Белякова - Церковный суд и проблемы церковной жизни

Книга Елены Владимировны Беляковой «Церковный суд и проблемы церковной жизни», вышедшая в Москве в 2004 году в издательстве «Духовная библиотека», принадлежит к тем немногим трудам постсоветской церковно-исторической науки, которые выросли не из кабинетного интереса к древностям, а из живой потребности самой Церкви. Автор, историк, известная своими исследованиями древнерусских Кормчих и истории канонического права, в предисловии вспоминает, как три десятилетия назад почти случайно наткнулась в Государственной публичной исторической библиотеке на Деяния Поместного Собора 1917–1918 годов, и признаётся, что после долгого периода молчания Церкви приходится заново учиться говорить. Непосредственным поводом к написанию книги стало решение Юбилейного Архиерейского Собора 2000 года воссоздать церковные суды; одновременно Синод вновь обратился к вопросам исповеди, покаянной дисциплины и старчества. Тема канонов, ещё недавно казавшаяся церковной археологией, вдруг стала злободневной, и Белякова ставит перед собой задачу вернуть в церковное сознание тот огромный материал, который был накоплен русской канонической мыслью конца XIX – начала XX века и почти целиком остался невостребованным после разгона Собора и наступления гонений. Свой замысел она выражает формулой, которая может служить ключом ко всей книге: «Церковные каноны и церковная дисциплина призваны служить той оградой, которая позволяет Церкви не терять своей свободы. Но для этого каноны должны стать частью церковной жизни, а не храниться на архивной полке».

Главная проблема, вокруг которой выстроено исследование, может быть названа каноническим двоемыслием Русской Церкви. Каноны на Руси всегда почитались, их цитировали, на верность им присягали архиереи, но действующим правом они фактически никогда не были: жизнь Церкви определяли обычай, практика, а с петровских времён государственное законодательство, прежде всего Устав духовных консисторий. Когда же после 1905 года лозунг «возвращения к канонам» стал общим местом церковной публицистики, обнаружилось, что разные партии вкладывают в него противоположный смысл, а сами каноны не дают однозначного ответа на вопросы, поставленные новой эпохой. Метод автора она сама называет историческим, ссылаясь на завет А. С. Павлова отделять существенное зерно канонической нормы от исторически обусловленной оболочки. На практике это означает документальную хронику: каждая проблема прослеживается от истоков через синодальную практику, Отзывы епархиальных архиереев 1905 года, Предсоборное Присутствие 1906 года, Предсоборное Совещание и Предсоборный Совет, работу соответствующего Отдела Собора и пленарные заседания, к решению Совещания епископов, к судьбе вопроса при советской власти и, наконец, к нынешним документам Русской Православной Церкви – Уставам 1988 и 2000 годов и «Основам социальной концепции». Белякова декларирует, что стремилась не высказывать собственное суждение, а донести до читателя позиции участников дискуссий, многие из которых погибли в лагерях, и сделать доступными архивные проекты Отдела о церковном суде, хранящиеся в фонде Собора. Ряд глав написан в соавторстве с дочерью автора, Н. А. Беляковой.

Первая глава представляет собой сжатую, но насыщенную историю канонического права в России, и её главный тезис звучит почти парадоксально: каноны на Руси никогда не были по-настоящему действующим правом. Рецепция византийского наследия шла через иерархию и через сборники – Синтагму Иоанна Схоластика, Номоканон в XIV титулах, толкования Аристина, Вальсамона и Зонары, Кормчую святого Саввы, – однако рядом с ними жило обычное право и княжеские уставы, где церковные штрафы зависели от сословия потерпевшего. Печатная Кормчая 1650–1653 годов была подготовлена по позднему сербскому списку, что Белякова истолковывает как знак недоверия к собственной канонической традиции, а Собор 1666–1667 годов означал не возвращение к канонам, а смену ориентации на современную греческую практику. Борьба с расколом разрушила древнюю покаянную дисциплину, а при Петре I каноны окончательно утратили значение правовой нормы: по наблюдению Н. К. Соколова, Устав консисторий 1841 года не содержит ни одной ссылки на каноны, а Книга правил 1839 года вышла без толкований и потому оказалась малопригодной для практического употребления. Завершается глава обзором русской канонической науки XIX века, от охранительной позиции архимандрита Иоанна (Соколова) до историко-критических построений Павлова, Горчакова, Заозерского, Суворова, Бердникова и Кипарисова. Ожесточённость их споров, по мнению автора, ставит под сомнение само понятие единой русской канонической школы, а неудача кодификации объясняется просто: неприменяемые каноны, например о регулярном созыве Соборов, обличали не себя, а церковную действительность, и потому пересмотр канонов неизбежно означал бы ревизию самой этой действительности, на что церковная цензура пойти не могла.

Вторая глава переносит читателя в 1905 год, когда записки митрополита Антония (Вадковского) и С. Ю. Витте, а затем высочайший рескрипт открыли путь к подготовке Собора. Белякова показывает, что за общим лозунгом скрывались вполне земные интересы: епископат добивался прежде всего устранения обер-прокурора, белое духовенство – выборности епископов и приходской реформы, а публицисты указывали, что иерархи признают обязательными лишь те каноны, которые укрепляют их власть, тогда как строгие правила о выборности и симонии поставили бы под сомнение законность их собственного поставления. Центральный вопрос главы – к каким именно канонам возвращаться. Здесь автор приводит голос Н. П. Аксакова, наследника хомяковской экклезиологии, для которого Писание есть основная часть Предания и постоянный критерий для всего остального, а каноны – часть Предания, читаемая исторически. Его диагноз синодальной эпохи звучит с поразительной силой: «Действовали всевозможные новеллы, василики, своды, пересказы канонов, указы всякого рода до Духовного регламента и консисторских указов включительно, а каноны хранились на случай, когда придется устрашить ими непокорного, как притупленный меч ‹…› дабы при наступившей опасности припугнуть им разбойника ‹…› хотя владелец сам не умеет уже владеть мечом». Особенно выразителен спор еп. Антония (Храповицкого), предлагавшего составить Собор из одних епископов, с Аксаковым, который спрашивал, неужели каноны обязательны для священнослужителей и мирян, а епископы от них свободны. Автор сводит итог предсоборной дискуссии к четырём нерешённым проблемам: отношению к канонам как таковым, их историческому истолкованию, сохранению канонического строя и созданию новых правил наряду с отменой устаревших. Заканчивается глава тревожной нотой: заявлением 87 членов Собора о «большевизме» внутри духовенства, в котором автор видит корни будущего обновленчества.

Третья глава посвящена тому, как Собор подошёл к проблеме кодификации и пересмотра канонов, и её вывод неутешителен: Собор постоянно возвращался к этой задаче, но так и не решил её. Отдел о церковной дисциплине под председательством священномученика митрополита Владимира (Богоявленского) возник по инициативе самих членов Собора, остро ощущавших падение дисциплины и мучительно переживавших вопрос о церковном членстве: гонители ещё вчера числились православными, и епископ Симон (Шлеев) предлагал записывать в приходах лишь тех, кто действительно стоит за Христа и Церковь. Доклад епископа Андрея (Ухтомского), ориентированный на старообрядческую дисциплину и предлагавший новые каноны, удобоприемлемые для народа, был встречен с раздражением и снят с обсуждения. Кульминацией главы становится речь митрополита Арсения (Стадницкого) на 169-м заседании, предостерегавшего против того, чтобы жонглировать канонами, и вопрошавшего, неужели Дух Святой действовал в Церкви лишь в эпоху Вселенских Соборов.

Четвёртая глава, самая обширная, составляет смысловой центр книги, и не случайно её заглавие вынесено в название всего труда. Исходной точкой автор избирает слова апостола Павла из 1 Кор 6:1–6 и проводит читателя через епископский и третейский суд древности, византийское законодательство, московскую практику, где духовенство было по отношению к архиерею тяглым сословием, и синодальный консисторский суд, вершившийся без участия обвиняемого. Полувековая история реформы сводится, по Беляковой, к столкновению двух принципов: отделения суда от администрации, пришедшего из светской судебной реформы 1864 года, и полноты епископской власти, которую значительная часть епископата считала не канонической, а догматической нормой. В Отзывах 1905 года голоса разделились почти поровну, и особенно примечательна откровенность еп. Антония (Храповицкого), признававшего, что по Книге правил пришлось бы извергнуть почти всех священников, а потому епископ заминает дела и переводит провинившихся с места на место, сознавая злоупотребление, но видя в канонах утраченное совершенство, к которому надлежит возвышаться в покаянии. Здесь же формулируются два противоположных идеала: А. И. Алмазов полагал, что задача духовного суда – исправлять, а не карать, тогда как Н. А. Заозерский настаивал, что дух Евангелия требует изобличать зло во всей силе. Компромиссная формула Предсоборного Присутствия, допускавшая особые судебные установления при сохранении всей полноты епископской власти, по меткому замечанию одного критика, обрекала проекты вращаться в неумолимом круге.

Подлинное открытие книги – архивная реконструкция работы Отдела о церковном суде Собора под председательством архиепископа, затем митрополита Сергия (Страгородского). Отдел предложил четырёхступенчатую систему: благочиннический, епархиальный, церковно-областной и Высший Церковный Суд, с участием клириков и мирян, выборностью судей, гласностью и состязательностью. Сам Сергий признавал, что отделение суда от администрации встречает возражения с догматической стороны, и итоговая формула оказалась тонкой: епископ решает вопрос о предании суду и об исполнении приговора, но сам суд от него независим. Белякова подробно излагает спор о лишённых сана, в котором столкнулись представления о неизгладимости священства, восходящие через Исповедание Восточных Патриархов к тридентской схоластике, и Собор счёл себя некомпетентным решать догматический вопрос; обсуждается и природа церковного наказания как исправления, к которому неприменима давность в тяжких преступлениях. На пленарных заседаниях конца августа – сентября 1918 года против проекта выступили архиепископ Митрофан (Краснопольский), полагавший суд немыслимым без епископа, епископ Серафим (Александров), усматривавший в проекте нарушение основных догматов веры, и миссионер А. Г. Куляшев, обвинявший составителей в юридическом, а не каноническом подходе. Им отвечали П. Д. Лапин, С. Г. Рункевич и сам митрополит Сергий, произнёсший слова, которые можно считать девизом всей реформаторской партии: «Где есть правда и разум, там нет нарушения канонов. Они не требуют от нас ничего неразумного, потому что и Бог от нас не требует невозможного». Собор проект принял, однако Совещание епископов 19–20 сентября 1918 года, сославшись на Мф 18:15–19 и 1 Тим 5:19–21, отклонило его, причём автор с поимённым перечнем показывает, что среди голосовавших «за» был Патриарх Тихон. Глава завершается горькой констатацией: Устав 1988 года передал судебные функции административным органам, а Устав 2000 года создал суд без мирян и без несменяемости судей, оставив архиерею право при несогласии действовать по своему усмотрению.

Пятая глава, посвящённая браку и разводу, начинается неожиданным для канонического исследования социально-историческим экскурсом. Автор описывает распад традиционной крестьянской семьи под влиянием отходничества, пьянства и войны, рост внебрачной рождаемости в столицах и ничтожное число официальных разводов: в 1913 году их было менее четырёх тысяч на почти сто миллионов православных. Голоса мировых судей, требовавших развода ради защиты избиваемых жён, сопоставляются с почти полным молчанием церковной власти, и Белякова не боится задать прямой вопрос о том, почему Церковь не вступалась за истязаемых женщин. Законодательство о разводе было опутано унизительной системой формальных доказательств, порождавшей профессиональных лжесвидетелей; допетровская Русь, напоминает автор, знала около пятнадцати поводов к разводу, синодальная практика – лишь три. Опрос Поместных Церквей об отмене вечного безбрачия для виновной стороны приводит автора к выводу, что единой православной системы развода никогда не существовало, а бракоразводный процесс диктовался обычаями страны. Синод отменил вечное безбрачие в 1904 году; канонисты в Предсоборном Присутствии были единодушны в пользу расширения поводов к разводу, однако Присутствие отвергло передачу дел светскому суду, и решающим здесь был голос Глубоковского, опасавшегося превращения Церкви в механическое орудие чужой воли.

Ядро главы – прения на Соборе весной 1918 года, изложенные с редкой подробностью. Против расширения поводов выступали крестьяне, для которых единственным основанием оставалось евангельское прелюбодеяние (Мф 19:9), миссионеры, архиепископ Анастасий (Грибановский), архимандриты Матфей (Померанцев) и Вениамин (Федченков), противопоставлявший интеллигентский взгляд на брак народному; один из священников назвал развод делом антихристовым. Сторонники реформы, во главе с митрополитом Сергием, опирались на принцип икономии и на мысль Н. Н. Фиолетова, что речь идёт не об отмене догмата нерасторжимости, а о дисциплине по отношению к уже фактически распавшемуся браку. Определение о поводах к расторжению брака было принято, частично урезано Совещанием епископов и позднее дополнено. Однако история распорядилась иначе: большевистские декреты декабря 1917 года ввели развод по простому заявлению, и автор честно признаёт, что соборный проект, задуманный в иной ситуации, проявил определённую инерционность. Завершается глава сопоставлением с «Основами социальной концепции» 2000 года, воспроизводящими соборные поводы к разводу, и с определением Синода 1998 года об уважении к гражданскому браку.

Шестая глава о смешанных браках показывает, что законодательство в этой области всегда определяло государство: от указа 1721 года, разрешившего шведским пленным жениться на православных без перемены веры, до ужесточения при Николае I и либерализации 1860-х годов. Указ о веротерпимости 1905 года разрушил негласный договор, при котором государство охраняло православие, а Церковь шла ему на уступки, и в Предсоборном Присутствии решение о допустимости смешанных браков прошло перевесом в один голос. Архиепископ Антоний (Храповицкий) отрицал само существование других христианских церквей и предлагал отлучать всех участников подобного венчания, тогда как Алмазов, Горчаков, Заозерский и Глубоковский настаивали на дисциплинарном, а не догматическом характере соответствующих правил. Для евангельского читателя особенно значимы слова Глубоковского, сказанные именно в этом споре: «Было бы совершенно несправедливо усвоять им догматический авторитет и объявлять Кормчую книгу «богодухновенной». По моему мнению, каноны церковные должны умолкнуть, если имеются прямые библейские свидетельства или равноценные аналогии Св. Писания». Небезынтересно для баптистов и то, что Синод в 1909 году допустил браки с теми сектантами, которые веруют во Христа как истинного Сына Божия и имеют правильное водное крещение. Сам Собор вопрос прямо не решил, и автор подводит итог: двухсотлетняя практика была поставлена под сомнение, но не отменена.

Седьмая глава обращается к проблеме второбрачия овдовевших священников, восходящей к средневековым мерам против вдовых попов. В начале XX века она стала общеправославной, и автор подробно излагает спор епископа Никодима (Милаша), считавшего запрет дисциплинарной нормой положительного права, с С. В. Троицким, утверждавшим, что второбрачие клира всегда и везде отвергалось. Белякова отмечает полемичность и схоластичность Троицкого, но признаёт его правоту в главном: корень проблемы в нарушении канонического возраста рукоположения. Доклад И. М. Громогласова, принятый Собором без единого возражения против основной статьи, обосновывает запрет не божественным правом, а идеалом единственного брака и образцовостью пастыря: «Христианский брак в существе дела не может быть иным, как единственным. Смерть жены не разрывает духовного союза между христианскими супругами». Время гонений, по Громогласову, зовёт к подвигу, а не к облегчению ига. Послесоборная часть главы показывает, как советская власть использовала эту проблему, превратив дело митрополита Агафангела, запретившего женившегося вдовца, в уголовное преследование, а обновленцы разрешили второбрачие клириков.

Восьмая глава о целибате и девятая о монашестве епископов образуют своего рода диптих. В синодальную эпоху сложился обычай рукополагать только женатых выпускников семинарий, хотя Апостольские правила этого не требуют, и безбрачное белое священство допускалось лишь с сорока лет. Доклад протоиерея Г. Спасского в Отделе, ссылавшийся на 1 Кор 7, говорил о материальной нужде духовных семей и о грядущем исповедничестве; Собор признал оба состояния равно допустимыми, но фактически лишь снизил возрастной ценз до тридцати лет. Глава о монашестве епископов показывает, что этот обычай является русским, а не общеправославным: большинство константинопольских патриархов, как доказывал прот. А. В. Горский, монахами не были. Публицистика 1905 года обрушилась на учёное монашество с обвинениями в карьеризме и деспотизме, а Н. Ф. Каптерев сформулировал неразрешимое противоречие между иноческим обетом послушания и архиерейской властью. Собор в определении об епархиальном управлении допустил избрание епископов из безбрачного белого духовенства и мирян, хотя и с обязательным рясофором; обновленцы ввели женатый епископат, а Уставы 1988 и 2000 годов, как отмечает автор, вновь потребовали пострига и тем самым фактически отменили соборное решение. Вывод Беляковой взвешен: мотивы священников, принявших епископство у обновленцев, нельзя сводить к беспринципности, ибо нерешённость вопроса сама способствовала расколу.

Десятая глава о женщинах в Церкви открывается широким социальным фоном: рост женского образования, женские богословские курсы протоиерея Иоанна Восторгова, разочарование образованных женщин в церковном пути. Центральное место занимает доклад прот. Иакова Галахова, противопоставлявшего государство, живущее естественным правом, Церкви, живущей божественным, и выводившего из Гал 3:28 и примера Фивы (Рим 16:1–2) право женщин на все церковные должности, кроме иерархических. Отдел отклонил участие женщин в Соборе как не имеющее основания в канонах, но одобрил их участие в приходских и епархиальных собраниях и даже право быть псаломщицами; пленарное заседание приняло доклад почти единогласно, но Совещание епископов высказалось против большинством 22 голосов против 9, и решение уцелело лишь потому, что противники не набрали трёх четвертей. Отдельный очерк посвящён диакониссам: от общины святителя Макария (Глухарева) и социальных обителей до Марфо-Мариинской обители великой княгини Елизаветы Федоровны, чей замысел был сорван противодействием митрополита Антония (Вадковского) и епископа Гермогена. Отдел подготовил чин посвящения диаконисс по рукописям IX века, но Соборный Совет постановил лишь напечатать и раздать доклад, и решение так и не было осуществлено.

Одиннадцатая и двенадцатая главы касаются аскетической дисциплины. Опираясь на Голубинского, автор показывает, что уставной пост был воздержанием от пищи до определённого часа, а к XIX веку выродился в запрет на скоромное, который для крестьян оборачивался голодом в страду, а для зажиточных – изысканным постным меню. Предложение прот. В. Садовского оставить обязательными лишь Великий пост, среду и пятницу встретило сопротивление; крестьянин Уткин заметил, что для народа пост стал каким-то догматом, а Совещание епископов вообще отказалось входить в суждение о постах. Итог автора краток и горек: иерархи предпочли подтвердить святость устава, предоставив совести верующих заведомые отступления от него. Глава о епитимии, пожалуй, наиболее острая в книге: Белякова показывает, как Духовный регламент и указы 1716–1722 годов превратили исповедь в инструмент государственного надзора за раскольниками, как пастырь лишился власти вязать и решить, и как синодальная практика допускала епитимию лишь с согласия кающегося. Заключительный раздел главы переходит в прямую публицистику о нынешних многочасовых очередях на исповедь, о младостарчестве и о необходимости привести каноны в соответствие с откровенными истинами Священного Писания.

Последние четыре главы касаются вопросов, кажущихся второстепенными, но обнаруживающих ту же закономерность. Глава о внебогослужебной одежде и волосах духовенства начинается с трагедии: ряса делала священника мишенью для красноармейцев. Автор показывает, что нынешняя форма одежды сложилась лишь в XVII веке, а длинные волосы – и того позднее, тогда как VI Вселенский Собор предписывал стрижение; проект Отдела признал форму одежды местным церковно-бытовым обычаем, но Совещание епископов отдало всё на усмотрение архиерея. Глава о молитве за инославных, открывающаяся воспоминаниями протопресвитера Г. Шавельского, соборного решения так и не получила. Глава о погребении рассказывает о проекте особого покаянного чина для самоубийц, о молитве за мертворождённых младенцев, поставившей вопрос о начале человеческой жизни, и о дискуссии о кремации. Наконец, глава о наградах духовенства показывает, что скуфьи, камилавки и наперсные кресты превратились в знаки отличия по образцу светской табели о рангах при Павле I; доклад прот. А. В. Суворова об их упразднении стал последним заслушанным проектом Отдела, рассмотрение которого перенесли на сессию, так и не состоявшуюся.

Заключение возвращает читателя к исходной точке, то есть к решению 2000 года о церковных судах. Автор напоминает, что проект суда 1918 года подписали ныне прославленные святые, и высказывает ряд тезисов о современности: Церковь, остающаяся внеправовым пространством, притягивает недобросовестных людей; противостояние белого и чёрного духовенства не снято; венчание после многократных гражданских разводов воспринимается как первый законный брак; не решены вопросы покаянной дисциплины и женского служения. Важнейшее обобщение автора состоит в том, что разрушение дисциплины произошло именно там, куда не дошла реформа. Свою позицию Белякова формулирует с несвойственной остальной книге прямотой: «В обществе, задыхающемся от неправды, именно Церковь должна была бы служить образцом права, а ее судебная организация могла бы стать образцом для всего общества, где давно назрел и не решается вопрос о судебной реформе». Приложения публикуют список вопросов Отдела о церковной дисциплине, доклад и объяснительную записку об устройстве церковного суда, Устав о церковно-судебных установлениях и Устав о церковных наказаниях, выдержки из Устава 2000 года, определения о разводе и второбрачии клириков и доклад о постах. Эти документы, многие из которых опубликованы впервые, составляют самостоятельную научную ценность книги.

Кому адресован этот труд? Прежде всего историкам Церкви и канонистам, для которых он стал незаменимым путеводителем по неопубликованным протоколам Отделов Собора и по журналу Совещания епископов с поимёнными голосованиями. Не меньшую пользу получат православные клирики и миряне, обсуждающие сегодня устройство церковного суда, покаянную дисциплину или вопрос о диакониссах: им книга показывает, что почти каждый современный спор уже был однажды продуман с большой глубиной. Студенты богословских учебных заведений любой конфессии найдут в ней образцовый материал для понимания того, как работает церковное право, как традиция соотносится с практикой и как государственная власть деформирует внутреннюю жизнь Церкви. Для евангельских пасторов и преподавателей книга ценна по иной причине: она позволяет изнутри увидеть русское православие не в его богослужебном облике, знакомом многим, а в его правовом и дисциплинарном измерении, и тем самым лучше понять церковную среду, в которой выросли и наши общины.

Сильные стороны исследования очевидны и значительны. Прежде всего это уникальная источниковая база: протоколы Отдела о церковном суде и Отдела о церковной дисциплине, неопубликованные письма вдовых священников, рапорты архиереев 1918 года, советские циркуляры, рукописные чинопоследования. Автор не только ввела этот материал в научный оборот, но и опубликовала наиболее важные документы целиком. Второе достоинство – сквозная прослеженность каждого вопроса от древности через синодальную эпоху до действующих документов Русской Церкви, благодаря чему ясно видно, какие решения Собора легли в основу современной практики, а какие были фактически отменены. Третье – многоголосие: на страницах книги говорят не только иерархи и профессора, но и крестьяне, сельские священники, мировые судьи, военные духовники, и эта полифония превращает историю канонического права в историю живой церковной совести. Наконец, книга отличается редкой честностью в постановке неудобных вопросов: о молчании Церкви перед лицом семейного насилия, о превращении исповеди в полицейский инструмент, о сословной вражде белого и чёрного духовенства как одном из корней обновленческого раскола.

Для евангельского читателя книга ценна прежде всего тем, что с исключительной наглядностью ставит вопрос о соотношении Писания и канонов. Многие участники дискуссий, от Аксакова и Глубоковского до военного священника П. Успенского, требовавшего проверять каждый канон Писанием, приходили к выводам, весьма близким к протестантскому принципу верховного авторитета Слова Божия. Однако книга показывает и то, почему в православной экклезиологии этот принцип не мог стать решающим: каноны воспринимались как часть Предания, выражающая волю Духа, действующего в Церкви, и вопрос митрополита Арсения о продолжающемся действии Духа был обращён не к Писанию, а к праву Собора творить новые правила. Евангельскому богословию эта дилемма знакома в иной форме: и у нас церковные уставы, исповедания веры и решения братских союзов нередко приобретают авторитет, на практике соперничающий с Писанием, и книга Беляковой служит хорошим предостережением против превращения любых человеческих установлений в притупленный меч, которым устрашают непокорных, сами не умея им владеть.

Особенно интересно для пастора-баптиста сопоставление описанных споров с практикой церковной дисциплины в наших общинах. Ссылки противников реформы на Мф 18:15–19 и 1 Тим 5:19–21 показательны: те же тексты лежат в основе баптистского понимания ступенчатого увещания, в котором последней инстанцией выступает поместная церковь, собрание членов, а не единоличная власть служителя. Проект 1918 года с участием мирян в суде, гласностью и состязательностью в определённом смысле приближался к этой логике, хотя оставался в рамках епископального устройства и потому не может быть отождествлён с конгрегационализмом. Предложения о братском суде совести и о составлении приходских списков тех, кто действительно стоит за Христа, обнаруживают тоску по общине верующих, членство в которой определяется верой, а не метрической записью. Вместе с тем книга предостерегает и нас: дисциплина, которую не применяют, превращается в произвол усмотрения, а дисциплина, которую применяют без любви, разрушает. Формула Алмазова о том, что задача церковного суда – исправлять, а не карать, вполне созвучна евангельскому пониманию отлучения как средства к покаянию и восстановлению согрешившего.

Не менее поучительны главы о браке духовенства и о служении женщин. Спор о толковании выражения «единой жены муж» (1 Тим 3:2; Тит 1:6) – от запрета одновременной бигамии до абсолютного запрета второбрачия – прямо касается дискуссий о квалификациях пасторов и диаконов в наших церквах. Признание Собором равной допустимости брака и безбрачия для священника и вопрос о женатом епископате касаются той же проблемы, которую протестантская Реформация решила в пользу свободы. Что касается служения женщин, доклад Галахова и восстановление чина диаконисс показывают, что Церковь XX века искала пути к признанию дара служения в женщинах, не нарушая апостольских ограничений, – задача, хорошо знакомая и евангельским общинам, где сестринское служение милосердия и учительства имеет давнюю и благословенную историю.

Переходя к критическим замечаниям, нужно прежде всего отметить, что декларация авторской нейтральности не выдержана. Отбор материала, эпиграфы, итоговые фразы глав ясно обнаруживают симпатию к реформаторам – Н. К. Соколову, Горчакову, Заозерскому, Аксакову, Лапину, митрополиту Сергию – и критическое отношение к епископату, видевшему в канонах средство укрепления власти. Сама по себе позиция автора вполне законна, но её следовало бы заявить открыто, а главное – дать столь же развёрнутое изложение богословских аргументов оппонентов. Представление о епископе как образе Христа-Судии, о единстве пастырства и суда, ссылки на Мф 18 и 1 Тим 5 приводятся лишь как часть мотивировки отклонения реформы, но не разбираются по существу. В результате читатель остаётся без ответа на главный экклезиологический вопрос: является ли судебная полнота епископской власти божественным правом или канонической нормой, допускающей делегирование. Сходным образом решающий вопрос о соотношении Гал 3:28 с 1 Кор 14:34 и 1 Тим 2:12 в главе о женщинах, вопрос о толковании Мф 19:9 и 1 Кор 7:15 в главе о разводе остаются на уровне цитирования участников, без собственной богословской оценки.

С этим связана вторая слабость – перевес цитаты над анализом. Многие разделы книги представляют собой монтаж обширных выдержек из протоколов и публицистики при минимальных авторских связках, и раздел об Отзывах архиереев местами превращается в каталог мнений. Принцип икономии принимается почти некритически, вслед за митрополитом Сергием, как всегдашняя норма Церкви, тогда как серьёзные возражения о том, что подробно расписанные поводы лишь умножат разводы, остаются без ответа. Почти не прокомментированы и полемические стереотипы цитируемых авторов о «древней иудейской религии», исламе и восточном дуализме, хотя их историческая несостоятельность очевидна. Некоторые авторские утверждения носят спекулятивный характер: предположение, что принятие реформы суда, возможно, помогло бы преодолеть расколы 1920–1930-х годов, или риторическая связь разрушения церковного брака с нынешним демографическим кризисом нуждаются в гораздо более основательной аргументации, чем та, что предложена в книге.

Вызывает вопросы и однозначно положительный портрет митрополита Сергия (Страгородского). Его роль на Соборе действительно была значительной, и его выступления принадлежат к лучшим страницам соборных деяний, однако читатель, знающий позднейшую историю, вправе ожидать хотя бы краткого указания на то, что принцип икономии в его последующей церковной политике получил весьма спорное применение. Не осмыслено должным образом и напряжение между пленарным Собором и Совещанием епископов: автор пишет о почти единодушном принятии доклада о женщинах, но тут же сообщает, что епископат, включая Патриарха Тихона, проголосовал против. Вопрос о том, что же считать подлинным голосом Церкви и как соборное решение получает рецепцию, по существу, центральный для всей книги, остаётся без богословского анализа. Наконец, приложения не сопоставлены с текстом: Устав о церковных наказаниях карает отлучением молитвенное общение с иноверцами и гражданский брак, тогда как соответствующие главы написаны в гораздо более снисходительном тоне, а статьи о наказании за содействие враждебной Церкви власти, явный отголосок 1918 года, не получили исторического комментария.

Можно указать и на ряд частных погрешностей. Встречаются неточности в датах и нумерации, вероятно вызванные смешением старого и нового стиля или опечатками; в одном месте упомянуты Константинопольские Соборы 881 и 879 годов, где, по-видимому, имеются в виду 861 и 879; механизм голосования в Совещании епископов, при котором первоначальный перевес противников реформы ещё не означал её отклонения, требует пояснения. Ошибки в цитируемых источниках, например неверные ссылки на номера правил, воспроизводятся без редакторских оговорок. Композиция книги неравномерна: глава об одежде и волосах духовенства непропорционально подробна по сравнению с главой о молитве с инославными, которая обрывается без вывода. Однако все эти замечания не умаляют главного: перед нами труд, без которого невозможно серьёзное изучение Поместного Собора 1917–1918 годов.

Подводя итог, следует сказать, что книга Е. В. Беляковой – одно из самых значительных исследований канонической проблематики Собора 1917–1918 годов, и её ценность выходит далеко за пределы православной церковной истории. Она показывает драму Церкви, которая, оказавшись на пороге гонений, впервые за двести лет получила свободу решать собственные дела и успела лишь наметить пути реформы, большая часть которых так и осталась на бумаге. Для евангельского читателя эта книга – не повод для конфессиональной полемики, а приглашение к размышлению о том, как в нашей собственной церковной жизни соотносятся Писание и человеческие установления, как сочетать верность истине с пастырским милосердием, как сделать церковную дисциплину живым средством исправления, а не мёртвой буквой или орудием произвола. Труд Беляковой напоминает, что каноны, как и любые церковные уставы, существуют для Церкви, а не Церковь для канонов, и что подлинная верность апостольскому наследию требует не механического повторения правил, а постоянной проверки их Словом Божиим.