Белявский - Вавилон легендарный и Вавилон исторический

Едва ли найдется в Священном Писании другой город, имя которого несло бы столь тяжелую смысловую нагрузку, как Вавилон. С ним связаны башня и смешение языков в одиннадцатой главе Книги Бытия, разрушение Иерусалима и плен, пророчества Иеремии и Иезекииля, повествования Книги Даниила о золотом истукане, о безумии царя и о таинственной надписи на стене, наконец, великая блудница семнадцатой и восемнадцатой глав Откровения. Поэтому любой серьезный труд по истории реального Вавилона неизбежно оказывается для христианского читателя трудом о библейском фоне, даже если автор вовсе не ставил перед собой богословских задач. Именно такова книга Виталия Белявского «Вавилон легендарный и Вавилон исторический», переизданная в 2011 году московским издательством «Ломоносовъ» в серии «История. География. Этнография». Это переиздание научно-популярного очерка советского историка-востоковеда, впервые вышедшего в 1971 году, и печать своего времени книга несет на каждой странице: в терминологии, в объяснительных схемах, в отношении к религии и к библейскому тексту. Сам замысел автора выражен в заглавии и в предисловии: каждый из нас с детства слышал о Вавилонском столпотворении, висячих садах Семирамиды, Навуходоносоре, пире Валтасара и словах «мене, мене, текел, упарсин», но каким был Вавилон на самом деле и было ли это пресловутое столпотворение или все это вымысел? Белявский берется ответить на этот вопрос, ограничив свой предмет двумя веками с небольшим, от разрушения Вавилона Синаххерибом в 689 году до н. э. до окончательной ликвидации вавилонской государственности Ксерксом в 482 году до н. э., то есть именно той эпохой, которую он упорно и с некоторой иронией называет эпохой столпотворения.

Метод автора с самого начала заявлен как своего рода суд над свидетелями. С одной стороны, существуют рассказы Библии и греко-римских писателей, Геродота, Ксенофонта, Диодора, Арриана, Страбона, которые Белявский называет показаниями очевидцев, каждый из которых видел Вавилон по-своему, в соответствии со своим характером и отношением к вавилонянам. С другой стороны, существуют сотни тысяч клинописных табличек, из которых подавляющее большинство составляют сухие деловые документы: векселя, расписки, купчие, арендные контракты, судебные протоколы. В отдельности каждый такой документ способен, по признанию автора, нагнать тоску даже на специалиста, но, будучи сопоставлены друг с другом, они начинают говорить в полный голос, и вавилоняне предстают как живые, причем рассказывают о себе такое, о чем предпочли бы умолчать. Главная интеллектуальная ставка книги сделана именно на эти документы: легенда проверяется архивом, а архив оживляется легендой. Вместе с тем уже предисловие показывает и вторую, идеологическую рамку повествования. Цивилизация определяется через разделение труда, раскол общества на антагонистические классы и эксплуатацию человека человеком; первой общественно-экономической формацией объявляется архаическая, выросшая из марксова азиатского способа производства; за нею следует античный, то есть рабовладельческий, строй. Легенда о всемирном потопе без всяких оговорок названа заимствованной Библией из шумерийского эпоса о Гильгамеше. Одновременно автор с похвальной трезвостью отвергает модную в те годы так называемую историко-космическую литературу о пришельцах, настаивая, что пирамиды, зиккураты и эпос созданы нашими предками, а не гостями из иных миров. Так с первых страниц обозначается двойственность всего труда: добросовестный и талантливый историк-ассириолог соседствует в нем с исполнителем обязательной марксистской программы, а уважение к источнику соседствует с позитивистским недоверием ко всему сверхъестественному.

Первая глава, «Рождение нового Вавилона», начинается с катастрофы 689 года, когда Синаххериб сжег город, залил его руины водами Евфрата, проклял его место на семьдесят лет и увез в Ашшур статую Мардука. Чтобы объяснить эту трагедию, Белявский разворачивает перед читателем картину Ассирийской империи после реформ Тиглатпаласара III: профессиональная армия, превращение завоеванных стран в провинции, политика массовых депортаций, иллюстрированная угоном израильтян из Самарии в 722 году, и в итоге арамеизация всей Передней Азии. Ключом к ассирийской внутренней политике автор считает борьбу двух партий, условно называемых ассирийской и вавилонской: первая опиралась на армию и стремилась к царской деспотии, вторая объединяла аристократию, державшуюся за привилегии старых городов. Асархаддон, ставленник вавилонской партии, восстанавливает Вавилон и прибегает к остроумной богословской уловке: клинописная цифра семьдесят, если переставить знаки, читается как одиннадцать, и милостивый Мардук будто бы сократил срок проклятия. Читатель, знакомый с семьюдесятью годами Иеремии, невольно останавливается на этом эпизоде, хотя сам автор никакой параллели не проводит. Не менее интересна предлагаемая им реконструкция вавилонского политического строя как своего рода аристократической республики с ежегодно переизбираемым царем-магистратом, который в праздник Нового года слагал с себя инсигнии и брал руку Бэла; без статуи бога в Эсагиле не могло быть ни праздника, ни царя, ни государства. Глава завершается историей восстания Шамаш-шум-укина против родного брата Ашшурбанипала, осадой Вавилона с голодом и людоедством и кровавой расправой, после которой часть вавилонян была переселена в Самарию, где их потомки слились с прежними переселенцами, дав начало самаритянской общине.

Вторая глава, «Возмездие», рисует закат Ассирии. Ашшурбанипал, известный грекам как изнеженный деспот Сарданапал, предстает здесь и воином, и собирателем знаменитой Ниневийской библиотеки, и человеком, понимавшим, что империя держится лишь на ненависти. Белявский отождествляет Ашшурбанипала с вавилонским царем Кандалану и подробно описывает аграрный переворот, в ходе которого рухнули аристократические латифундии и возродилось мелкое и среднее землевладение, ставшее социальной опорой будущего Нового Вавилона. Затем на сцену выходит халдей Набопаласар, правитель Страны Моря, который после смерти Ашшурбанипала возглавляет восстание, в 626 году провозглашается царем Вавилона и вступает в союз с мидянами. Повествование о скифской гегемонии, о падении Ашшура в 614 году, о брачном союзе Навуходоносора с мидийской царевной и особенно о падении Ниневии в 612 году принадлежит к лучшим страницам книги: военная хитрость с отводом реки Хуцур, гибель Син-шарру-ишкуна в пламени дворца, обожженные пожаром таблички библиотеки, которые вавилонские солдаты, по выражению автора, первыми и раскопали в поисках расплавленного золота. Пророк Наум цитируется щедро, но характерно, что Белявский без всякой опоры на источники называет его еврейским пленником, ставшим очевидцем падения Ниневии, тем самым превращая пророчество в репортаж задним числом. Завершается глава тонким наблюдением: вавилоняне стыдились этой победы над родственным народом и в своих надписях о ней почти молчали.

Третья глава, «Величие Вавилона», открывается эпиграфом из баллады Гейне о Валтасаре и посвящена созданию Нововавилонской империи. Битва при Кархемише в 605 году, в которой Навуходоносор изгнал египтян из Азии, сразу же связывается автором с библейским повествованием: иудейский царь Иоаким откупается сосудами храма и выдает заложниками знатных юношей, среди которых был будущий пророк Даниил. Здесь Белявский, вопреки распространенной критической традиции, фактически принимает историческую основу первой главы Книги Даниила. Далее следует подробный рассказ о судьбе Иудеи, и именно здесь отчетливее всего проявляется авторская концепция пророческого служения. Белявский пишет: «Пророк не был предсказателем будущего, как это принято считать ныне». Пророки в его изображении были ораторами и политическими деятелями, выразителями интересов определенных общественных кругов, а Иеремия представлен рупором демократических слоев иудейского общества, выступавших против проегипетской олигархии. Сцена, в которой Иоаким ножом отрезает полоски свитка Варуха и бросает их в жаровню, спор Иеремии с Ананией, письмо пленникам, покупка поля в Анатоте во время осады, история о брошенном в грязную цистерну пророке пересказаны живо и близко к библейскому тексту, с опорой на хронологию, восстановленную по вавилонской хронике. Падение Иерусалима, ослепление Седекии, убийство Годолии и бегство остатка в Египет вплетены в широкий международный контекст, включающий тринадцатилетнюю осаду Тира, мидийско-лидийскую войну, прерванную солнечным затмением 585 года, и создание системы равновесия четырех держав. Глава заканчивается любопытным замечанием о том, что надписи Навуходоносора говорят почти исключительно о богах и строительстве и почти никогда о войнах, потому что в нововавилонском обществе ценились не воинские подвиги, а богатство.

Этим замечанием автор переходит от политической истории к социально-экономической, которая составляет сердцевину книги. Четвертая глава, «Райский сад», описывает Вавилонию как творение человеческого труда, отвоеванное у болот и пустыни. Ирригационная система, доведенная при Навуходоносоре до совершенства, канал Паллукат, трудовая повинность граждан, от которой богатые откупались, нанимая заместителей, узкие полосы земельных участков, вытянутые вдоль арыков, переход к садово-огородной культуре финиковой пальмы, храмовое и частное землевладение, храмовые доходы, продававшиеся и закладывавшиеся подобно акциям, все это изложено с опорой на конкретные документы, вплоть до размеров участков и ставок ренты. Здесь же впервые появляется исторический Валтасар: в 545 году царевич, соправитель Набонида, сдает в аренду царское держание на землях урукского храма Эанны, а в 551 году платит храму десятину. Центральный тезис главы суров: аграрная история Нового Вавилона есть история разорения мелкого землевладения и роста крупной собственности. Пятая глава, «Вавилонские умельцы и дельцы», продолжает эту линию на материале ремесла, торговли и кредита. Автор рассказывает о нефти, слово для которой он возводит к вавилонскому naptu, о текстильном производстве, о гончарах, о серебре, которое вавилоняне упорно принимали по весу, отвергая монету, о ссудном проценте в двадцать годовых и о вавилонском происхождении самого понятия капитала, обозначавшегося словом «голова». Его характеристика нововавилонского ростовщика принадлежит к самым запоминающимся местам книги: «Ростовщик времен столпотворения перестал быть тигром, стремившимся слопать свою жертву. Он превратился в терпеливого паука, постепенно высасывавшего из должника все жизненные соки». Именно здесь мы впервые встречаем семью Эгиби, четыре поколения которой проходят затем через всю книгу, от деревенского ростовщика Шулы до банкиров, кредитовавших царевичей. Здесь же автор бросает замечание, значимое для библейского читателя: многоязычная сутолока вавилонских базаров будто бы и породила среди пленных иудеев легенду о смешении языков.

Шестая глава, «Врата Божьи», посвящена самому городу. Сравнивая описания Геродота, Ктесия и спутников Александра с результатами раскопок Роберта Кольдевея, автор показывает, что античные писатели многократно преувеличивали размеры Вавилона, и объясняет это тем, что ничего подобного по величине они в своей жизни не видели. Подробно описаны Эсагила, храм Мардука, царский дворец, стены, восемь священных ворот, ворота Иштар с изображениями быков и драконов, прямоугольная планировка улиц, мост через Евфрат. Легенда о висячих садах Семирамиды получает трезвое объяснение по Беросу: сады построил Навуходоносор для тоскующей по родным горам жены-мидянки. Особое значение имеет рассказ о зиккурате Этеменанки, высота которого при Навуходоносоре была доведена до девяноста метров. Автор цитирует полностью повествование Книги Бытия о башне и предлагает свою интерпретацию: «Именно так поняли и истолковали назначение Вавилонской башни пленные иудеи, впервые увидевшие столь грандиозное творение рук человеческих». В той же главе изложен и взгляд автора на религию, вполне в духе эволюционизма XIX века: языческое божество вырастает из родового тотема, идол есть грубо материальное представление о боге, храм есть жилище бога, а не место собрания верующих. Впрочем, Белявский тонко подмечает и комическое в этой религии, как в истории двух статуй урукской Иштар, одна из которых, возвращенная из эламского плена, оказалась никому не нужной, поскольку на доходах от подделки кормились многие поколения. Глава кончается выводом, что священный Вавилон был одновременно проклятым Вавилоном, вместилищем всех пороков.

Седьмая глава, «Дети Вавилона», представляет собой галерею частной жизни. Здесь говорится о вавилонских именах, состоявших из личного имени, отчества и фамилии, и попутно сообщается, что иудейский пророк Даниил, попав в Вавилон в 605 году и получив права гражданства, принял вавилонское имя Балат-шарри-уцур, то есть, как переводит автор, «жизнь царя сохрани». Далее следуют рассказы о грамотности, которую Белявский считает почти всеобщей, о вавилонской математике и астрономии, давших миру шестидесятеричное деление часа и окружности, о медицине, о халдеях как своего рода интеллигенции, об одежде, браке и положении женщины, которая, по утверждению автора, нигде в древнем мире не пользовалась такой свободой, как в Новом Вавилоне. Иллюстрации берутся из архивов: энергичная матрона, отсудившая дом у собственного мужа, властная жена банкира, которую автор называет вавилонской Кабанихой, захмелевший жених, обманом женатый на чужой любовнице, раб-ростовщик, мстивший бывшему господину своей жены с изяществом бальзаковского Гобсека, и трагическая история девушки Амтии, усыновленной бездетной вдовой, вновь обращенной в рабство по иску кредитора и растленной главой дома Эгиби. Подводя итог этой галерее, автор формулирует, пожалуй, главную антропологическую мысль книги: корыстолюбие, жестокость и холодный эгоизм вавилонян объясняют их образ, известный по Библии, однако сразу же следует оговорка: «Но таковыми вавилоняне стали не по своей природе. Такими их сделало общество, в котором они жили. Ведь они были детьми Вавилонской блудницы».

Восьмая глава, озаглавленная «Вавилонская блудница» и открытая эпиграфом из восемнадцатой главы Откровения, есть теоретический центр книги. Белявский вступает в спор, занимавший советскую историографию: одни считали древневосточные общества примитивной ступенью рабовладельческой формации, другие относили их к азиатскому способу производства, понятому как раннефеодальный. Автор настаивает, что Новый Вавилон был развитым античным обществом того же типа, что Греция и Рим, только достигшим этого уровня на несколько веков раньше. Храмовые земли он сравнивает с римским общественным полем, анализирует структуру гражданства, народное собрание, совет старейшин, магистратуры, монополизированные кучкой богатых фамилий, и соперничество двух верхушек, храмовой олигархии и халдейской военно-бюрократической знати. Подробно описано рабство во всех его формах, от храмовых посвященных, заклейменных знаком божества, до оброчных рабов, державших трактиры и банкирские конторы. Для библейского читателя существенно, что именно здесь говорится о поселениях иудейских пленников на канале Кабару близ Ниппура, где жил Иезекииль, и приводится письмо Иеремии, советовавшего пленникам строить дома, разводить сады и молиться о благосостоянии города. Тут же следует еще одна рационалистическая догадка: работа пленников у печей для обжига кирпича будто бы породила легенду об огненной печи, в которую Навуходоносор вверг иудейских отроков. Глава завершается диагнозом: вавилонское общество VI века было больным обществом, и болезнь его называлась кризисом античного способа производства, выражавшимся в разорении средних слоев, росте паразитизма и политическом равнодушии граждан.

Девятая глава, «Перед закатом», возвращается к политической истории после смерти Навуходоносора. Автор прослеживает череду переворотов, в которых сталкивались олигархия, отстаивавшая выборность царя, и халдейская знать, стремившаяся к наследственной монархии. Амель-Мардук, освободивший из темницы Иехонию, о чем автор рассказывает словами Четвертой книги Царств, убит; на престол восходит Нергал-шарру-уцур, тот самый военачальник, что брал Иерусалим; после короткого правления Лабаши-Мардука власть получает Набонид, сын долгожительницы Адда-гуппи, жрицы бога луны в Харране. Здесь Белявский выдвигает гипотезу, имеющую прямое отношение к Книге Даниила: Валтасар, по его мнению, был сыном Навуходоносора и египтянки Нитокрис, усыновленным Набонидом, женившимся на вдове покойного царя ради примирения с халдейской партией. Далее описывается конфликт Набонида с вавилонскими храмами, его десятилетнее пребывание в аравийском оазисе Тейма и регентство Валтасара, а также археологические реставрации, которыми царь-археолог доказывал невежество жрецов. Две главы Книги Даниила получают в этой главе определенное историческое прочтение. Сон о срубленном дереве и безумии царя из четвертой главы объявлен отголоском вавилонского политического памфлета против Набонида, имя которого в канонической редакции будто бы заменено именем Навуходоносора, а золотой истукан на поле Деире из третьей главы отождествлен с золотой статуей бога Сина, освященной Набонидом после возвращения в 543 году.

Десятая глава, «Мене, мене, текел, упарсин», рассказывает о падении Вавилона. Кир, о детстве которого автор передает легенду Геродота, постепенно отрезает Вавилон от его владений, а вавилонская олигархия, по словам Белявского, вынашивает мысль об измене, надеясь, что варвар на вавилонском престоле будет блюсти ее привилегии. Рядовым вавилонянам, задавленным долгами, по замечанию автора, было все равно, кому платить ренту, а пленники связывали с Киром надежды на освобождение. Описаны переход Угбару на сторону персов, поражение Набонида при Описе, сдача Сиппара и бескровное вступление персов в Вавилон 12 октября 539 года. Рассказ Геродота о том, как персы вошли в город по обмелевшему руслу Евфрата, пока жители в центре веселились по случаю праздника, сопоставлен с вавилонской хроникой, а затем приведена пятая глава Книги Даниила. Оценка автора двойственна и чрезвычайно показательна: «Сказочный, аллегорический характер повествования, конечно, не вызывает сомнений, но сказка сказке рознь». По его словам, в главе нет конкретных фактов о падении Вавилона, ибо ее автора интересовал историко-философский смысл происшедшего, и пророк Даниил по-своему понял и донес до нас мысль об обреченности Вавилона. Далее речь идет о «Поэме о Набониде» и «Манифесте Кира», в которых проперсидская олигархия изображала завоевателя избранником Мардука, о возвращении богов в их города и освобождении пленников, о Камбизе как декоративном царе Вавилона, о двух восстаниях самозванцев, принявших имя Навуходоносора, о гибели главы дома Эгиби при подавлении мятежа, о реформах Дария, инфляции, конфискациях и, наконец, о вывозе Ксерксом статуи Бэла, которым в 482 году закончилось существование Вавилонского царства. Короткий эпилог рассказывает о старом священнике, пешком пришедшем из Иерусалима взглянуть на раскопки Кольдевея, и дает окончательный ответ на вопрос, почему Вавилон до сих пор притягивает людей: «Вавилон эпохи столпотворения был первым обществом античного мира, вступившим в стадию кризиса». С тех пор, заключает автор, Вавилон стал символом всякого разлагающегося общественного организма.

Кому и какую пользу может принести эта книга? Прежде всего она ценна для пастора и проповедника, который регулярно обращается к книгам Иеремии, Иезекииля, Даниила, Ездры и к поздним главам Четвертой книги Царств. Белявский дает плотную и, как правило, точную хронологическую канву событий от Кархемиша до указа Кира, объясняет, почему Иеремия так настойчиво советовал покориться Навуходоносору, кем были Нергал-шарецер и Набузардан, почему Валтасар мог предложить Даниилу лишь третье место в царстве и в каких условиях жили пленники у реки Ховар. Для студента богословия книга служит удобным введением в нововавилонскую эпоху, хотя пользоваться ею следует, сверяясь с современными справочниками и комментариями. Для мирянина, желающего представить мир, в котором жили Даниил и его друзья, книга полезна своей живостью: она населяет библейский фон реальными людьми, ростовщиками, судьями, рабами и матронами, и показывает, что слова Писания о корыстолюбии и гордыне Вавилона не были ни пропагандой, ни преувеличением. Наконец, для тех, кто интересуется историей советской науки и того, как в атеистическом государстве говорили о Библии, книга представляет самостоятельный интерес как документ эпохи, в котором серьезная ассириология соседствует с обязательной идеологией и осторожными, но постоянными попытками разглядеть исторический слой в библейских повествованиях. Менее полезна она читателю, ищущему систематического богословского осмысления Вавилона или разбора пророческих текстов о нем: таких задач автор не ставил и решать их не умел.

Достоинства книги значительны, и их следует назвать прежде критики. Первое из них есть мастерство работы с деловыми архивами. Мало кто в популярной литературе на русском языке сумел так убедительно показать, что тысячи безликих табличек складываются в биографии и семейные хроники, что из векселей и купчих можно восстановить характеры, страсти и интриги. История дома Эгиби, проходящая сквозь книгу, превращается в своеобразный роман в документах, и автор не без основания подчеркивает, что эти образы суть не плод литературного творчества, а реальные люди. Второе достоинство есть литературный блеск изложения: сравнения с Гоголем, Островским, Бальзаком и Дюма, вавилонский Чичиков, торговавший мертвыми и беглыми рабами, вавилонский Митрофанушка и вавилонская Кабаниха не только развлекают, но и делают чуждый мир понятным. Третье достоинство заключается в критической сверке античных писателей с данными раскопок: читатель учится видеть, где Геродот точен, где он передает анекдоты, а где просто преувеличивает от изумления. Четвертое достоинство важно именно для христианского читателя. При всем своем позитивизме Белявский относится к библейскому тексту как к серьезному историческому источнику там, где тот поддается проверке. Он принимает историчность Даниила как заложника 605 года, получившего вавилонское имя, признает Валтасара реальным соправителем Набонида, правильно объясняет смысл обещания сделать Даниила третьим в царстве, подробно и сочувственно пересказывает книгу Иеремии, опирается на письмо пророка к пленникам и на рассказ об освобождении Иехонии. Тем самым книга, сама того не желая, становится свидетельством в пользу исторической укорененности пророческих книг, поскольку их хронология и реалии раз за разом совпадают с клинописными данными. Наконец, автору нельзя отказать в нравственной зоркости: его негодование против ростовщичества, рабства, растления беззащитных и равнодушия богатых звучит почти по-пророчески, и в этом смысле марксист Белявский оказывается невольным комментатором обличений Амоса и Исаии.

Однако именно здесь начинаются и основные проблемы. Самая очевидная из них есть устаревшая и навязанная извне объяснительная схема. Вся история Нового Вавилона пропущена через учение об общественно-экономических формациях, через категории антагонистических классов, способа производства и кризиса античного строя. Отдельные наблюдения, например о долговой зависимости арендаторов или о росте паразитического потребления, сохраняют ценность, но общая картина неизбежно упрощается: религия превращается в отражение отношений собственности, политика сводится к борьбе классовых группировок, а люди выступают продуктами общества. Переиздание 2011 года никак не обновлено и не снабжено даже краткой вступительной статьей, которая предупредила бы читателя о возрасте концепции и о достижениях ассириологии за прошедшие сорок лет. Об отсутствии редакторской работы красноречиво свидетельствуют и сохранившиеся опечатки, когда смерть Навуходоносора датирована 502 годом вместо 562-го, а один из документов отнесен к 1570 году вместо 570-го. Ряд конкретных утверждений автора принадлежит к числу спорных или отвергнутых. Отождествление Кандалану с Ашшурбанипалом было и остается гипотезой меньшинства. Утверждение о почти всеобщей грамотности вавилонян явно преувеличено. Отождествление библейских Гога и Магога с лидийцами и превращение Наума в пленника-очевидца падения Ниневии ничем не подкреплены. Гипотеза о Валтасаре как сыне Навуходоносора, усыновленном Набонидом, плохо согласуется с надписями самого Набонида, называющего Валтасара своим первенцем; любопытно, что эта гипотеза, по сути, сближает автора с буквальным чтением слов Даниила об отце Валтасара, хотя евангельские толкователи давно объясняют это выражение в смысле предка или предшественника на престоле, не нуждаясь в предположениях об усыновлении.

С богословской точки зрения наиболее уязвимо обращение автора с Книгой Даниила, поскольку оно внутренне непоследовательно. Белявский признает Даниила историческим лицом, привязывает его пленение к кампании 605 года, признает Валтасара, существование которого некогда служило критикам главным доводом против достоверности книги, принимает регентство Валтасара в отсутствие Набонида, объясняет третье место в царстве и согласен с Геродотом, что город пал во время праздника. Иначе говоря, едва ли не каждая проверяемая деталь пятой главы получает у него подтверждение, и все же он объявляет эту главу сказочной и лишенной конкретных фактов. Такой вывод вытекает не из источников, а из заранее принятого убеждения, что рука, пишущая на стене, и откровение Божие невозможны. Сходным образом рационалистические объяснения третьей и четвертой глав оказываются взаимоисключающими: огненная печь сначала выводится из впечатлений пленников от кирпичных обжигательных печей, а затем золотой истукан уверенно отождествляется с конкретной статуей Сина, освященной в конкретном году. Гипотеза о четвертой главе как памфлете против Набонида высказана без обсуждения альтернатив, хотя к моменту написания книги уже был опубликован кумранский фрагмент так называемой Молитвы Набонида, который требовал бы более осторожных суждений о соотношении традиций. За рамками книги остаются Дарий Мидянин и ров со львами, видения второй и седьмой глав о сменяющих друг друга царствах, хотя именно они придают вавилонской теме у Даниила всемирно-историческое измерение. Наконец, утверждение, что пророк не был предсказателем будущего, опровергается самим повествованием: автор не раз констатирует, что пророчество Иеремии сбылось и что Иеремия снова оказался прав. Сведение пророческого служения к политической публицистике не объясняет главного, а именно того, что Иеремия предвидел не только разрушение Иерусалима, но и возвращение народа, что выражено его покупкой поля, и назвал срок в семьдесят лет. Показательно, что автор подробно описывает клинописную игру со сроком проклятия Вавилона, семьдесят лет которого превратились в одиннадцать, но не сопоставляет ее с библейскими семьюдесятью годами плена и владычества Вавилона, хотя такая параллель сама напрашивалась бы в книге о Вавилоне легендарном и историческом.

Не менее спорен и подход к Книге Бытия. Объяснение рассказа о башне как отклика пленников на зрелище зиккурата и многоязычного базара опирается на критическую датировку Пятикнижия и не учитывает, что сам автор говорит о многовековой истории вавилонских зиккуратов, восходящей к шумерийцам, и о том, что Вавилон был великим городом задолго до плена. Пересказывая эту легенду в главе о торговле, автор даже говорит о богах, заставивших вавилонян говорить на разных языках, хотя библейский текст, который он сам потом цитирует, строго единобожен и говорит о суде единого Господа над человеческой гордыней. Такая неточность симптоматична: Белявского интересует психологическое происхождение рассказа, а не его смысл, тогда как богословское содержание повествования о башне, а именно попытка человечества сделать себе имя вопреки Творцу, остается вне поля зрения. Сходным образом обстоит дело с оценкой Второзакония, которое без обсуждения представлено как свод законов, принятый в 621 году, и с отнесением пророчества о падении Вавилона из двадцать первой главы Исаии к безымянному пророку-пленнику VI века. Это не самостоятельные выводы историка, а унаследованные положения критической библеистики, поданные как общеизвестные факты.

Глубже всего расхождение с христианским мировоззрением проявляется в антропологии книги. Тезис о том, что вавилоняне стали жестокими и корыстными не по своей природе, а потому что их такими сделало общество, есть прямое выражение социального детерминизма. Библейская антропология, напротив, видит корень зла не в формах собственности, а в падшем сердце человека, которое производит несправедливые общественные отношения и затем само ими развращается дальше; ответственность при этом не снимается ни с ростовщика, ни с растлителя, ни с царя, превозносящегося своим величием. Для евангельского читателя, исповедующего свободу и ответственность человека перед Богом, особенно ясно, что Даниил, Ананий, Мисаил и Азария жили в том же самом обществе, но не стали детьми блудницы, потому что выбрали верность Богу. Утверждение, что вавилоняне, как и прочие древние семиты, не знали ни рая, ни ада, игнорирует ветхозаветную надежду на воскресение, которая именно в Книге Даниила, в двенадцатой главе, получает самое ясное выражение. Объяснение происхождения богов из родового тотема повторяет давно оставленные схемы эволюционистской религиоведческой школы. Наконец, Кир изображен в книге проницательным политиком, умело сыгравшим роль освободителя, но автор, упоминая, что иудеи помнили его как освободителя, не обращает внимания на то, что Исаия задолго до этого назвал Кира помазанником, через которого Господь возвратит Свой народ; для библейского историка именно это обстоятельство является самым поразительным во всей истории падения Вавилона.

Остается сказать о том, чем книга кончается и с чего она начинает свою восьмую главу, о Вавилоне как блуднице Апокалипсиса. Для Белявского этот образ есть метафора разлагающегося общественного организма, первого античного общества, вступившего в кризис и поразившего своими язвами евреев и эллинов. В этом есть своя правда: исторический Вавилон с его ростовщичеством, торговлей людьми, роскошью и равнодушием действительно дал Иоанну краски для изображения города, продающего тела и души человеческие, как сказано в восемнадцатой главе Откровения. Однако богословская перспектива рецензента требует пойти дальше социологии. Вавилон Откровения есть не только символ упадка, но образ человеческой цивилизации, объединенной против Бога в гордыне, богатстве и духовном блуде, образ, который в премиллениальной и претрибулационной перспективе получит свое окончательное воплощение в последние времена и будет сокрушен перед явлением Христа во славе, о чем говорят семнадцатая, восемнадцатая и девятнадцатая главы. Призыв выйти из Вавилона, чтобы не участвовать в его грехах, обращен к Церкви всех времен, и книга Белявского, вопреки намерению автора, помогает услышать этот призыв, показывая, как буднично и незаметно складывается общество, где голос крови, дружбы и любви умолкает, когда дело доходит до денег. Читатель клуба получит от этой книги богатый исторический материал, яркие картины эпохи и немало подтверждений исторической достоверности пророческих книг, но должен читать ее критически, отделяя добросовестную работу ассириолога от идеологических схем советского времени и от позитивистского нежелания видеть за судьбой Вавилона руку Того, Кто, по слову Даниила, владычествует над царством человеческим и дает его, кому хочет.