Белякова - Кормчая книга: от рукописной традиции к печатному изданию

Коллективная монография Е. В. Беляковой, Л. В. Мошковой и Т. А. Опариной «Кормчая книга: от рукописной традиции к первому печатному изданию», вышедшая в 2017 году в издательстве «Центр гуманитарных инициатив» в серии Historia Russica и подготовленная в стенах Института российской истории РАН при участии РГАДА, принадлежит к тем редким трудам, которые одновременно подводят итог двухвековой научной традиции и открывают для неё новое направление. Книга посвящена памяти Ярослава Николаевича Щапова, чьи исследования славяно-русского номоканона составили эпоху в изучении древнерусского права и вокруг которого в конце его жизни сложился исследовательский коллектив, продолжением работы которого и стала эта монография. Предмет исследования на первый взгляд узок: история одной книги, Кормчей, напечатанной на Московском Печатном дворе в 1649–1653 годах. Однако за этой книгой стоит вся многовековая история того, как православные славяне получали, переводили, переписывали, переделывали и применяли церковные правила, то есть история самого понятия церковного закона на Руси. Кормчая была не просто сборником канонов: в ней соединялись постановления Вселенских и Поместных соборов, правила святых отцов, толкования византийских канонистов, фрагменты императорского законодательства, полемические трактаты, поучения и исторические сказания. Именно поэтому печатная Кормчая на два столетия стала главным сводом церковного права Московского царства, затем Синодальной Церкви, а для старообрядцев остаётся авторитетом и поныне. Для богословского клуба евангельских христиан эта книга интересна прежде всего тем, что позволяет увидеть изнутри, как складывалось и как функционировало то, что православная традиция называет каноническим преданием, и в каком отношении оно находилось к Священному Писанию, к государственной власти и к христианам иных исповеданий.

Главная проблема, которую ставят авторы, заявлена уже во введении, написанном Беляковой. Печатная Кормчая традиционно оценивалась в русле того, что исследовательница называет парадигмой борьбы с расколом: с одной стороны, её справщиков обвиняли в невежестве и «порче» книг, с другой стороны, старообрядческая и отчасти библиографическая традиция создала устойчивый миф о двух изданиях, «иосифовском» 1650 года и «никоновском» 1653 года. Авторы ставят перед собой ряд конкретных вопросов: было ли действительно отдельное издание при патриархе Иосифе, почему в основу печатного текста легла Сербская, а не преобладавшая на Руси Русская редакция, как соотносятся рукописное «Известие» о поставлении патриарха Филарета и вводное «Сказание об учреждении патриаршества», почему в печатной Кормчей нет ни русских памятников права, ни чинов принятия еретиков, откуда в ней иконоборческая Эклога и как издание связано с позднейшими переводами Евфимия Чудовского. Метод аргументации последовательно источниковедческий и кодикологический: авторы работают с составом редакций, водяными знаками, владельческими и вкладными записями, монастырскими описями, расходными книгами Печатного двора, пометами наборщиков и даже отпечатками пальцев на наборной рукописи. Каноническое право здесь изучается не как система норм, а как история книги и книжной культуры, неразрывно связанная с историей институтов: кафедр, монастырей, автокефалии, патриаршества, унии. Введение открывается своеобразным мартирологом науки о Кормчих, и Белякова формулирует его смысл с печальной точностью: «История изучения славянских канонических памятников — это не только пример героических усилий ученых, но и история трагически незавершенных планов». Центральный теоретический тезис введения состоит в том, что в рукописной традиции постоянно действуют две противоположные тенденции, одна из которых ведёт к максимально полным сводам, а другая к сокращённым практическим подборкам, причём вторичные редакции «существовали в одном пространстве» и постоянно обменивались текстами, так что изучать любую из них в отрыве от целого почти невозможно.

Первая большая глава, «История изучения Печатной Кормчей», принадлежащая Беляковой, представляет собой обширный историографический обзор от начала XIX до начала XXI века. Исследовательница выделяет пять движущих сил научного интереса к Кормчей: поиск древнейших русских правовых памятников, прежде всего Русской Правды, развитие юридической науки, славистику, науку канонического права и византинистику. Она прослеживает резкие оценки митрополита Евгения (Болховитинова), обвинявшего справщиков в «коварстве», и Копитара, усмотревшего в её антилатинской части проявление духа, который должен быть признан «полной противоположностью» цивилизации, а также показывает, что при переиздании 1787 года Синод изъял главу Никиты Стифата против латинян вместе со статьёй о брадобритии. По её наблюдению, это было вызвано не столько неуместностью полемического тона, сколько петровским законом о бритье бород, и этот политический момент, возможно, объясняет и долгий перерыв в переизданиях книги. Среди разобранных трудов выделяются работы митрополита Макария (Булгакова), впервые связавшего замысел издания с Никоном, Павлова, Горчакова, установившего восхождение главы «О тайне супружества» через Требник Петра Могилы к Rituale Romanum, и Бенешевича, видевшего в Кормчей орудие независимости Московского патриархата. Ключевой для всей книги итог главы связан с выводами И. В. Поздеевой: речь шла об одном издании, которое долго правилось и вышло в 1653 году, а миф об «иосифовском издании 1650 года» поддерживается каталогом Зерновой и многотиражным репринтом 1998 года.

Следующая глава Беляковой, «Кормчие в русской церковной традиции: особенности состава и распространения списков», является, по признанию самих авторов, первым в литературе обобщающим обзором всей рукописной традиции. Исследовательница начинает с типологии греческих собраний, известных славянам, от Синагоги Иоанна Схоластика и Синтагмы в XIV титулах до Законоправила святого Саввы с его уникальным сочетанием толкований Аристина и Зонары. Особенно ценно для богословского читателя замечание о характере Пандектов Никона Черногорца, где каноны вплетены в святоотеческие и агиографические тексты: «Такое сочетание приводило к ослаблению строго юридического отношения к канонам. Они воспринимались как часть Предания, наряду с моральными предписаниями, а не как строгие законы». Здесь же Белякова объясняет, что 2-е правило Трулльского собора придало каноническую силу предписаниям отдельных отцов «в силу их авторитета», и это принципиальный момент для понимания того, как расширялось само понятие канона. Далее описаны Русская редакция, возникшая не позднее 1282 года как компиляция Древнеславянской и Сербской и включившая собственно русские статьи (правила митрополита Иоанна II, Вопрошание Кирика, Русскую Правду), Мерило Праведное как первая восточнославянская попытка свода права, Софийская редакция с её статьёй о сербской и болгарской патриархиях, обосновывающей автокефалию, и с первыми статьями о перстосложении, а также Чудовская редакция со 110 главами, антилатинским, антиармянским и антиеретическим блоками и статьями в защиту церковного имущества.

Особый интерес представляет та часть главы, где Белякова переходит от состава редакций к социальной истории книги: кто владел Кормчими и как ими пользовался. Связь Кормчих с епархиальной структурой, с открытием кафедр в Сарае, Твери, Коломне и Перми, с разделением митрополии 1458 года и Брестской унией исследовательница справедливо называет вопросом, ранее не ставившимся. Для пастырского читателя особенно выразителен раздел «Кормчие и „худые номоканунцы“ у попов». Поскольку на Руси функцию духовников выполняли и приходские священники, у них в ходу были краткие епитимийники с апокрифическими правилами, осуждавшиеся индексами ложных книг как «худыи номаканоны по молитвеником у попов», то есть как правила, не испытанные и не очищенные соборным разумом Церкви. Покаянная дисциплина на приходе, таким образом, нередко держалась на неканонических и псевдоэпиграфических текстах, граница между которыми и подлинными отеческими творениями, как замечает Белякова, для славянских книжников была трудно установима. Здесь же приведён колоритный эпизод о протопопе Аввакуме, вынужденном продать свою Кормчую в Даурии. Не менее показателен раздел о мирянах: Виленский собор 1509 года запретил мирянам держать у себя «правила божественные», потому что, имея их, они будто бы «закон презирают и пастырей своих преслушаются», и в том же духе митрополит Даниил обвинял Вассиана Патрикеева. Тем не менее Кормчими владели западнорусские братства и Строгановы, а после раскола интерес мирян к ним резко вырос. Глава завершается выводом, что у издателей XVII века был широкий выбор, а сама необходимость выбора могла замедлять издание.

Глава Л. В. Мошковой «Создание новых типов Кормчих на восточнославянских землях в XV–XVI вв.» написана живее и ироничнее, чем текст её соавторов, и посвящена Кормчим, в которых правила расположены не по соборам, а по темам, согласно Указателю XIV титулов. Мошкова прослеживает западнорусскую Кормчую «особого состава» и показывает механику её перекомпоновки, порождавшей порой абсурдные сочетания. Центральной фигурой главы является Вассиан Патрикеев, нестяжатель и предполагаемый участник составления Судебника 1497 года, который, в отличие от механических компиляторов, правильно расшифровывал ссылки, отбраковывал нетематичные правила и выстраивал логичный порядок глав. Для евангельского читателя это, пожалуй, самое интересное место всей книги, потому что Мошкова прямо связывает редакторскую свободу Вассиана с его богословской позицией: «То, что Вассиан отличал Священное Писание от церковного предания — очевидно. Именно поэтому он достаточно смело исключал те или иные правила из глав или, наоборот, добавлял их». По её формуле, Вассиан пытался превратить «сумму знания» в «систему знания». Противоположный полюс представляет сводная Кормчая митрополита Даниила, построенная по принципу Великих Миней Четиих, где каждое правило окружено житиями и проповедями. Тематическая Кормчая Нифонта Кормилицына была осуждена Даниилом и Макарием, и Мошкова объясняет страх иерархов тем, что тематическое сведение правил обнажает их противоречия, а «от выводов и до ереси недалеко». Отсюда вывод главы, отвечающий на один из вопросов введения: тематические Кормчие были соборно осуждены, Русская редакция громоздка, книга Даниила незавершена и чрезмерна, а потому выбор для печати Сербской редакции с её краткими синоптическими правилами, освящённой к тому же авторитетом митрополита Даниила, был вполне оправдан.

Глава Беляковой «Создание новых редакций Кормчих в конце XVI — начале XVII вв.» продолжает эту линию. Годуновская Кормчая, роскошный вклад боярина Григория Годунова в Успенский собор, соединяет Софийскую и Чудовскую редакции и, судя по правке киноварью орфографии и ударений, готовилась к печати. В ней переработано «Слово о еретицех», куда добавлено обоснование казни еретиков «царскою властию», и Белякова констатирует, что смысл этого дополнения состоит в обосновании необходимости преследования еретиков, а полемика продолжалась прямо на листах Кормчих. Даниловская редакция, основанная на «суздальских правилах», то есть Сербской редакции, расширенной игуменом Даниилом в 1515–1521 годах, ориентирована на монашескую дисциплину и включает, между прочим, толкования Феофилакта на притчу о сеятеле, выстраивающие иерархию плодоношения, где «во сто» приносит пустынник-нестяжатель, а «в тридцать» тот, кто «брак честен восхотел». Особенно интересна Кормчая священника Василия из Люблина 1604 года, где правила служили аргументами в полемике об унии, а сам редактор выправил неисправный славянский текст по парижскому латинскому изданию канонов 1561 года. Белякова называет это одной из первых попыток исправить славянский текст канонов по латинским изданиям и отмечает, что в толковании на 4-е Карфагенское правило Василий сознательно заменил Аристина пространным толкованием Вальсамона, чтобы защитить православную практику женатого клира от римского понимания целибата. Алфавитный указатель этой рукописи, составленный «скорого ради обретениа», стал образцом для указателя печатной Кормчей.

Глава «Издание памятников канонического права в XVI–XVII вв. и использование канонов в московских печатных изданиях» переводит разговор в эпоху книгопечатания. Белякова описывает Зинар (Псевдо-Зонару), впервые напечатанный в Горажде в 1531 году, Пандекты Никона Черногорца, Номоканон при Большом Требнике, изданный в Киеве Памвой Берындой и перепечатанный в Москве в Требниках 1639 года без указания на украинское происхождение, и, наконец, Требник Петра Могилы 1646 года с его сильнейшей зависимостью от Rituale Romanum, откуда в православное богословие были привнесены схоластические понятия формы, материи и интенции. Здесь же разобраны научные западные издания канонов, интерес к которым, как подчёркивает автор, родился из протестантского отказа от католической канонической традиции. Глубоко продуман вывод о новом отношении к тексту, которое несла печать: книга утрачивает личностный характер, поскольку адресована уже не заказчику или писцу, а широкому кругу неизвестных издателю людей, и именно поэтому вопрос об образце стал для Русской Церкви предметом споров и раскола. В эту же главу вошёл анализ постановлений Собора 1620 года при патриархе Филарете, напечатанных затем в Требниках и требовавших крестить латинян, лютеран и даже православных «белорусцев», крещённых обливанием. Оценка Беляковой лаконична и точна: «Это один из основополагающих текстов, свидетельствующих о конфессионализации московского православия. Этим постановлением Москва отгораживала себя не только от католиков („латинян“), в которых усматривали многие древние ереси, но и от православных других земель». Парадокс, который отмечает автор, заключается в том, что в тот же Требник, отгораживавший Москву от Киева, вошёл киевский Номоканон.

Самое важное для решения поставленной во введении задачи содержится в главе «История издания Кормчей книги и её источники». На основании документов Печатного двора Белякова восстанавливает весь ход работы: оплату наборного оригинала 3 сентября 1649 года, государев указ и начало печати на восьми станах 7 ноября 1649 года, готовность 1200 экземпляров к 1 июля 1650 года, соборное слушание 1651 года при Иосифе и митрополите Никоне с переделкой «граней» и ряда тетрадей, затем никоновскую «прибавку» 1653 года, включившую Сказание о патриаршестве и «грамоту царя Константина», и, наконец, продажу книги с июня 1653 года по три рубля. Вывод сформулирован категорично: составитель послесловия писал не о двух разных изданиях, а об одном, прошедшем три стадии переработки. Белякова показывает, что основная наборная рукопись, хранящаяся в РГИА, вовсе не является «Кормчей патриарха Иосифа», а главным протографом служит Воскресенский список, Кормчая Даниловской подгруппы Сербской редакции, из которого справщики сознательно отсеивали статьи. Пометы о сверке с греческим текстом встречаются в нём лишь дважды. Отсюда важнейшее наблюдение: декларированная в никоновском послесловии «греческая справа» была скорее программой, чем реальностью, поскольку составной характер Кормчей делал подлинную сверку с греческими рукописями невозможной. Справочная глава «Состав и происхождение статей Печатной Кормчей» даёт постатейную роспись всего издания и содержит ряд ценных открытий: Поучение к епископам оказывается русской переработкой 137-й новеллы Юстиниана, из которой исчезла фигура императора как гаранта канонов, из Сказания о семи соборах удалены имена римских пап, глава о симонии заимствована из львовской «Книги о священстве» 1614 года вместе с евангельскими рассказами об изгнании торгующих из храма, а Константинов дар вошёл в Кормчую вопреки предупреждению московского Номоканона 1639 года о его неподлинности. Итог главы таков: основа печатной Кормчей — «суздальские правила», императорское законодательство в ней расширено, а дополнительная часть, лишённая Русской Правды, Стоглава и правил русских митрополитов, утратила национальный характер, что соответствовало новым запросам Московского патриархата.

Глава «О некоторых особенностях сохранившихся экземпляров Печатной Кормчей» может служить образцом исследования, которое сегодня назвали бы биографией тиража. Белякова показывает многослойность экземпляров с четырьмя пагинациями, перепутанными и переставленными тетрадями, разбирает лист 647, существующий в краткой редакции с именем Иосифа и датой 1650 года и в расширенной никоновской, и предлагает четыре объяснения сохранности краткого листа, приходя к методически важному выводу: этот лист сам по себе не доказывает существования «иосифовского» издания. Прослежена и судьба тиража: из 653 экземпляров, проданных к январю 1654 года, 345 купили священники, и среди покупателей был протопоп Аввакум. Приложение к главе фиксирует правку, внесённую при работе над изданием, и показывает, что изменения касались прежде всего крещения, приёма еретиков и списков канонических книг. Последнее заслуживает внимания богословского читателя: лист с 60-м правилом Лаодикийского собора был перепечатан ради полного перечня библейских книг, а к 85-му Апостольскому правилу добавлены послания Климента и Апостольские постановления, которые, однако, «не подобает пред всеми почитати».

Глава «Вводная глава Кормчей „Сказание об учреждении патриаршества“», также принадлежащая Беляковой, является одной из самых концептуальных в книге. Автор передатирует две парадные рукописи «Известия об учреждении патриаршества» концом 1620-х годов, связывая их с посылкой Филаретом копии в Иерусалим, и доказывает, что «Известие» первично, а Сказание в Кормчей представляет собой его сокращённую переработку. Попутно она обнаруживает в публикации «Известия» XIX века цензурные пропуски, в частности опущенное высказывание о том, что святительство выше царства. Средневековый книжник вписывал церковную историю во всемирную, начиная с исповедания Троицы, творения и грехопадения и переходя к пентархии патриархов, отпадению римского папы, болгарскому и сербскому патриархатам и, наконец, к русскому патриаршеству. Центральной оказывается формула «сияющего благочестия», которая объясняет, почему Москва стала преемницей Ветхого и Нового Рима, и вытесняет неудобные факты: Флорентийскому собору, изгнанию Исидора и даже поставлению митрополита Ионы в этой схеме места нет. Белякова тонко показывает влияние приказного делопроизводства на историографический жанр: Сказание анонимно, построено как собрание документов и не ставит задачи объективности. Следующая глава, «Критика издания Кормчей Евфимием Чудовским и новый этап переводов памятников канонического права», рассказывает о «интеллектуалах нового типа», Епифании Славинецком и Евфимии Чудовском, и содержит блестящий текстологический разбор: почти все претензии Евфимия к печатной Кормчей, высказанные почти через сорок лет после издания, оказываются особенностями уже древнейшего Иловицкого списка Сербской редакции, а не ошибками справщиков. Белякова отдаёт должное переводческой работе Евфимия и Епифания, называя её прорывом в освоении канонического наследия.

Глава Т. А. Опариной «Изменение чинов принятия западных христиан в русской церковной традиции (до конца XVII в.)», которую сами авторы во введении называют по сути самостоятельным исследованием, занимает почти сто страниц и для евангельского читателя является, несомненно, наиболее значимой частью книги. Опарина начинает с канонической рамки: по строгости (акривии), восходящей к священномученику Киприану Карфагенскому, таинства вне Церкви признаются безблагодатными, а по снисхождению (икономии) существуют три чина присоединения: крещение для отпадших от веры, миропомазание для схизматиков и покаяние с отречением от ересей для третьего разряда. Вся глава построена вокруг вопроса, к какому чину относить латинян, а впоследствии и протестантов. В домонгольскую эпоху «Вопрошание Кирика» предписывало принимать католика после семидневного оглашения через миропомазание, то есть как схизматика, и это согласовывалось с константинопольской практикой. Опарина отмечает примечательный разрыв жанров: мягкие оценки канонического права сочетались с ригоризмом полемической литературы, в которой латиняне представали еретиками. Она выдвигает гипотезу о применении к католикам «Чина аще кто в ереси быв хрещен», показывает, что утверждённый Константинопольским собором 1484 года греческий чин принятия католиков через миропомазание на Руси ни разу не переписывался, и объясняет это тем, что автокефальная Русская Церковь после 1448 года не принимала решений поствизантийского Константинополя. Существенно, что в Хронографе за «Сказанием о отпадении латин» следует статья «О Мартине Люторе и о его ереси»: так рождается русская антипротестантская полемика, изначально мыслившая протестантизм лишь как разновидность латинства.

Дальнейшее повествование Опариной описывает настоящий маятник между строгостью и снисхождением. В XVI веке происходит поворот к первому чину: Стоглав настаивает на троекратном погружении, появляется особая редакция «Вопрошания Кирика» со вставленным порядком крещения латинян, иностранцы эпохи Ливонской войны единодушно пишут о перекрещивании, и складывается Сводная редакция чиноприёмов в 25 главах, где все древние ереси приписаны латинянам, а протестантизм не выделен вовсе. Ключевым критерием становится способ крещения, и Опарина формулирует это с замечательной ясностью: «Весь христианский мир был поделен не на этносы, не на конфессии, а на тех, кто вошел в Церковь либо через обливание, либо через погружение. Универсальным решением для разграничения внутри христианского мира стал способ крещения». Важно и её уточнение, что повторное крещение западных христиан мыслилось не как новое совершение таинства, что было бы запрещено, а как первое. Смутное время показано как цепь смен чина: Марину Мнишек принимают миропомазанием, Гермоген протестует, ополчения перекрещивают пленных, и обращение в православие становится гарантией верноподданничества, а таинство превращается одновременно в присягу. Собор 1620 года при Филарете закрепляет Сводную редакцию как единственную норму, дополнив её компиляцией «Ереси римские», статьями о чистилище и григорианском календаре и указом о перекрещивании «белорусцев». Апогеем этой истории становится дело королевича Вальдемара 1643–1645 годов, когда датский пастор Фельгабер в прениях с московскими богословами опирался исключительно на Писание, указывая, что о способе крещения в Библии прямых указаний нет, а слова апостола в 1 Кор 7:12–14 говорят в пользу смешанного брака, тогда как московская сторона отвечала доводами от Предания и отеческих правил. Наконец, при Никоне, после слушаний 1656 года с участием Макария Антиохийского, Сводная редакция была признана неканоничной, католики названы схизматиками, протестанты еретиками, а Собор 1666–1667 годов принял греческий чин 1484 года. Сводная редакция ушла к старообрядцам и бытует у них до сих пор. Именно в свете этой истории становится понятно, почему чинов принятия нет в печатной Кормчей: вопрос разросся настолько, что его вынесли в Требники.

Завершающая глава Беляковой «Значение издания Печатной Кормчей» подводит итог всему исследованию. Печатная Кормчая закрыла рукописный период и вобрала в себя всю историю славянского номоканона, но главная тенденция русской канонической традиции, создание собственных норм, приспособленных к местной жизни, в издание не попала. Работа над Кормчей шла параллельно с Соборным уложением 1649 года, у двух книг совпадают даже заставки, а царь в послесловии назван «мудрокормным кормчим». Инициатива издания исходила не от патриархов, и Никон на суде не случайно заявил, что Кормчая «не при мне печатана». Сказание об учреждении патриаршества сделало Кормчую главным каналом массового распространения идеи Москвы как Третьего Рима. Наиболее сильный и тревожный вывод главы связан с главами Никона Черногорца о неизменности предания, где еретиком и подлежащим еретическим законам объявляется всякий, кто хотя бы в малом уклоняется от православной веры. Белякова пишет: «Обвинение в ереси из богословской категории становилось в эпоху нового времени призывом к применению „градских законов“», а полный перечень уголовных наказаний давала 42-я глава Кормчей. Парадокс рецепции состоит в том, что для старообрядцев особенно значимыми стали именно никоновские добавления, прежде всего речь о Третьем Риме, вложенная в уста патриарха Иеремии, а владельцы экземпляров при этом выскабливали имя Никона. Белякова прослеживает дальнейшую судьбу книги: старообрядческое варшавское издание 1785 года, синодальные переиздания, Книгу правил 1839 года, не вытеснившую Кормчую в брачных делах, и вопрос о переиздании на Поместном Соборе 1917–1918 годов, к которому исследовательница уже обращалась в своей работе «Церковный суд и проблемы церковной жизни» (2004). Это соотнесение двух трудов Беляковой весьма показательно: если книга о церковном суде показывает кризис канонического права в начале XX века, то монография о Кормчей раскрывает его истоки, демонстрируя, как свод, задуманный ради «союза мира церковного», стал одновременно источником протеста и катализатором дальнейших разделений. Книгу завершает параллельная публикация рукописного «Известия» и печатного «Сказания», позволяющая читателю воочию увидеть работу редактора XVII века: антилатинский зачин, схему «четырёх уверений» Руси от апостола Андрея до Владимира, замену пространного повествования о Смуте документами 1589, 1590 и 1619 годов.

Определяя круг читателей этой книги, следует сказать прямо, что она не предназначена для лёгкого чтения. Наибольшую пользу из неё извлекут специалисты по истории Русской Церкви, канонисты, историки права и книговеды, для которых главы о составе статей и об экземплярах печатной Кормчей станут незаменимым справочником. Для студентов богословских учебных заведений, изучающих историю Церкви в России, монография даёт редкую возможность увидеть, как документальная работа разрушает устойчивые историографические мифы, в данном случае миф о двух изданиях и о невежественных справщиках. Для пастырей и преподавателей, служащих в русскоязычной евангельской среде, книга ценна иным: она позволяет понять глубинные основания того отношения к инославным, с которым наши общины сталкивались на протяжении всей своей истории. Глава Опариной объясняет, откуда в русском церковном сознании столь прочное убеждение в том, что форма крещения определяет границу христианского мира, и почему переход в другую веру воспринимался как измена государю. Для читателя, интересующегося эсхатологией, ценен трезвый анализ идеи Третьего Рима как продукта церковно-государственной идеологии, а не пророческого откровения. Мирянину, ищущему интеллектуальных ответов, лучше начинать с введения, глав о печатных изданиях канонов, о Сказании, о чинах принятия и с заключительной главы, оставив справочные разделы для выборочного чтения.

Сильные стороны труда очевидны и значительны. Прежде всего, это фундаментальная архивная работа, позволившая убедительно, на основании документов Печатного двора, наборной рукописи и сличения экземпляров, опровергнуть легенду о двух изданиях Кормчей. Авторы впервые дают обобщающий обзор всей рукописной традиции Кормчих, доведённый до социальной истории книги, и ставят новые вопросы о связи канонических сборников с епархиальной структурой. Убедительно и без всякой конспирологии объяснён выбор Сербской редакции для печати. Передатировка «Известия» и выявление цензурных пропусков в его публикации XIX века представляют серьёзный вклад в историографию патриаршества, а разбор претензий Евфимия Чудовского образцово показывает, как текстология может переоценить авторитет учёного критика. Глава Опариной по сути является монографической историей чинов принятия в русской традиции, вводит в оборот Сводную редакцию чиноприёмов и ставит важнейший вопрос о функции таинства как присяги. Наконец, книга богата живыми «микроисториями», которые делают сухой материал зримым. Для евангельского читателя особенно ценна сдержанная, лишённая апологетического пафоса интонация авторов: они фиксируют факты конфессионализации, преследования еретиков и перекрещивания, не оправдывая и не обличая, и тем самым дают возможность самостоятельного суждения.

Вместе с тем книга вызывает и ряд критических замечаний. Самое очевидное из них касается подачи материала: текст перегружен архивными шифрами и перечнями, главы о составе статей и приложение о правке тетрадей для неспециалиста почти нечитаемы, а синтетические выводы нередко тонут в фактах. Глава Опариной страдает многочисленными повторами и местами читается как черновик; в ней встречаются и описки, например упоминание принца Владислава вместо Вальдемара или называние лютеранского богослова Иоганна Швабе, защищавшегося в Йене у Й. Э. Герхарда, «католическим». У Беляковой переписчик семи тетрадей назван то Иваном, то Петром Марковым, а Льву VI приписаны годы правления Константина VII. Многие атрибуции, касающиеся происхождения Софийской, Чудовской и Кирилло-Белозерской редакций, остаются гипотетическими, что признают и сами авторы. Существенным ограничением является и то, что выводы докторской диссертации М. В. Корогодиной 2015 года, по признанию самих авторов, не могли быть учтены, хотя с её отдельными положениями Белякова и Опарина спорят. Тезис о «денационализации» дополнительной части Кормчей нуждался бы в оговорке, поскольку именно в неё вошло Сказание о русском патриаршестве с идеей Третьего Рима. Приложение с публикацией «Известия» и «Сказания» дано без исследовательского комментария, и явные исторические несообразности памятника, вроде отнесения крещения Ольги ко времени Иоанна Цимисхия или генеалогии Владимира от Августа, остаются без пояснений.

Ощутимо и методологическое напряжение между авторами. Мошкова оценивает Кормчую митрополита Даниила с позиций современного юридического рационализма как памятник права, который «не выдерживает критики», тогда как Белякова в соседней главе убедительно показывает, что для средневекового книжника каноны были частью Предания, а не строгими законами. Это расхождение могло бы стать предметом плодотворного осмысления, но в книге оно остаётся непроговорённым. С богословской точки зрения главная лакуна монографии состоит в том, что авторы почти не анализируют богословское содержание тех процессов, которые так тщательно документируют. Включение в основной канонический свод православной Церкви учения о браке, восходящего через Требник Могилы к Rituale Romanum, при одновременной резкой антилатинской полемике, лишь констатируется, и остаётся без ответа вопрос, почему Москва, отгораживавшаяся от «латинствующих» киевлян, взяла у Могилы целую главу. Константинов дар, известный как подложный, назван анахронизмом, но его функция в русской традиции как защиты церковных имуществ не обсуждается. У Опариной различение акривии и икономии подано схематично, без анализа того, как разные отцы понимали действие благодати вне канонических границ Церкви, а вопрос о том, что значит крещение во имя Троицы независимо от его формы, хотя и звучит в источниках, не становится предметом размышления. Утверждение о православии, где догма ограничена эпохой Вселенских соборов, высказано мимоходом и само по себе спорно. Наконец, обобщающий тезис Беляковой о «сияющем благочестии» как почти единственной форме выражения веры в официальной традиции нового времени явно недооценивает аскетическую, литургическую и учительную стороны русского благочестия.

Для евангельского читателя эти лакуны оборачиваются приглашением к собственному размышлению, и книга даёт для него обильный материал. Прежде всего, она наглядно показывает, что каноническое предание не было единым и неизменным корпусом, как его нередко представляют в межконфессиональных спорах, а складывалось веками, вбирая в себя апокрифические правила, псевдоэпиграфические тексты, «худые номоканунцы», политически мотивированные сказания и даже заимствования из римского обрядника. Пример Вассиана Патрикеева, который именно потому смело работал с правилами, что отличал Священное Писание от церковного предания, напоминает, что внутри самой русской традиции существовал голос, близкий к тому принципу верховенства Писания, который исповедуют евангельские христиане. Прения о Вальдемаре, где пастор опирался исключительно на Писание, а московские богословы на отеческие правила, представляют собой почти хрестоматийное столкновение двух подходов к церковному авторитету. История чинов принятия особенно поучительна для баптистов, которые сами практикуют крещение погружением по вере и потому нередко воспринимаются как «перекрещенцы». Московская практика XVI–XVII веков тоже настаивала на погружении, но основывала его не на личной вере крещаемого и не на прямом свидетельстве Писания, а на каноническом ритуальном критерии, превращённом в маркер государственной лояльности. Евангельская традиция, напротив, видит в крещении прежде всего исповедание веры, которое не может быть ни навязано, ни использовано как присяга. Тезис Беляковой о превращении ереси в уголовную категорию через «градские законы» и обоснование в Годуновской Кормчей казни еретиков «царскою властию» напоминают о высокой цене смешения церковной дисциплины и государственного принуждения, цене, которую на протяжении веков платили и старообрядцы, и позднее евангельские христиане. Наконец, история идеи Третьего Рима, отождествившей благочестие с земным царством, побуждает с особым вниманием отнестись к библейскому различению между любым земным государством и грядущим Царством Христа, которое, по слову Писания, не от мира сего.

Монография Беляковой, Мошковой и Опариной, таким образом, является трудом выдающейся научной ценности, который надолго станет базовым для всех, кто изучает историю канонического права в России. Она не даёт богословских ответов и не ставит перед собой такой цели, но, бережно и честно документируя то, как Кормчая книга рождалась из многовековой рукописной традиции и как печатное издание середины XVII века стало одновременно опорой государственной Церкви и знаменем раскола, она даёт вдумчивому читателю, в том числе евангельскому, материал для серьёзного размышления о соотношении Писания и Предания, о природе церковного авторитета, о границах Церкви и о свободе совести.