Белякова - Добсон - Женщины в евангельских общинах

Книга Надежды Беляковой и Мириам Добсон «Женщины в евангельских общинах послевоенного СССР, 1940–1980-е гг.: Исследование и источники», выпущенная в 2015 году издательством «Индрик» под грифом Института всеобщей истории РАН, принадлежит к тем редким трудам, которые евангельский читатель на постсоветском пространстве и в диаспоре воспринимает не как рассказ о чужих людях, а как семейный альбом. Это совместный российско-британский проект: Белякова давно известна как исследователь истории протестантизма и государственно-церковных отношений в СССР, а Добсон, историк из Шеффилдского университета, писала о хрущевской эпохе и ее социальных противоречиях. Работа велась при поддержке британского Совета по исследованиям в области искусств и гуманитарных наук, интервью в книге помечены шифрами этого гранта. Почти пятьсот страниц тома отражают эпоху, которую многие наши старшие члены церквей помнят сами: годы после войны, когда возник Всесоюзный совет евангельских христиан-баптистов, хрущевскую антирелигиозную кампанию, раскол 1961 года и рождение Совета церквей, деятельность Совета родственников узников, лагерные сроки Георгия Винса, Михаила Хорева и Аиды Скрипниковой, судьбу пятидесятников, которые то присоединялись к союзу, то уходили из него. Эпиграф всей книги взят из надгробной речи над Прасковьей Жидковой, супругой председателя ВСЕХБ: в нем она названа скромной и незаметной сестрой, всегда сидевшей возле кафедры. Это и есть интонация книги и одновременно ее исследовательская задача. Авторы хотят расслышать голос тех, кто сидел возле кафедры, но никогда за нее не вставал, и показать, что именно на этих женщинах держалась церковная жизнь в эпоху, когда государство последовательно стремилось ее уничтожить.

Исходная проблема сформулирована во введении с почти парадоксальной четкостью. По данным уполномоченных Совета по делам религий, на одного мужчину в общинах приходилось до четырех женщин, а в отдельных собраниях женщины составляли практически весь состав. При этом пасторское, проповедническое и административное руководство оставалось в руках братьев, и сами сестры, по крайней мере в большинстве своем, этого порядка не оспаривали. Авторы пишут: «С одной стороны, женщины представляли абсолютное большинство в общинах. С другой стороны, они даже не размышляли над возможностью занять позицию духовного руководителя, находя другие сферы и формы приложения своей активности в общинной жизни». Для западной гендерной историографии такая ситуация выглядела бы аномалией, требующей объяснения через подавление или ложное сознание. Белякова и Добсон сознательно отказываются от такой схемы. Они настаивают на особом славянском пути евангельского движения: советская эмансипация пришла к женщинам сверху, как государственная программа, и уже поэтому не могла стать для верующих привлекательной моделью. Кроме того, славянский протестантизм имел собственные народные корни и в повседневной жизни сблизился с православной культурой. Поэтому вопрос книги звучит не так, почему женщины не стали пасторами, а иначе: какие формы служения, влияния и свидетельства они нашли внутри существовавшего порядка и как сами о них рассказывают. Метод соответствует этому вопросу. Перед нами гендерная история повседневности, соединенная с публикацией источников трех происхождений: ведомственных документов Совета по делам религий, прокуратуры и партийных архивов, самиздата евангельских общин и устных интервью, записанных в 2012–2014 годах в Киеве, Ворзеле, Черновцах, Тамбове и Риге. Каждая из семи глав построена одинаково: короткий аналитический очерк, а затем пронумерованная подборка документов, которые составляют больше половины объема. По жанру книга ближе к хрестоматии с развернутыми вступлениями, чем к монографии, и это определяет как ее главные достоинства, так и главные слабости.

Введение начинается с истории Нины, крестившейся у пятидесятников в Красноярске в 1956 году и затем напечатавшей в газете покаянное письмо о своей ошибке. Этот пропагандистский текст служит авторам точкой отталкивания: подлинный опыт верующих женщин надо искать не в газетных отречениях, а в их собственных словах. Далее следует сжатый, но насыщенный исторический очерк. Авторы прослеживают корни движения от молокан и народного богоискательства, штундистов и книгонош до крещения Никиты Воронина в Тифлисе в 1867 году, затем говорят о Редстоке, Пашкове, Проханове и петербургских аристократках-христианках с их швейными мастерскими. Для баптистского читателя особенно интересен рассказ о том, как вопрос о служении женщин обсуждался в дореволюционном и раннесоветском братстве. Съезд 1884 года решил допускать к проповеди одаренных сестер, на Библейских курсах 1927 года из пятидесяти слушателей шесть были женщинами, а конференция сестер 1926 года признала единственным ограничением для женщин запрет на пресвитерское служение. Центральный эпизод введения связан со спором 1926 года на страницах журнала «Баптист». Е. В. Ягубянц-Тарасова считала запрет 1 Кор 14:34 ситуативным, отражающим смуту в Коринфе. Председатель Союза баптистов Голяев выводил подчинение жены из порядка творения и последствий грехопадения, но при этом признавал за женщинами дар пророчества и служение диакониссы, которое, по его словам, близко подходит к пресвитерству. Затем авторы показывают, как постановление 1929 года, запретившее женские, детские и молодежные собрания и любую взаимопомощь, стало камнем преткновения для всего советского периода и как в годы закрытых молитвенных домов веру передавали прежде всего матери. Создание ВСЕХБ в 1944 году, присоединение пятидесятников в 1945 году, институт старших пресвитеров, который один из уполномоченных с удовлетворением описывал как ликвидацию расплывчатого демократизма, прекращение регистрации с 1947 года, превратившее зарегистрированные и незарегистрированные общины в систему «сообщающихся сосудов», и, наконец, хрущевская пропаганда с ее сюжетами о шпионаже, коллаборационизме, отказе от медицины и даже ритуальных жертвоприношениях образуют фон, на котором разворачиваются все последующие главы.

Первая глава, «Женщины в молитвенных собраниях евангельских общин: молчащие хранительницы традиции?», задает статистическую и нормативную рамку исследования. Отчеты уполномоченных показывают, что на Украине в 1952 году около восьмидесяти процентов крещаемых составляли женщины, а в московской общине в 1962 году их было восемьдесят шесть процентов. Чиновники объясняли это невежеством и бабьей отсталостью, верующие отвечали, что женщины больше страдали и Господь их помиловал. Авторы предлагают три объяснения: распад сельской общины, пропагандистский образ веры как женской слабости и военное горе. Самым выразительным документом главы стала машинописная запись похорон П. С. Жидковой в 1960 году. Пресвитер А. Л. Андреев сказал там слова, которые точнее любого научного определения передают положение сестры в советской баптистской общине: «Вы спросите меня, какое же служение несла она в церкви. На это я хочу сказать, что существует две стороны служения: официальная и скрытая». Он пояснил, что если бы сестра не взяла на себя воспитание детей, ее муж не смог бы нести свое служение. Этому нормативному взгляду, который подтверждает и статья «Братского вестника» 1945 года о служении женщин с ее четырьмя поприщами благотворительности, диаконии, свидетельства и пения, авторы противопоставляют малоизвестные голоса. Письма А. М. Дубровской и М. И. Моториной конца 1970-х годов из внутреннего архива ВСЕХБ написали пожилые выпускницы курсов 1920-х годов. Дубровская выросла в доме И. В. Каргеля. Обе с ностальгией вспоминали прежние годы и надеялись на возрождение служения диаконисс. Записка А. Н. Крайнего 1973 года сообщает, что в ряде общин сестры председательствуют в церковных советах, а некоторые группы целиком возглавляются женщинами, причем одна сестра разносит хлеб и чашу, а одна группа даже просит допустить сестру к совершению хлебопреломления. Авторы трезво оговаривают, что эта позиция была нетипичной и следов широкой дискуссии не осталось. Документальная часть показывает практику, давно знакомую церковному историку: там, где не было мужчин, общину вели женщины, как сестра А. И. Желтова, которая, по ее словам, отдала все братьям с удовольствием, когда те появились. Сюда же относятся свидетельства о подпольных детских школах, замаскированных под дни рождения и именины, которые вели в основном молодые сестры.

Вторая глава, «Судьбы верующих в интервью и воспоминаниях», имеет методологическое значение для всей книги. Авторы замечают, что евангельская мемуаристика советского времени почти целиком мужская и связана прежде всего с кругом Совета церквей. Женщины же, как сказано в очерке, не считали свое служение достойным записи, потому что не занимали официальных постов. Устная история призвана восполнить этот пробел. Одновременно авторы честно предупреждают, что социологические материалы Института научного атеизма содержат лишь интерпретацию высказываний верующих, а не их дословный текст. Интервью главы относятся к числу самых сильных страниц книги. Одиннадцатилетнюю О. после ареста матери выслали на Урал вместе с чужой старухой, а мать на лесоповале кричала к Богу. З. прожила жизнь с мужем-атеистом, уничтожившим Библию и сборник «Гусли». Е. Числина рассказывает о своем обращении: ночной кризис, крик о жизни и внезапное внутреннее перерождение, за которым следует ее простой и глубокий критерий подлинности веры, то есть радость о прощении. Есть рассказ Тимченко о том, как в 1962 году ее выставили из киевского собрания вместе с ребенком, потому что детей приводить запрещалось. Есть рассказ Евы Дик о том, что о женском служении как особой теме она узнала только на Западе. Авторы собирают из этих голосов сквозные темы, к которым вернутся позднее: неверующие мужья, решающая роль матерей, молодежь как пространство относительной свободы, долгосрочные последствия репрессий для семей. Для богослова эта глава интересна еще и тем, что в ней слышно народное богословие советских баптисток: представление об избранности и неизбранности мужа, номистическая формула колхозницы о том, что спасется исполняющий заповеди, и трогательная непосредственность веры, которая при скудости книг держалась на памяти о проповедях и песнях.

Третья глава, «Женщины-пятидесятницы: духовные дары и угроза социальной изоляции», выходит за пределы баптистской среды и показывает внутреннюю драму августовского соглашения 1945 года. Авторы излагают историю течений: смородинцев-единственников, воронаевцев, христиан веры евангельской. Они пишут о дискриминации присоединившихся пятидесятников и их уходе из союза в 1950-е годы, а само соглашение, требовавшее отказа от глоссолалии и омовения ног, называют необязательным и нелегитимным с церковной точки зрения. В центре главы стоит феномен женщин-харизматиков, которые становились неформальными лидерами общин: пророчиц, духовных сестер, чья власть опиралась не на должность, а на дар. Объяснение предложено точное: «Секрет восприимчивости к пятидесятнической проповеди (и, как результат этого, повышенная настороженность руководства ЕХБ по отношению к пятидесятникам) заключался в том, что она предлагала верующим сделать следующий шаг в совершенствовании своей веры». Документы главы очень разнообразны. Интервью Н. Ряховской дает образец народной триадологии с ее партитивными аналогиями. Рассказ Т. Кубаты о бабушке-баптистке, которая сначала боялась, что внучка не выйдет замуж, а потом сама молилась не умереть без крещения Духом, показывает подвижность межконфессиональных границ внутри одной семьи. Рассказ О. Мурашкиной о женской ревнительской группе внутри баптистской общины, читавшей проповеди Орала Робертса, раскрывает механизм перехода. Самая напряженная часть подборки — одесские письма 1970 года. В них бывшие участницы пятидесятнической группы описывают многочасовые стояния, давление пророчицы, страх и даже мысли о самоубийстве, а руководители баптистской общины пишут цессационистское опровержение и предлагают вернуться к раздельным союзам. Авторы трактуют конфликт как противостояние рационалистов и харизматических мистиков и как бунт пророчиц против мужского руководства, но добросовестно оговаривают, что письма могли быть инициированы пресвитериатом. Завершают главу донесение 1954 года о пророчестве, требовавшем смерти женщины, история пятидесятницы из Грозного с психиатрическим диагнозом и неожиданно лояльное письмо рижской пятидесятницы Горбачеву.

Четвертая глава, «Мученица за веру — модель поведения женщин в общинах Совета Церквей ЕХБ», посвящена движению, с которым связана биография многих наших отделенных церквей. В очерке кратко изложено происхождение Инициативной группы, Оргкомитета и Совета церквей. Причины подъема названы сбалансированно: прекращение регистрации, духовное пробуждение 1950-х годов, возвращение проповедников из лагерей, энергия молодого поколения, столкнувшегося с осторожностью старших пресвитеров. Авторы описывают в движении четкое разделение ролей: братья проповедуют, ездят и сидят в лагерях, сестры кормят семьи, воспитывают детей, поддерживают узников и ходят на суды. Самиздат, по их наблюдению, впервые дал женщинам возможность наравне с мужчинами создавать корпус текстов, а записи судебных процессов стали новой формой проповеди, сопоставимой с древними мученическими актами. Здесь же авторы отмечают постепенную героизацию заключения, и это замечание стоит запомнить для дальнейшего разговора. Главная героиня главы — ленинградка Аида Скрипникова. Ее ответ атеисту Кузину 1962 года — блестящий образец евангельской апологетики, соединяющей благодатную сотериологию с классически баптистским пониманием свободы совести. Скрипникова не требует запретить атеистическую пропаганду, потому что это было бы нечестно, но решительно отказывается признать за государством право дозволять или запрещать веру: «Мы верим не потому, что вы нам великодушно разрешаете это, мы будем верить даже, если вы запретите. Мы христиане не потому, что в конституции СССР записано „свобода вероисповедания“, а потому что Христос умер на Голгофе». Запись суда 1968 года и письмо из лагеря 1970 года развивают ту же мысль. Требование верить, но не жить по заповедям, равнозначно требованию отречься, а церковь в ее изображении — союз добровольцев без начальников и подчиненных, в котором никто не посылает на опасное дело другого. Особую ценность придает главе то, что составители не ограничились голосом одной стороны. Рядом со Скрипниковой помещены анонимная жалоба сестер зарегистрированной фрунзенской общины на произвол старшего пресвитера, обращение сестры, перешедшей из ВСЕХБ в Совет церквей, и, напротив, донос члена ВСЕХБ Хрущеву на инициативников с требованием гнать их в шею. Глава заканчивается интервью киевлянки Г., которая много лет работала в подпольной печати. Ее фраза выражает всю внутреннюю диалектику книги: «Хотя я и трудилась с этой печатью, но я стояла за спинами братьев».

Пятая глава, «Верующие женщины в семьях: замужество, материнство и одиночество», переносит исследование из молитвенного дома в дом. Авторы начинают с советского гендерного парадокса: революция обещала освободить женщину от кухонного рабства, но с 1930-х годов вся ответственность за семью снова легла на нее, а обычным решением стали один-два ребенка и аборты. Верующие семьи отличались отказом от абортов и многодетностью: в среднем четыре-шесть детей, а в семьях членов Совета родственников нередко десять и более. Казалось бы, такие семьи могли стать опорой демографической политики, но вместо этого государство увидело в них главный источник воспроизводства верующих. Отсюда изъятие детей, использование разводов против матерей и отказ во вручении материнских наград. Вывод главы сформулирован с ясностью, которая обращает социологию в почти богословское наблюдение: общины не вымерли, а возрождались благодаря высокой рождаемости и стремлению передать веру детям. Документы главы включают воспоминания А. Ф. Куксенко, жены пресвитера, вырастившей девятерых детей в казанском подвале и в ссылке, рассказ ее дочери о свиданиях в лагере, решение Тульского областного суда, отменившего лишение баптистки родительских прав, жалобу матери из Солигорска, у которой отняли сына, и признание московского уполномоченного, что отказ в материнской медали был незаконным. Последние два документа ценны тем, что показывают неоднородность советской системы. Нормативную сторону представляет статья «О браке» из «Братского вестника» 1947 года: брак описан там как союз равных, подчинение жены понято как повиновение любви при взаимном подчинении во Христе, а главенство мужа обосновано его обязанностью отдать жизнь за жену. Интервью жены пресвитера Т. Ноготковой показывает, как это учение жило в практике. Завершает главу тема одиночества: множество незамужних сестер, отлучение за брак с неверующим, понимание безбрачия как воли Божьей и рассказ «Сила молитвы» о девушке, молившейся за напавшего на нее человека.

Шестая глава, «Письма и жалобы протестанток из Советского Союза», предлагает самую стройную аналитическую конструкцию книги. Опираясь на работы о советской петиционной культуре, авторы прослеживают эволюцию женского голоса. Сначала заключенная пишет о пересмотре дела, признает веру, но отрицает антисоветскость, и наивно объясняет, что не могла быть руководительницей, потому что пресвитером у баптистов может быть только мужчина. Затем верующие апеллируют к закону и к словам самой партии о том, что политических преступлений больше нет. Потом в письмах выдвигается материнство как основание для защиты. После этого появляются массовые материнские письма с тысячами подписей, в 1969 и 1977 годах, адресованные уже всем главам правительств мира. Наконец, особенно у пятидесятников, звучат отказ от гражданства и требование эмиграции, вплоть до демонстрации пятидесятниц 8 марта 1981 года. Главный тезис главы состоит в том, что к концу 1960-х годов верующие, отчаявшись в прямом диалоге с властью, стали воздействовать на нее через западную общественность. Документальная часть очень сильна. Письмо 1453 матерей 1969 года начинается исповеданием веры и молитвой за правителей, переходит к юридическому разбору и подробно описывает историю детей Слободы, которых выкрали из школы. Письмо 4031 матери 1977 года вводит новую тему: сыновей-призывников судят за отказ от присяги. Тексты пятидесятниц об эмиграции полны иронии и боли. Не менее важно, что в подборку вошла и украинская жалоба заключенной 1955 года, которая кончается прямым отречением от евангельской веры, хотя авторы оставили этот документ без комментария.

Седьмая глава, «Деятельность Совета родственников узников ЕХБ — одна из форм женского служения?», завершает книгу и, вероятно, ближе всего многим читателям из церквей Совета церквей. Очерк начинается с парадокса десталинизации: реабилитации жертв сталинского террора шли одновременно с новыми арестами верующих. Гибель Николая Хмары под пытками в 1964 году стала толчком к массовой петиционной кампании. Авторы точно объясняют, почему в публичное пространство вышли именно женщины: по закону интересы арестованного мог представлять только близкий родственник, поэтому жены и матери узников стали их официальными представительницами. Совет родственников, созданный в феврале 1964 года, собирал сведения, писал ходатайства, выходил на Запад и систематически помогал семьям узников, а «Бюллетень» Совета печатало подпольное издательство «Христианин». Авторы сравнивают это движение с правозащитным и показывают, что оно в некотором смысле опередило его, но подчеркивают и различие: целью были права верующих, а не права человека вообще. Главный их тезис звучит так: «Защита заключенных и борьба с атеистическим произволом воспринимались как способ реализации вероисповедных убеждений, как способ исповедания веры». Документальная часть главы самая обширная в книге. Сюда вошли обращение к генеральному секретарю ООН У Тану 1967 года, заявление второго съезда родственников в связи с арестом шестидесятичетырехлетней Лидии Винс с эпиграфом о женщине, которая сделала, что могла, «Чрезвычайное сообщение» 1970 года с перечнем арестованных и умерших в лагерях и пастырское «Срочное сообщение» всем верующим, написанное женщинами в тот момент, когда мужское руководство Совета церквей ушло на нелегальное положение. Есть письмо Веры Хоревой о тайном суде над мужем, интервью о повседневной помощи семьям узников и полностью воспроизведенный тринадцатый номер «Бюллетеня» за 1974 год с поразительным разделом детских высказываний. В самих этих текстах отчетливо звучит премилленаристское и претрибулационное ожидание восхищения Церкви, понятное нашему читателю. Главу замыкают «зеркальные» документы Совета по делам религий 1971–1985 годов: циркуляр о «пособницах» так называемого совета церквей, аналитическая записка о письмах верующих, проверки телеграмм Рытиковой и Румачик с выразительной мелитопольской таблицей, где власть подтверждает почти все эпизоды жалобы, лишь переименовывая их, и, наконец, досье 1985 года на руководительниц Совета, большинство из которых были врачами и матерями десяти, одиннадцати и тринадцати детей.

Если спросить, кому эта книга может принести наибольшую пользу, первыми следует назвать пасторов и пресвитеров русскоязычных евангельских церквей. Многие из нас служат общинам, где старшее поколение прошло через описанные события, а младшее знает о них по обрывкам семейных рассказов. Книга дает пастору документально выверенный язык для проповеди и беседы о верности под давлением, о передаче веры детям, о цене служения для семьи служителя. Свидетельства Куксенко, Числиной, Скрипниковой, Хоревой могут стать для современной церкви тем же, чем для древней были мученические акты: не предметом культа, а напоминанием о том, что вера стоит жизни. Вторая группа — историки братства, архивисты и составители церковных летописей. Книга вводит в оборот внутренний архив ВСЕХБ, архив Совета церквей, фонды Совета по делам религий и прокуратуры, материалы «Мемориала» и Архива Самиздата, задает образцы археографического описания и показывает, как можно сверять самиздат с ведомственными документами. Третья группа — наша молодежь, особенно в эмиграции, для которой советская история церкви стала либо абстракцией, либо набором героических штампов. Читая подлинные голоса сестер, молодые люди могут увидеть живых людей с их страхом, сомнениями, радостью и упорством, а заодно понять, почему в их церквях так ценятся пение, домашняя молитва, многодетность и осторожное отношение к государству. Наконец, книга полезна студентам богословских школ, изучающим экклезиологию и практическое богословие. Она показывает, как вопросы о служении женщин, о браке, о церковной власти и о свободе совести решались не в кабинете, а под реальным давлением.

Среди сильных сторон книги прежде всего нужно назвать уникальность и разнообразие источников. Многие документы опубликованы впервые, а их соединение дает редкую возможность перекрестной проверки. Сообщение Прокуратуры СССР 1964 года о грубых нарушениях законности независимо подтверждает рассказы семей Куксенко и Репиной. Мелитопольская таблица и проверка телеграммы Румачик фактически признают реальность событий, о которых писал самиздат. Это сильнейший аргумент против часто звучащих сегодня подозрений, будто память о гонениях преувеличена или мифологизирована. Вторая сильная сторона — добросовестная критика источников. Авторы предупреждают, что атеистические социологические тексты передают лишь интерпретацию, что одесские письма могли быть инициированы руководством, что записи судов не всегда точны. Третья сильная сторона — отказ от агиографии. В книгу вошли донос члена ВСЕХБ на инициативников, жалоба на злоупотребления старшего пресвитера, документ отречения, письма пятидесятниц, пострадавших от авторитаризма собственных пророчиц. Благодаря этому картина получается не плакатной, а человеческой. Четвертая сильная сторона — взвешенный тезис о славянском пути, который удерживает авторов от навязывания евангельским общинам западной феминистской схемы. Они не изображают сестер жертвами братьев, а внимательно описывают, как женщины сами понимали свое место. Пятая — этическая аккуратность публикации: имена детей и пострадавших изменены, сохранены авторская орфография и пунктуация, отмечены даже материальные особенности документов, вроде тетрадного листа или синьки. И наконец, для баптистского читателя бесценны документы внутренней дискуссии о служении женщин в 1926, 1945 и 1970-х годах. Без этой книги они так и остались бы в закрытых архивах.

Однако благодарность героиням книги не должна мешать трезвой оценке метода ее авторов. Главное методологическое ограничение связано с выбранной оптикой. Гендерная история повседневности позволяет увидеть то, что раньше оставалось незамеченным, но она же склонна сводить веру к социальной практике выживания и самоорганизации. Авторы много пишут о функциях женщин в общинах: воспитании детей, печати, ходатайствах, взаимопомощи. Но внутренняя духовная жизнь этих женщин почти не становится предметом анализа. Как они понимали спасение и освящение, что читали, как молились, как переживали присутствие Божие в лагере или у постели больного ребенка? Интервью дают на это поразительные ответы, но в очерках эти ответы истолкованы прежде всего социологически. Когда Куксенко называет награды и образование сором ради Христа, а Числина видит критерий подлинной веры в радости о прощении, речь идет не о стратегии адаптации, а о богословии креста, которое и делало возможным все остальное. Тезис седьмой главы о защите узников как исповедании веры — шаг в правильном направлении, но он остается скорее формулой, чем развернутым анализом. С этим связан и вопрос, вынесенный в заглавие последней главы, который так и остается полуоткрытым. Было ли публичное ходатайство сестер служением в церковном смысле или вынужденной функцией в отсутствие мужей? Как его понимали руководители Совета церквей и ВСЕХБ? Авторы этого не обсуждают, хотя ответ мог бы многое прояснить и в нынешних спорах.

Еще существеннее для богословского клуба отсутствие богословского разбора тех самых текстов о служении женщин, которые книга так ценно публикует. Аргументы Ягубянц-Тарасовой, Голяева, «Братского вестника», Дубровской, Моториной и Крайнего зафиксированы, но экзегетически не рассмотрены. Неясно, где проходит граница между проповедью и учительством, с одной стороны, и свидетельством и пророчеством в смысле 1 Кор 11:5, с другой, между диаконическим служением Фивы из Рим 16:1 и пресвитерским руководством, о котором говорит 1 Тим 2:12 и 3:1–7. Не объяснено, почему именно крещение и хлебопреломление оставались последним рубежом даже там, где сестры фактически руководили общинами. Конечно, историки не обязаны быть богословами, но без такого различения читатель может прийти к выводу, будто баптистский порядок держался лишь на привычке и дефиците образования. Между тем практика наших общин, которую сегодня принято называть комплементарианской, имеет библейское основание. Она различает равенство мужчины и женщины перед Богом и во Христе (Гал 3:28) и порядок служения в собрании, восходящий, по апостолу, к творению, а не к культурной ситуации. Документы книги, если прочесть их внимательно, показывают именно эту модель в действии. Сестры не претендовали на пресвитерскую власть, но несли огромное служение молитвы, учения детей и женщин (Тит 2:3–5), милосердия, печатного слова, заступничества и даже пастырского утешения, как в «Срочном сообщении» 1970 года. Если бы авторы рассмотрели это не только как вынужденную адаптацию, но и как сознательное понимание библейского порядка, их анализ приобрел бы глубину. Справедливости ради заметим и обратное: сами документы показывают, что с этим порядком не все было просто. Письма Дубровской и Моториной и просьбы, отраженные в записке Крайнего, свидетельствуют о реальной боли и о том, что братство не всегда умело дать сестрам признанное место служения, например возродить служение диаконисс, имеющее библейское основание. Это вопрос, который полезно обсудить и в наших церквях сегодня, без карикатур и без поспешных заимствований.

Есть и вопросы к балансу источников и изображению разных частей братства. Отделенные общины Совета церквей представлены в книге с явным сочувствием, и это во многом оправдано: именно они платили самую высокую цену. Но позиция руководства ВСЕХБ, пошедшего на «Новое положение» 1960 года, остается почти неосвещенной: она видна главным образом в пересказе его противников, в отдельных голосах рядовых членов и в похоронной речи над Жидковой. В седьмой главе голос зарегистрированного братства практически отсутствует, и картина невольно сводится к противостоянию Совета родственников и государства. Пятидесятническая глава, напротив, строится в значительной мере на документах, исходящих от баптистского руководства и от государства. Ярлыки рационалистов и мистиков упрощают дело: цессационизм одесских пресвитеров заслуживал бы объяснения как богословская позиция, а не как мужская реакция на женскую харизму. Шестая глава объединяет баптисток Совета церквей и пятидесятниц в общую категорию протестанток, хотя эмиграционный и сепаратистский пафос последних заметно отличается от установки баптистов остаться в стране и нести там свидетельство. Утверждение, будто эсхатологических мотивов в петициях почти нет, выглядит спорно на фоне постоянных образов египетского плена, фараона и исхода, а также прямых ссылок на восхищение Церкви в документах седьмой главы. Ведомственная статистика уполномоченных используется без достаточного учета их заинтересованности изображать сектантов отсталыми старухами. Вместе с тем риторика самих протестных текстов, включая сравнения с Гитлером, слова о геноциде и о полной ликвидации верующих, не получает историко-критической оценки, а государственные обвинения против членов Совета родственников, от жизни не по средствам до наркотиков у Галины Вильчинской, оставлены без оговорок. Детские тексты «Бюллетеня» тоже требовали бы обсуждения: в какой мере они спонтанны и в какой мере отредактированы взрослыми. Ведь именно в этом советская сторона обвиняла составителей.

Наконец, нельзя не отметить технические недочеты, которые при документальном характере книги особенно заметны. В очерке первой главы слова о двух сторонах служения и эпиграф всей книги приписаны пресвитеру А. Н. Карпову, тогда как опубликованный в той же главе документ ясно показывает, что их произнес А. Л. Андреев. В шестой главе Всеобщая декларация прав человека дважды отнесена к 1945 году, хотя в седьмой правильно указан 1948 год. Аналитическая записка Совета по делам религий датирована концом 1979 года, хотя в ней говорится о девяти месяцах 1980 года и событиях лета того же года. В заголовке досье 1985 года членом Совета родственников названа Галина Вильчинская, тогда как по самому документу им была ее мать. Встречаются расхождения в отчествах и датах, не отмеченные ошибки библейских ссылок в источниках, анонс интервью, отнесенного к другой главе. Научный аппарат документальной части седьмой главы минимален: на десятки страниц приходится несколько технических примечаний, а ключевые фигуры вроде Лидии Винс, Рытиковой, Козорезовой или Хорева, учреждения и статьи Уголовного кодекса остаются без комментария. Неподготовленный читатель легко в них запутается. Стоит упомянуть и небольшую неточность в библейском экскурсе введения. Авторы пишут, что женский род в Пс 67:12, ставшем эпиграфом записки Крайнего, появился в Синодальном переводе, возможно, из еврейского текста, и делают вывод о привязанности братства к Синодальной Библии. Между тем в масоретском тексте это слово действительно стоит в женском роде, так что Синодальный перевод здесь точнее церковнославянского, и аргумент о привязанности к Синодальному тексту теряет часть силы. Такие мелочи не подрывают ценности книги, но во втором издании их хотелось бы видеть исправленными.

В итоге труд Беляковой и Добсон следует признать необходимой книгой для каждого, кто хочет знать историю евангельского братства в Советском Союзе не по легендам и не по пропаганде, а по голосам самих участников. Его не стоит читать как богословский трактат о служении женщин: такого трактата авторы не писали, и их светская историко-антропологическая позиция предполагает, что последнее слово останется за читателем. Но именно поэтому книга бросает вызов нам, евангельским христианам, наследникам тех общин. Мы часто говорим о верности отцов, вспоминаем узников и служителей, и это справедливо. Книга напоминает, что за каждым узником стояли жена, мать, дочь, сестра по вере, которая кормила детей, писала заявления, печатала Евангелие на гектографе, ехала с посылкой в далекий лагерь, вела детскую школу под видом именин и молилась за гонителей. Скрытое служение, о котором говорил пресвитер Андреев над гробом Прасковьи Жидковой, оказалось тем фундаментом, на котором Господь сохранил Свою Церковь в безбожную эпоху. Богословски осмыслить это служение, найти ему ясное библейское выражение в жизни наших церквей, не разрушая апостольского порядка и не обесценивая дары сестер, — задача, которую книга ставит перед нами, хотя сама ее и не решает. Уже одно то, что она так честно и бережно ставит эту задачу, делает ее достойной самого внимательного чтения в нашем клубе, на пасторских семинарах и в молодежных группах.