Бендас - Об истинном монашестве

Книга Константина Бендаса «Об истинном монашестве. Как сегодня жить в чистоте и святости среди пороков», вышедшая в издательстве «Эксмо» в 2021 году, принадлежит к редкому в русскоязычной евангельской литературе жанру открытой самокритики церковной среды, причём самокритики, произнесённой не со стороны и не из лагеря разочарованных бывших верующих, а изнутри церковной иерархии. Автор — епископ Российского объединённого Союза христиан веры евангельской (пятидесятников), член его Духовного совета и Правления, в разные годы пастырь церкви в московском Царицыне и, как он сам упоминает по ходу повествования, Управляющий делами Союза, через руки которого проходили дисциплинарные дела, юридические споры и конфликтные ситуации в общинах. Этот биографический контекст принципиален для понимания книги: перед нами не богословский трактат и не систематическое руководство по пастырской этике, а своего рода досье церковного «следователя», который на протяжении многих лет разбирал жалобы, выезжал в общины в качестве третейского судьи и видел изнанку того, что снаружи выглядело как успешное служение. Книге предпослано предисловие национального епископа Церкви Божией России Павла Абашина и отзывы нескольких известных служителей, и уже в этих рамочных текстах звучит та интонация, которую подхватывает автор: книга, по словам Абашина, нарочито недипломатична, она грех называет грехом и направлена против учений о процветании, дешёвой благодати и мирских методов церковного управления, укоренившихся в постсоветском протестантизме.

Исторический фон, на котором возникла книга, хорошо узнаваем для любого служителя, прошедшего через девяностые годы. Стремительный рост евангельских общин после падения советского режима, массовые рукоположения без должной проверки, хлынувший с Запада поток мотивационной харизматической литературы, затем постепенная институционализация церквей, их обрастание имуществом, юридическими структурами, социальными программами и денежными потоками — всё это создало среду, в которой прежняя гонимая и бедная церковь вдруг столкнулась с искушениями, к которым была совершенно не готова. Бендас формулирует это одной точной фразой, говоря об истории одной из общин: искушение достатком оказалось сильнее, чем испытание нищетой. Главный богословский вызов, на который пытается ответить автор, состоит, таким образом, не в защите какой-либо доктрины, а в вопросе о самой возможности святости служителя в условиях, когда церковь стала респектабельной, а пасторская позиция — источником власти, статуса и дохода. Отсюда и неожиданное заглавие. Во вступительном слове «От автора» Бендас кратко напоминает историю института монашества, возникшего в Египте в конце III века, приводит мысль преподобного Максима Грека в изложении Н. Ф. Каптерева о том, что монашеские обеты без деятельного исполнения заповедей не спасают и что монах не может заботиться лишь о собственном спасении, и затем предлагает собственное понимание: «Я вижу новый образ монашества христианина-служителя в миру, человека, вовлеченного в активную жизнь социума, но при этом хранящего высокую степень посвящения себя Богу, служения Ему и людям, следования Евангелию и хождения в святости в повседневной жизни». Эпиграфом ко всему замыслу служат слова Малахии о том, что снова будет видно различие между праведником и нечестивым, между служащим Богу и не служащим Ему (Мал. 3:18), и этот стих, появляющийся и в начале, и ближе к концу книги, задаёт её внутреннюю логику: речь идёт о различении подлинного служения и его имитации.

Метод аргументации Бендаса последовательно индуктивен и притчеобразен. Он сам предупреждает, что большинство описанных историй представляют собой собирательные образы, «в определенном смысле притчи», и просит читателей не пытаться узнать в них конкретных людей и общины. Каждый раздел строится по сходной схеме: развёрнутая история из церковной практики, нередко драматичная до болезненности, затем обращение к библейскому примеру или тексту, затем исторический экскурс или параллель из светской жизни и, наконец, практический вывод, иногда облечённый в форму конкретного институционального предложения. Автор честно признаётся, что рукопись прошла через чтение епископов, пасторов, а также жён и детей служителей, что ему советовали издать её под псевдонимом или с грифом «для служебного пользования» и что один из рецензентов посетовал на обилие негатива. Ответ Бендаса прост: лекарство обычно бывает горьким, а если церковь не будет судить себя сама, её осудит мир, и тут он прозрачно намекает на судебные процессы, обрушившиеся на одну из крупнейших мировых конфессий. Одновременно автор подчёркивает, что нечестивых людей, прикрывающихся благочестием, ничтожно мало в сравнении с подлинно благочестивыми служителями, однако малая закваска заквашивает всё тесто, и именно об этой «ложке дёгтя» он считает себя обязанным говорить.

Корпус книги состоит из пяти частей, каждая из которых посвящена одной из сфер, где, по наблюдению автора, чаще всего ломается служение: жёны, дети, деньги, ложь и алкоголь. Первая и самая объёмная часть, посвящённая жёнам служителей, открывается размышлением над седьмой главой Первого послания к Коринфянам. Слова апостола о том, что вступившие в брак будут иметь скорби по плоти, Бендас понимает как констатацию неизбежного напряжения между заботой о Господнем и заботой о том, как угодить жене. Он решительно отвергает распространённую в евангельской среде иерархию, согласно которой служение Богу стоит на первом месте, церковь на втором, а семья лишь на третьем, напоминая, что не пекущийся о своих домашних, по слову апостола, отрёкся от веры (1 Тим. 5:8). Семья и служение, таким образом, лежат на одном уровне ответственности, и в этом утверждении есть подлинная пастырская мудрость. Однако основная тема раздела иная: это практика «автоматической» причастности супруги служителя к его сану. Через серию нарочито бытовых аналогий — жена электрика не становится электриком, жена генерала не вправе пришить к платью генеральские погоны, супруга хирурга не берёт скальпель на основании того, что она с мужем одна плоть, — автор подводит к принципиальному тезису: «Семейные отношения никак не подменяют отношения должностные и профессиональные». Библейское обоснование он находит в повествовании о сотворении Евы: единство плоти не означает тождества личностей, призваний и функций, а «помощник, соответственный» означает «подходящий», а не «заменяющий» или «исполняющий обязанности».

Далее следует, пожалуй, самый неожиданный экскурс книги — пространный рассказ о влиянии императрицы Александры Фёдоровны и Распутина на Николая II, о реформах Столыпина и его гибели в Киеве в 1911 году. Слова государя о том, что лучше десять Распутиных, чем одна истерика императрицы, становятся для Бендаса символом того, как неспособность разграничить семейное и государственное привела страну к катастрофе. Затем автор возвращается к церковной практике и говорит о подписях на афишах вроде «пастор Николай и Ольга Пупкины», о вдовах, претендующих на руководство общиной так, словно речь идёт об акционерном обществе с контрольным пакетом акций, о рукоположениях девяностых годов, когда «все возлагали руки на всех». В качестве меры он предлагает запретить родственникам принимать решения о возведении в сан и рукоположении. Центральная история раздела, разворачивающаяся на многих страницах, — повесть о «пасторе С.» и «пастыре З.», двух друзьях юности, один из которых был подлинным духовным руководителем общины, а другой её администратором. По мере того как церковь богатела, жена пастора С. постепенно сосредоточила в своих руках финансы, кадровые решения и даже содержание проповедей мужа, превратила общину в систему фаворитов и изгоев, использовала сведения из исповеди, стравливала служителей между собой, клеветала на пожилую сестру, служившую обездоленным, разрушила детское служение, а в итоге руками мужа провела «рейдерский захват» дочерней церкви, чтобы сделать пастором будущего зятя. Эти главы читаются как психологический роман о том, как духовное насилие маскируется языком помазания и теократии, и итог их горек: от общины в пятьсот–шестьсот человек осталось менее двухсот, а её видение, по словам автора, свелось к эксплуатации здания, проведению воскресных богослужений и содержанию пасторской семьи. Важно, однако, что Бендас не останавливается на обличении: он рассказывает, как продолжал работать с этой семьёй, вместе с нею, как на курсах для новообращённых, читал евангельские слова о том, что желающий быть большим должен быть слугою, и что в конце концов покаяние пришло.

Завершают первую часть обращения к жёнам и к мужьям, а также оригинальное толкование истории Иосифа и жены Потифара. Сёстрам автор напоминает, что их главное оружие, согласно апостолу Петру, — кроткое поведение, которым можно приобрести мужа в послушание Богу, а не себе самой, и с характерным для него юмором умоляет не размахивать кольями Иаили без божественной санкции. Братьям он напоминает о Вараке, уклонившемся от ответственности, и о вопросе «Адам, где ты?». Здесь же звучит одно из самых практичных предложений книги: поскольку апостол требует, чтобы жёны диаконов были достойны уважения и не клеветали (1 Тим. 3:11), поведение супруги следует учитывать в дисциплинарной практике, вплоть до приостановки пастора в служении, если его жена изобличена в сплетнях и лжи. В истории Потифара Бендас усматривает фигуру мудрого царедворца, который на деле не поверил клевете жены и потому не казнил раба, а поместил его в темницу для царских узников, расположенную на его собственной территории. Однако вывод автора принципиален: подобное политическое лавирование, позволяющее сохранить и мир в доме, и верного слугу, неприемлемо для служителя Христова, поскольку слова о том, что угождающий людям не может быть рабом Христовым (Гал. 1:10), распространяются и на самых близких. Раздел заканчивается размышлением о трудных евангельских словах о любви к отцу и матери более, нежели ко Христу, и предупреждением о том, что семья, ставшая предметом безоговорочного служения, превращается в идола.

Вторая часть посвящена детям служителей, и её логика зеркально продолжает первую. Начав с истории семнадцатилетней девушки из консервативной общины, безупречно благочестивой на людях и богохульствующей в социальных сетях, Бендас затем подробно рассказывает о «пасторе В.» и его вымоленном единственном сыне, которому с детства позволялось всё. Эпизоды со сломанной обшивкой церковного здания, где отец на глазах у всех перекладывает вину сына на других подростков и обрушивается на честного администратора, с кока-колой, которую возвращают в церковное кафе после публичной истерики шестнадцатилетнего юноши, со «служебным» автомобилем, оформленным на сына, и с закрытием многолетнего тюремного служения из-за его мести капеллану, — всё это выстраивается в картину того, как пасторская семья превращает церковь в наследственное владение. Кульминацией становится тайное «рукоположение», замаскированное под молитву благословения за сотрудников летнего лагеря, после которого на двери одного из кабинетов появляется табличка «Пастор Д.». Мать юноши, опираясь на некое пророчество о будущем величии сына, считает оправданными любые средства, и автор с нескрываемой болью фиксирует её неспособность увидеть последствия.

Библейскую параллель к этим историям Бендас находит в интриге Ревекки. Его разбор книги Бытия, хотя и не претендует на академичность, весьма выразителен: родительский фаворитизм Исаака и Ревекки, обман слепого отца, слова «на мне пусть будет проклятие», которые автор сопоставляет с современными материнскими обещаниями «отмолить» грехи детей, затем зеркальный обман Лавана, соперничество Лии и Рахили, отразившееся даже в именах детей, вероломство Симеона и Левия в Сихеме и, наконец, повторение Иаковом той же ошибки по отношению к Иосифу с кровавой одеждой как эхом давнего маскарада. На возражение, что Ревекка всё же содействовала исполнению Божьего замысла, автор отвечает различением, которое представляется одним из богословски наиболее точных мест книги: Бог может использовать и языческого царя Кира, и ослицу Валаама, и даже Иуду, но «Есть большая разница быть использованным в качестве инструмента в плане Божьем и быть чадом Божиим, исполняющим волю Его и ходящим в праведности». Приводя затем свидетельство священника Александра Розанова о том, как в дореволюционной России места в причте передавались зятьям и сыновьям, Бендас формулирует ядро своей экклезиологической позиции. Служение в Новом Завете передаётся не по наследству, а по индивидуальному призванию, подтверждённому церковью и добрым свидетельством внешних, ааронов чин завершился, и ныне действует священство по чину Мелхиседека, а потому «Монархическая форма передачи власти по наследству, перенесенная в Церковь, называется семейственностью, протекционизмом и коррупцией». При этом автор не отвергает «трудовых династий», в которых передаются не власть и позиция, а опыт и мудрость, и иллюстрирует эту разницу примером мудрого генерала, отправляющего сына служить в дальний сибирский гарнизон, и глупого, держащего его при штабе. Далее следуют примеры из мировой практики — переход общины Джона Остина к его сыну, судебное дело Йонги Чо и его старшего сына, история тысячной церкви в соседнем государстве, которую сын покойного пастора за два года втянул в финансовую пирамиду и сократил до сорока человек. Положительным противовесом служит притча о блудном сыне, прочитанная как образец земного отцовства: отец не удерживает сына силой, не «решает вопрос» через связи и, главное, не переносит свиное корыто к себе домой, чтобы сохранить видимость образцовой семьи. Раздел завершается перечнем достойных служительских династий и напоминанием, что быть хорошим врачом, строителем или фермером столь же почётно в Царстве Божьем, как стоять за кафедрой.

Третья часть, посвящённая деньгам, обращена против того стереотипа, который автор называет «капиталистическим пасторством». Бендас начинает с внимательного чтения Писания: апостол действительно желает, чтобы верующие были богаты, но богаты «на всякое доброе дело» и «всякую щедрость» (2 Кор. 9:8, 11). Затем он с иронией разбирает четыре «мифа» учения о преуспевании о богатстве самого Иисуса: о дорогих изделиях плотника, о женщинах, служивших Ему имением, об Иуде с денежным ящиком и о дорогом хитоне, разыгранном воинами. Здесь звучат запоминающиеся образы — ящик, а не сорокафутовый морской контейнер, и вывод о том, что за три года служения Иисус не создал никакого бизнеса вокруг благовестия. Апостол Павел, по наблюдению автора, был не предпринимателем, а наёмным работником в мастерской Акилы и Прискиллы, а филиппийцы присылали ему «на нужду», а не на роскошь. История падения одного известного проповедника, начавшегося после визита к Майлсу Монро и навязчивого вопроса «чем я хуже него?», рассказ о мошеннике Сергее Проценко, который вовлекал евангельских верующих в финансовые пирамиды и был рукоположен зарубежным епископом, получавшим от него деньги, — всё это подводит к напоминанию о симонии и к одному из самых весомых наблюдений книги: анализируя дисциплинарные взыскания своего Союза за последние годы, автор констатирует, что практически во всех случаях им сопутствовало авторитарное распоряжение финансами при отсутствии реальных ревизионных механизмов. Отдельная глава посвящена околоцерковному бизнесу — от средневековых реликвий и индульгенций до современных схем «пожертвуй, чтобы…», продажи воды из Иордана и аукционов личных вещей «помазанников». Принципиальное различие между пастырем и наёмником Бендас проводит через притчу о строительстве башни: Христос говорит о расчёте издержек, но ни слова о доходности проекта для строителя. Отсюда одна из самых сильных фраз книги: «Если бы Господь рассчитывал рентабельность проекта по искуплению человечества, то мы с вами никогда бы не были спасены». Автор при этом подчёркивает, что не является противником денег и комфорта, если они остаются инструментом, а не целью, и что право пастыря питаться молоком от стада не означает права проводить молокопровод к собственному сыроваренному заводу.

Четвёртая часть, о лжи, отличается особенно доверительной интонацией. Автор вспоминает, как в начале девяностых его учили, что опоздание на пятнадцать минут уже есть ложь, и признаёт, что сегодня смотрит на это мягче, однако систематическое неисполнение обещаний по-прежнему называет ложью и воровством чужого времени. Едва ли не самое человечное место книги — эпизод, в котором жена задаёт автору один-единственный вопрос «Врешь?», и он, епископ, признаёт: «Да, вру», после чего звонит другу и просит прощения. Затем следуют истории о приукрашивании проповеднических рассказов, о западных евангелистах, якобы открывших в России триста тысяч церквей, о соотечественниках, собиравших деньги на Западе с помощью чужого фильма о реабилитационном центре или показывавших спонсорам государственный интернат под видом христианского приюта, о молодом пасторе, изображавшем театрала перед актёром и услышавшем в ответ вежливое «коллега по цеху». Особенно ценна глава о «позитивном исповедании», где Бендас говорит об издержках учения харизматического поколения девяностых, «к которому отношусь и я», и подчёркивает, что вина лежит не столько на Орале Робертсе и Кеннете Хейгине, сколько на тех, кто переводил тонкие брошюры мотивационных проповедей вместо богословских трудов и принимал их как доктрину. Далее речь идёт о документах и подписях, о фальсифицированных справках и ревизионных актах, о лжи по приказу начальника, где автор опирается на пример апостолов и юношей в Вавилоне, о лукавых «как бы правдах», об Анании и Сапфире, наказанных не за недоданные деньги, а за сознательный замысел солгать Богу. Яркая история офицера ГИБДД, который после обращения отказался от доходной коррупционной должности, сам завизировал протокол о собственном нарушении, был лишён прав и в конце концов привёл к покаянной молитве своего генерала, служит в книге положительным образцом того самого «монашества в миру», о котором говорилось во вступлении. Раздел о лжи затрагивает и чувствительный вопрос об уклонении от военной службы: автор, не будучи пацифистом и уважая подлинные убеждения, считает, что «закосивший» христианин не может быть допущен к рукоположению. Здесь же Бендас разбирает «ложь во спасение» на примере дипломата Карла Лутца и блудницы Раав, а затем через историю медного змея, ставшего впоследствии идолом Нехуштаном, показывает, как одно и то же действие в иное время и при иных мотивах получает противоположную оценку. Завершают часть рассказ бывшего пастора о том, как прелюбодеяние начиналось с «душевной связи» и постепенного вытеснения Библии лозунгом «любовь есть Бог», история «гламурного пастора», чьи помощники по реабилитационным центрам оказались в заключении, и беседа с человеком, предлагавшим себя в представители Союза, будучи епископом в трёх объединениях и отлучённым в двух других. Итог звучит как манифест: «Церковь – это не корпорация, а священнослужители – не дилеры, не представители по продажам товаров разных услуг и брендов, не менеджеры».

Пятая часть, об алкоголе, наиболее полемична и наиболее насыщена историческим материалом. Бендас последовательно отстаивает позицию полной трезвости служителя и верующего, оспаривая аргументы сторонников «умеренного» употребления. Он разбирает совет Павла Тимофею, указывая на медицинский характер рекомендации и делая вывод, что Тимофей до этого вина не пил, обращается к Посланию к Ефесянам и противопоставлению опьянения исполнению Духом, рассказывает о встрече во Франции с руководством протестантской федерации, где на отказ от коньяка смотрели как на дикость, и о небольшой бедной ассоциации пасторов разных деноминаций, для которых трезвость стала одной из причин выхода из этой федерации. Полемика с «пивом Лютера» построена остроумно: если ссылаться на авторитет реформатора в пользу пива, придётся принять и его учение о крещении младенцев и крестном знамении, тогда как сам Лютер называл пьянство немецким дьяволом. Исторический очерк отношения к алкоголю в России — от Стоглавого собора и «собора о кабаках» до трезвенного движения середины XIX века, документов о пьянстве духовенства и всеподданнейшего адреса евангельских христиан во главе с И. С. Прохановым в 1915 году с призывом навсегда изъять опьяняющие напитки из русской жизни — представляет собой, пожалуй, наиболее ценный с исторической точки зрения материал книги, напоминающий о трезвенной традиции отечественного евангельского движения. Затем автор толкует чудо в Кане Галилейской не как санкцию на винопитие, а как притчу об очищении нечистых сосудов, приводит слова академика Л. А. Бокерии, статистику преступлений в состоянии опьянения, обсуждает безалкогольное пиво, деловые застолья и довод о «благовестии в злачных компаниях», а заканчивает пространной цитатой из книги Джона Макартура о пасторском служении. Символическим центром раздела становится жернов с привязанной верёвкой, стоящий в рабочем кабинете автора как постоянное напоминание о словах Христа о соблазняющих малых сих.

Послесловие неожиданно возвращает читателя к монашеской теме, и делает это с подкупающей искренностью. Автор признаётся, что долго не мог его написать из-за чувства собственной несостоятельности как «монашествующего», поскольку апостол говорит, что воин не связывает себя житейскими делами, а у него жена, дети, родители, кошка, собака и недостроенный дом, который нельзя оставить на третью зиму. Решение остановиться и посвятить время срочному служению, объяснение с семьёй и неожиданная помощь друга-строителя, переехавшего ближе и сделавшего всю работу, становятся последней притчей книги о том, что, когда человек делает правильный шаг, Бог совершает чудеса. Финальный призыв к покаянию, к откровенному разговору с духовным наставником и к стойкости даже тогда, когда близкие не верят в победу, замыкает композицию.

Вопрос об аудитории этой книги решается довольно определённо. Прежде всего она адресована тем, кто несёт пасторскую и надзирающую ответственность: старшим пасторам, пресвитерам, епископам, членам церковных советов, ревизионных и этических комиссий. Для них книга ценна как собрание казусов, позволяющих увидеть типичные механизмы разрушения общины — от постепенного превращения совета в «карманный» до тайных рукоположений и смешения семейного и должностного. Не менее полезна она жёнам служителей и их взрослым детям, которым книга предлагает честное зеркало и одновременно защиту от размывания границ между семейным и церковным. Студентам библейских школ и семинарий, особенно тем, кто готовится к служению в постсоветском контексте, она даёт то, чего недостаёт академическим курсам пастырского богословия: живое представление о реальных искушениях власти, денег и лжи. Наконец, книга может стать утешением и подтверждением для мирян, переживших духовное насилие в общине, поскольку она говорит им, что пережитое ими не нормально и не должно оправдываться ссылками на смирение и «очищающие слёзы». Вместе с тем новообращённым и людям, ищущим интеллектуальных ответов о христианстве, эту книгу едва ли стоит давать первой: она написана для своих, о внутренних болезнях, и без опыта церковной жизни может произвести впечатление более мрачное, чем задумывал автор.

Сильные стороны книги очевидны, и их следует оценить по достоинству. Первая и главная из них — мужество. В культуре, где о грехах служителей принято молчать, чтобы «не давать повода», епископ большого союза публично говорит о финансовых злоупотреблениях, семейственности, клевете и пьянстве в церковной среде, причём делает это не ради скандала, а ради исцеления. Вторая сильная сторона — конкретность. Бендас не ограничивается общими призывами к святости, а предлагает вполне определённые меры: не допускать родственников к решениям о рукоположении и к финансовой отчётности, учитывать поведение супруги при оценке пригодности служителя, создавать реальные, а не декоративные ревизионные комиссии, читать и исполнять уставы собственных организаций. Он опирается на официальные документы своего Союза, такие как принятые в 2011 году этические нормы священнослужителя в отношении финансов, и тем самым показывает, что речь идёт не о частном мнении, а о складывающейся церковной практике. Третья сильная сторона — самокритичность. Автор признаёт собственную ложь, причисляет себя к харизматическому поколению, наделавшему ошибок, и заканчивает книгу признанием своей несостоятельности; это лишает текст фарисейской интонации, которая легко могла бы в нём возникнуть. Четвёртая — христоцентричность этического идеала: образ служителя, омывающего ноги и не господствующего над наследием Божьим, проходит через всю книгу как мерило. Наконец, нельзя не отметить исторические материалы — свидетельство Розанова о наследственных приходах, документы о пьянстве духовенства XIX века, адрес Проханова 1915 года, — а также живость языка, иронию и умение рассказчика, благодаря которым книга действительно читается, как отмечают авторы отзывов, на одном дыхании.

Вместе с тем рецензент, представляющий баптистскую традицию, не может не высказать ряда серьёзных критических замечаний. Первое касается самого заявленного замысла. Заглавие обещает богословие «истинного монашества», то есть осмысление того, как идеалы аскетической традиции — целомудрие, нестяжание, послушание, молитва — могут быть претворены в жизни евангельского служителя в миру. Однако эта тема развёрнута лишь во вступлении и в послесловии, тогда как основной корпус книги представляет собой каталог пороков. Патристика и монашеская традиция использованы минимально: одна мысль Максима Грека в пересказе Каптерева, одна цитата анонимного православного богослова, одно восклицание епископа Андроника Никольского. Между тем богатый материал для такого разговора существовал и в протестантской мысли — от лютеровской критики монашеских обетов до размышлений Бонхёффера о дорогой благодати и о новом монашестве как бескомпромиссном следовании Христу, и диалог с этой традицией сделал бы концепцию автора гораздо глубже. Примечательно и то, что подзаголовок говорит о жизни в чистоте, а предисловие обещает острую постановку вопроса о блуде, однако отдельной части о сексуальной чистоте в книге нет, и эта тема затронута лишь косвенно.

Второе замечание касается экклезиологии. Модель церковного устройства, на которую опирается Бендас, отчётливо иерархична: решения о пасторстве принимаются «вышестоящими» служителями, епископами или их коллегиальным органом, а не на уровне общины. Язык книги также насыщен сакраментально-иерархической лексикой, непривычной для баптистского уха: «духовный сан», «таинство крещения», «алтарь», «исповедь», «священнослужитель». Для баптистов, исповедующих автономию поместной церкви и ответственность членского собрания, многие из описанных злоупотреблений указывают скорее на недостаток подотчётности пастора перед общиной, чем на недостаток надзора сверху. Примечательно, что членское собрание как инструмент исправления почти не появляется в книге; помощь всегда приходит из центра, в лице епископа, Духовного совета или юридического департамента. Сам автор, впрочем, приводит пример устава Русской Православной Церкви, где предусмотрен суд над первоиерархом, и задаёт справедливый вопрос, кто из евангельских союзов закрепил подобный механизм, но этот вопрос остаётся без развёрнутого ответа.

Третье и наиболее существенное с богословской точки зрения замечание касается экзегезы. Желание автора подкрепить свои выводы библейски приводит порой к натяжкам. Утверждение, что в Египте не существовало тюрем для рабов и потому Потифар явно не поверил жене, остаётся догадкой. Рассуждение о том, что ужаленные в огромном стане физически не могли видеть медного змея и исцелялись «верой в Невидимого», трудно согласовать с прямыми словами книги Чисел о том, что ужаленный взглядывал на змея. Особенно уязвимо толкование чуда в Кане: каменные водоносы для омовения отождествлены с миквой для ритуального погружения, «хорошее вино» объявлено неперебродившим соком, а слова распорядителя пира о том, что хорошее вино обычно подают, когда гости уже напились (Ин. 2:10), остаются без внимания. Обращение к патристическому словарю Лампе для толкования глагола в Еф. 5:18 методологически сомнительно, а сам глагол указывает на запрет опьянения, а не любого употребления вина. Вывод из 1 Тим. 5:23 о том, что полное воздержание было общепринятой практикой первой церкви, представляет собой обобщение, которое текст не выдерживает, а слова Христа о том, что Сын Человеческий пришёл, ест и пьёт (Мф. 11:19), автор не рассматривает. Важно подчеркнуть, что сама позиция полной трезвости служителя глубоко укоренена в истории русскоязычного евангельского движения, и рецензент её разделяет; однако защищать её лучше доводами о любви к немощному брату (Рим. 14:21), о пастырской мудрости и о наследии трезвенного движения, которые автор приводит убедительно, чем экзегетическими конструкциями, легко опровергаемыми внимательным читателем. Встречаются в книге и фактические неточности: например, говорится о шестистах шестидесяти трёх запретах иудейского закона, тогда как традиция насчитывает шестьсот тринадцать заповедей, из которых запретов триста шестьдесят пять; некритически воспроизведено и утверждение о том, что конечным продуктом алкоголя является соляная кислота. Подобные детали, возможно, мелочи, но в книге, посвящённой правде и ответственности за слово, они особенно заметны.

Четвёртое замечание касается внутренней последовательности аргументации. В главе о лжи во спасение автор признаёт, что подвиг Карла Лутца, спасавшего евреев фальшивыми документами, соответствует словам Христа о положившем душу за друзей, и принимает новозаветную оценку Раав как проявления веры, однако несколько страниц спустя категорически заявляет, что лжи во спасение не бывает. Это напряжение, давно известное христианской этике, заслуживало более тщательного разрешения, чем ссылка на изменение эпох. Аргумент о том, что терпимость к алкоголю повышает вероятность терпимости к гомосексуализму, построен по модели «скользкого склона», и хотя автор сам оговаривается, что прямой связи не утверждает, пример французского епископа не может служить доказательством закономерности. Беглые характеристики известных зарубежных проповедников, основанные на пересказах третьих лиц, также требовали бы большей осторожности, чем та, что проявлена в книге.

Пятое замечание связано с самим жанром собирательных образов. Притчеобразная форма защищает конкретных людей, но одновременно делает истории непроверяемыми, и читатель вынужден полагаться исключительно на добросовестность рассказчика. Кроме того, в первой части почти все отрицательные персонажи — жёны служителей, тогда как мужья выглядят скорее слабыми, чем виновными; хотя автор и обращается к мужьям с призывом не уклоняться от ответственности, общий баланс образов может создать у читательниц ощущение односторонности, а ироничные пассажи о феминизме и о кольях Иаили не всем покажутся уместными. Несоразмерным представляется и объём столыпинского экскурса, который при всей своей занимательности отвлекает от церковной темы. Наконец, нельзя не отметить некоторых пятидесятнических акцентов, заметных читателю иной традиции: язык «помазания», внутренний голос, вопрошающий офицера «Ты настоящий?», заголовок о «проклятиях в поколениях». Справедливости ради, сам автор относится к харизматическим перекосам весьма критично, разоблачая и учение о процветании, и «позитивное исповедание», и культ неприкасаемых «помазанников», так что эти акценты не составляют догматического ядра книги, а скорее отражают естественный язык среды, из которой он говорит.

В итоге книга Константина Бендаса оказывается не столько богословием монашества, сколько пастырской исповедью и обличительной проповедью, обращённой к служителям постсоветского евангельского движения. Её богословская база неровна, экзегеза местами уязвима, а заявленная в заглавии концепция развита слабее, чем хотелось бы. Но главное в ней — не концепция, а поставленный диагноз и та честность, с которой автор призывает церковь судить саму себя, прежде чем её осудит мир. Для евангельского клуба, участники которого служат в русскоязычных общинах и хорошо знают, как легко семейные узы, деньги и полуправда подтачивают служение, эта книга может стать поводом для трезвого и покаянного разговора. Читать её стоит внимательно и критически, отделяя ценные пастырские наблюдения и практические предложения от экзегетических натяжек, но читать её стоит, потому что вопрос, который автор задаёт себе и читателю в конце, о том, служит ли он Богу или только называется служителем, остаётся вопросом для каждого из нас.