христианство заявило о себе во всех областях, которые изучает археология.

Кому и какую пользу может принести этот труд? Прежде всего, он адресован студентам богословских учебных заведений и преподавателям библейских дисциплин, которым приходится объяснять исторический фон Ветхого и Нового Завета, опираясь в основном на переводную литературу общего характера. Для русскоязычного читателя это едва ли не единственная систематическая сводка израильских и западных археологических данных по так называемым темным векам от плена до Маккавеев и далее до Константина, причем доведенная до начала XXI века. Пастор и проповедник найдет здесь богатейший материал для иллюстрации конкретных текстов: Мицпа Гедалии, лахишские письма, гаризимское святилище, иерусалимские амфоры и миквы, храмовый двор язычников, гробница Кайафы, надпись Пилата, дельфийская надпись Галлиона, лексика папирусов. Преподаватель межзаветного периода получит возможность показать, как выглядела повседневная жизнь эпохи, в которую создавались книги Маккавейские и вызревали партии фарисеев, саддукеев и ессеев. Специалисты по церковной истории и раннехристианскому искусству оценят главу о древнейших христианских памятниках и корпус эпитафий в русском переводе, обычно недоступный за пределами специальных изданий. Мирянам, ищущим интеллектуальных ответов, книга полезна в двояком смысле: она показывает, сколь много реальных точек соприкосновения между Писанием и материальными данными, и в то же время учит осторожности по отношению к сенсациям, которыми изобилует популярная апологетика. Вместе с тем следует трезво предупредить, что текст чрезвычайно плотен, насыщен топонимами, цифрами и ссылками на литературу и ближе к справочнику или учебному курсу, чем к последовательному рассуждению; без карты и библейского атласа под рукой многие страницы читаются с трудом.

Среди сильных сторон книги на первое место следует поставить ее источниковую и научную насыщенность. Авторы опираются на фундаментальный второй том «Археологии земли Библии» Э. Штерна, на работы Андреа Берлин, Эхуда Нетцера, Ицхара Хиршфельда, Пола Финни и других, то есть знакомят русского читателя с актуальной для своего времени научной литературой. Изложение спора о масштабах вавилонского плена отличается взвешенностью, и вывод о неоднородности картины, с оазисом Вениамина и разрушенными Иудеей и Филистией, выглядит хорошо обоснованным. Наблюдение об исчезновении языческой пластики в Иудее и Самарии персидского времени представляет собой сильный материальный аргумент в пользу того, что послепленная община действительно стала монотеистической в полном смысле слова, а это существенно для понимания пророческой критики идолопоклонства и для истории формирования ветхозаветного канона. Глава об эллинизме блестяще показывает двойственность хасмонейского государства и объясняет, почему во времена Христа одна и та же иудейская элита могла быть одновременно ревнительной и эллинизованной. Не менее ценна последовательная критика сенсационализма. Разоблачение оссуария Иакова, таблички Иоаса, остраконов «лепты вдовицы», Антиохийской чаши и сомнительных реконструкций иудео-христианских святынь особенно полезно для евангельской аудитории, нередко склонной некритически принимать любые археологические доказательства Библии. Христианская вера не нуждается в подделках, и честное различение установленного факта и благочестивой фантазии служит истине больше, чем любая сенсация. Раздел «Археология и Слово» с его лексическими наблюдениями из папирусов прямо полезен экзегету и проповеднику, а там, где данные надежны, авторы недвусмысленно показывают, что археология подтверждает историческую конкретность новозаветного повествования, от Пилата и Кайафы до Галлиона и Ераста.

Следует отметить и ценность самой методологической установки, которую можно прочесть шире, чем ее формулируют авторы. Требование работать внутри каждой дисциплины и лишь затем сопоставлять выводы защищает от двух соблазнов одновременно: от апологетики, подгоняющей находки под текст, и от скептицизма, который подгоняет текст под отсутствие находок. Что касается спора о библейской историчности между минималистами и максималистами, авторы почти не вступают в него явно, ссылаясь на то, что эпоха после плена не порождает острых противоречий. Фактически, однако, первая глава занимает умеренно позитивную позицию: книги Ездры и Неемии оцениваются как информативная хроника, Мицпа как столица Гедалии названа подтвержденным фактом библейской истории, а тезис о катастрофическом характере вавилонского завоевания отстаивается против тех, кто считал плен преувеличением. Вторая глава и последующие разделы более сдержанны, но и они нигде не обращают свой скепсис против самого Писания, направляя его прежде всего против позднейших благочестивых и героических интерпретаций. В сравнении с «Христианскими древностями» Беляева, где тот же исследователь вводит читателя в дисциплину, изучающую памятники уже сложившейся имперской Церкви, новая книга интересна тем, что показывает предысторию этой дисциплины: тот же трезвый, почти аскетичный в своем недоверии к легендам взгляд, но обращенный к эпохе, когда христианство еще почти не оставило собственных материальных следов. Обе книги дополняют друг друга, и вторая прямо отсылает к первой там, где речь идет о Гробе Господнем, Назарете и Вифлееме.

Вместе с тем книга имеет ряд существенных недостатков, и прежде всего методологического и богословского характера. Декларированный в предисловии принцип, согласно которому Новый Завет «с точки зрения науки» остается религиозным преданием или мифологическим текстом, представляет собой не нейтральную научную позицию, а философское допущение методологического натурализма, которое авторы не обсуждают и не обосновывают. Евангельский читатель вправе спросить, почему исторически достоверное свидетельство очевидцев, географически, хронологически и социально точное, должно по определению исключаться из числа исторических источников о том, о чем оно свидетельствует. Более того, сами авторы постоянно и вполне законно опираются на Первую книгу Маккавейскую и Иосифа Флавия, так что «отстраненный» от письменных источников взгляд, провозглашенная в предисловии, на деле оказывается избирательным. Особенно заметно это в исторических очерках первой главы, где богословские сюжеты прочитываются исключительно в политически-эволюционном ключе. Так, пророчество Исаии 7:14 истолковано как отражение настроений эпохи Синаххериба: «чудесное спасение Иерусалима от разгрома утвердило народ в мысли об особом божественном покровительстве Храму. Оно вызвало ожидание близящегося спасения евреев от гнета Ассирии, знаком чего должно было стать рождение чудесного младенца, Эммануила, от девы царственного рода из дома Давида». Ни мессианская традиция толкования, ни Мф 1:23 не упоминаются, и читатель не узнает, что историческое и пророческое измерения текста не обязательно исключают друг друга.

К той же категории относится эволюционная модель истории монотеизма, проходящая через всю первую главу. Монотеизм Израиля предстает как продукт постепенной консолидации общины, которая, начиная с реформ Езекии и Иосии и далее в плену, превращает веру в Яхве в основу этнического самосохранения, а «нарождавшийся монотеизм» долго сосуществует и борется с укоренившимся многобожием. Археология действительно показывает, что народная религия Иудеи была пропитана синкретизмом, но именно об этом с неослабевающей силой говорят и сами пророки, от Илии до Иеремии; из того, что народ отступал, не следует, что Синайский завет и вера в единого Творца были поздней конструкцией. Гипотеза о Второисайе, чья проповедь будто бы способствовала возвращению из плена, принята без каких-либо оговорок, хотя для значительной части консервативных библеистов она остается спорной. Наконец, утверждение, что из греко-восточной смеси эллинизма «вырастет» христианство, есть классическая религиоведческая редукция, не оставляющая места для исторической уникальности Воскресения и апостольского свидетельства. Чтобы быть справедливым, нужно заметить, что сами авторы считают такие суждения выходящими за пределы археологии, но тем более удивительно, что они высказываются как бы мимоходом и без обсуждения.

Ряд утверждений четвертой главы вызывает серьезные возражения. Тезис о том, что иудаизм лишь в позднеримский период начал постепенно воспринимать веру в телесное воскресение как допустимую, плохо согласуется с Дан 12:2, с Ис 26:19, со Второй книгой Маккавейской, со спором фарисеев и саддукеев, засвидетельствованным в Евангелиях и Деяниях, и даже с другими страницами самой книги, где вторичное погребение связывается с верой в воскресение, отраженной в источниках с эпохи Маккавеев. Объяснение невидимости христиан первых двух веков одной лишь социальной адаптацией, при пренебрежении гонениями, реальной сдержанностью ранней Церкви по отношению к образам и ее самосознанием как народа Божьего (1 Пет 2:9–10), выглядит социологическим упрощением; утверждение, что до 200 года христиане не образовали своего «божьего народа», противоречит всему корпусу апостольских посланий. Апологетический портрет Ирода как правоверного иудея под маской римского вассала почти не учитывает свидетельств о его жестокости ни у Флавия, ни в евангельской традиции. Надгробие Аверкия прочитано как свидетельство о догматах о крещении, Евхаристии и девстве Богоматери, хотя символический язык эпитафии вполне допускает понимание «святая дева» как указания на Церковь, а само понятие догмата для II века анахронично. Для баптистского читателя по-своему интересна мимоходом брошенная фраза о том, что обряд крещения ранее совершался только над взрослыми, но и она высказана без доказательств и опирается на единственную надпись. Граффити из Сан Себастиано, в которых верующие просят апостолов Петра и Павла молиться о них, подаются без всякой оценки, хотя они представляют собой важное свидетельство раннего становления культа святых, достойное богословского обсуждения. Не вполне корректна и мимоходом брошенная фраза о протестантах-фундаменталистах как конструкторах древностей наряду с торговцами, не подкрепленная ни одним примером.

Наконец, нельзя не сказать о многочисленных фактических неточностях и редакционных погрешностях, которые снижают доверие к книге как к учебному пособию. Пророк Амос назван современником Иеремии и вождем египетской партии, хотя речь, очевидно, должна идти об Анании; дата падения Иерусалима дается то как 586, то как 587 год; храм Зоровавеля противопоставлен так называемому Второму Храму, датированному временем Ирода; Купол Скалы назван мечетью Омара; Ирод Антипа систематически назван Антипатром, смерть Ирода Великого отнесена к 4 году по Р. Х., а строительство дороги после аннексии Набатеи приписано Нерону вместо Траяна; Пилат будто бы назван в Евангелии прокуратором, тогда как евангелисты именуют его правителем; слово κάπηλος объявлено известным лишь из Нового Завета, хотя оно обычно в классическом греческом языке. Раздел «Археология и Слово» ошибочно пронумерован, имеются ссылки на несуществующую главу, неясные цифровые соотношения и многочисленные искажения топонимов. В богословском отношении более существенно другое: при ключевом значении эпохи для формирования апокалиптики, ангелологии, представлений о Мессии, Септуагинты и канона Ветхого Завета все эти темы почти не затронуты, книга Даниила появляется лишь в цитате о. Александра Меня, мерзость запустения 167 года описана без связи с Дан 11:31 и Мф 24:15, отсутствуют распятый Иехоханан из Гиват ха-Мивтар и связь погребального обряда с погребением Христа, а заключение, вместо того чтобы объяснить, как библейские древности переходят в христианские, ограничивается одним абзацем.

При всех этих оговорках книга Беляева и Мерперта остается трудом, который заслуживает места в библиотеке каждого серьезного преподавателя Писания и каждого пастора, желающего проповедовать не о бесплотных идеях, а о Слове, ставшем плотью в конкретной стране, в конкретную эпоху, среди людей, которые пользовались родосскими амфорами, оссуариями и греческими расписками. Ее следует читать критически, с Библией и библейским атласом в руках и с ясным пониманием того, что методологический натурализм авторов есть их философский выбор, а не вывод из раскопок. Но именно в таком критическом чтении книга способна принести двойную пользу: она дает евангельскому читателю огромный объем достоверных данных, подтверждающих историческую укорененность библейского повествования, и одновременно приучает к той интеллектуальной честности, которая отличает подлинное доверие к Писанию от доверчивости к сенсациям. Для богословского клуба, исповедующего историческую достоверность Божьего откровения, это ценный собеседник: не союзник в каждом выводе, но надежный проводник по материальному миру, в котором совершилось Евангелие.