Поиск
Настройки
Тема

Бэндлер Ричард - Большая энциклопедия НЛП

Бэндлер, Ричард - Большая энциклопедия НЛП - Структура магии
Это обзор книги «Бэндлер Ричард - Большая энциклопедия НЛП» Перейти к книге

Читателя, открывающего том под громким названием «Большая энциклопедия НЛП», с первых страниц ожидает небольшая издательская неожиданность: перед нами вовсе не энциклопедия в привычном смысле слова, не алфавитный справочник терминов и не систематический свод всего, что за полвека накопило нейролингвистическое программирование. Под одной обложкой московское издательство АСТ в 2019 году переиздало в серии «Школа НЛП» два тома классической работы Ричарда Бэндлера и Джона Гриндера «Структура магии» в русском переводе Н. Мигаловской, впервые вышедшем в 2004 году. Первый том, «Книга о языке и психотерапии», появился в Америке в 1975 году, второй, «Книга о коммуникации и изменениях», в 1976-м. Маркетинговое название русского издания, таким образом, не отражает ни жанра, ни содержания, и это стоит оговорить сразу, поскольку весь рекламный аппарат книги, от отзывов на обложке до предисловия российского тренера, настраивает читателя на ожидание чего-то всеобъемлющего и едва ли не чудодейственного. Один из помещенных на обложке отзывов объявляет авторов «коллективным Леонардо нашего тысячелетия», другой обещает технологию, помогающую людям «обрести совершенство», и уже это несоответствие между скромным по замыслу учебником и его агрессивной упаковкой задает тон, о котором придется говорить и в критической части нашего обзора.

Для верной оценки книги необходимо представить себе обстановку, в которой она родилась. В начале 1970-х годов Джон Гриндер, молодой преподаватель лингвистики Калифорнийского университета в Санта-Крузе, воспитанный на трансформационной грамматике Ноама Хомского, и Ричард Бэндлер, студент того же университета, увлеченный гештальт-терапией Фрица Перлза, решили выяснить, что именно делают знаменитые психотерапевты, когда их работа приносит поразительные результаты. Объектами наблюдения стали Перлз и основательница семейной терапии Вирджиния Сатир, которой посвящен первый том и которая написала к нему вступительное слово; позднее в поле зрения авторов вошел и Милтон Эриксон, хотя в первом томе он почти не фигурирует. Важнейшим интеллектуальным посредником выступил антрополог и теоретик коммуникации Грегори Бейтсон, автор концепции «двойной связи», который снабдил книгу предисловием и признал, что авторы сделали то, что он с коллегами упустил. Все это происходило в атмосфере калифорнийского движения за раскрытие «человеческого потенциала», когда психотерапия мыслилась не столько как лечение болезней, сколько как освобождение личности и расширение ее возможностей. Именно на пересечении этих двух миров, строгой формальной лингвистики и харизматической терапевтической практики, и возникает замысел «Структуры магии».

Исходная проблема, которую ставят перед собой авторы, сформулирована ими со ссылкой на Джея Хейли: различные психотерапевтические школы исходят из несовместимых теорий, и тем не менее все они в какой-то мере помогают людям. Что же объединяет столь разные подходы? Ответ Бэндлера и Гриндера состоит в том, что любая успешная терапия так или иначе изменяет модель мира клиента, а модель эта в значительной мере закодирована в языке. Мастера-терапевты, по их словам, кажутся непосвященным волшебниками, наследниками шаманов, колдунов и гуру, однако их «магия» обладает определенной структурой, а значит, ей можно научиться. Метод авторов, который впоследствии получит название «моделирования», заключается в наблюдении за выдающимися практиками, выделении повторяющихся языковых и поведенческих паттернов и их переводе в эксплицитные пошаговые процедуры. Отсюда своеобразное сочетание двух на первый взгляд несовместимых регистров речи: нарочито культивируемой магической метафорики, где главы называются «Заклинания роста и потенциала» или «Как становятся учениками чародея», и сухого формализма с деревьями составляющих, таблицами истинности и логическими формулами. Методологически важно, что авторы с самого начала подчеркивают: поведение человека подчиняется правилам, но это не означает, что оно детерминировано или предсказуемо, подобно тому как конечный синтаксис порождает бесконечное множество предложений.

Первый том открывается, помимо предисловия к русскому изданию А. А. Плигина, вступительным словом Сатир и предисловием Бейтсона, в котором тот полемически обозревает науки о поведении и иронизирует над психологами, плодящими множество «внутренних объяснительных сущностей» и потому напоминающими средневековых «психотеологов». Программным текстом введения служит притча «Принц и маг» из романа Джона Фаулза «Волхв». Принц, не верящий в принцесс, острова и Бога, встречает человека, называющего себя Богом; отец разоблачает его как мага, но затем оказывается, что и сам отец маг. На вопрос сына, что останется, «когда рассеются чары», король отвечает, что не останется ничего, и принц, узрев Смерть, соглашается жить среди прекрасных, но ненастоящих вещей, тем самым сам начиная становиться магом. Авторы не комментируют притчу, но ее место в начале книги красноречиво: зрелость здесь понимается как согласие жить внутри иллюзий и творить их, а Бог оказывается лишь одной из чар в ряду прочих.

Первая глава, «Структура выбора», закладывает эпистемологический фундамент всего труда. Человек не оперирует миром непосредственно, он строит его карту, и, как гласит формула Альфреда Коржибски, цитируемая авторами, карта не есть территория. Различие между картой и миром задается тремя наборами фильтров. Неврологические фильтры ограничивают диапазон восприятия, социальные, прежде всего язык с его категориями, членят опыт по-разному в разных культурах, а индивидуальные определяются уникальной личной историей. Показательно, что три подраздела главы озаглавлены «Через темное стекло», что является прямой аллюзией на слова апостола Павла о видении как бы «сквозь тусклое стекло» (1 Кор 13:12). Отсюда авторы выводят важнейший для всей книги тезис: люди приходят к терапевту не потому, что мир ограничен, а потому, что бедна их модель, и при этом они вовсе не являются «испорченными, больными или сумасшедшими», а делают наилучший выбор из тех, что доступны им в рамках собственной картины мира. Три универсальных механизма моделирования, обобщение, опущение и искажение, одновременно делают возможными творчество и научное открытие и обедняют жизнь человека; правило не выражать чувств могло спасти жизнь в концлагере и разрушает брак. Глава завершается афоризмом, который можно считать девизом всего проекта: «Магия скрыта в языке, на котором мы говорим».

Вторая глава, «Структура языка», представляет собой популярное введение в трансформационную грамматику. Язык служит репрезентации опыта и коммуникации этой репрезентации; носитель языка подчиняется правилам, которых не осознает, но о которых имеет надежные интуиции, касающиеся правильности фраз, их структуры и логико-семантических отношений. Центральная пара понятий заимствована у Хомского: глубинная структура как полная логико-семантическая репрезентация высказывания и поверхностная структура как фраза, реально произнесенная, связанные между собой трансформациями перестановки, опущения и номинализации, превращающей процесс в событие («решает» в «решение»). Пресуппозиции выявляются тестом отрицания. В резюме главы делается смелый шаг, на котором держится вся дальнейшая конструкция: поскольку нервная система, порождающая язык, та же самая, что строит все остальные модели, принципы трансформационной грамматики объявляются ключом к любой системе человеческого моделирования.

Третья глава, давшая имя всей книге, вводит «метамодель», то есть эксплицитный набор вопросов, позволяющих терапевту двигаться от обедненной поверхностной структуры речи клиента к ее глубинной структуре и далее к самому опыту. Авторы формулируют свой основополагающий принцип с предельной ясностью: «человек испытывает боль не потому, что мир недостаточно богат и не способен удовлетворить его потребности, а потому, что его собственная репрезентация мира слишком бедна». Если клиент говорит «я боюсь», терапевт спрашивает «чего?»; если он сожалеет о своем «решении», номинализация возвращается в процесс, на который человек может влиять; если звучат обобщения без референтного индекса, следует вопрос «кто конкретно?», а на неконкретные глаголы отвечают вопросом «как именно?». Ключевым объявлен вопрос «что мешает вам?», а преждевременные советы признаются бесполезными, поскольку клиент их попросту не слышит. Особое место занимает понятие семантической неправильности: фраза клиентки о том, что муж ужасно ее злит, отвергается на том основании, что «ни один человек не может в буквальном смысле создать в другом человеке какие-либо чувства», и клиент должен принять ответственность за собственные реакции. Глава завершается перечнем условий «психотерапевтической правильности» и полезным советом спрашивать «каким образом», а не «почему».

Четвертая глава, «Заклинания роста и потенциала», является сердцевиной первого тома и представляет собой практикум с пошаговыми процедурами и упражнениями. Сначала будущий терапевт учится отличать сказанное клиентом от собственных проекций. Затем подробно разбираются опущения, включая сравнительные степени («по сравнению с чем?»), наречия вроде «очевидно» («кому очевидно?») и модальные операторы необходимости и возможности, на которые отвечают вопросами «а иначе что?» и «что мешает?». Номинализации распознаются с помощью остроумного «теста тачки»: решение нельзя положить в тачку. Кванторы всеобщности оспариваются утрированием, поиском контрпримеров и сдвигом референтных индексов: клиентке, утверждающей, что муж никогда ей не улыбается, задают вопрос, улыбается ли она мужу. Описываются «сложная эквивалентность», неявные причинные связи с союзом «но» и «чтение мыслей». Наконец, вводится «утраченный перформатив»: суждения вроде того, что дурно оскорблять чувства других людей, рассматриваются как правила модели говорящего, выданные за свойства мира, а оценочные слова вроде «хороший» и «плохой», «правильный» и «неправильный», «истинный» и «ложный» объявлены сигналами такого рода обобщений. Задача терапевта, по словам авторов, в том, чтобы клиент в конце концов понял, что его обобщение истинно «только для его системы убеждений в определенный момент времени». Последнее упражнение предлагает тренироваться на собственном внутреннем диалоге.

Пятая глава, «В круговороте», содержит две подробно прокомментированные стенограммы сессий, в которых терапевт сознательно ограничивает себя одной метамоделью; авторы честно предупреждают, что это не образец эффективной психотерапии. Инженер Ральф проходит путь от неуверенности и обобщения «женщины меня не любят» к матери, которая будто бы никогда не замечала его заботы, и обнаруживает, что и сам никогда прямо не говорил ей о любви. Бет жалуется, что соседки не признают в ней человека, и выясняется, что она не просит, а лишь намекает, ожидая, что ее мысли прочтут. Шестая глава, «Как становятся учениками чародея», вводит понятие «референтной структуры», полной суммы опыта, из которой выведена сама глубинная структура, и показывает, как метамодель интегрируется с техниками других школ: отыгрыванием в духе гештальт-терапии, направленной фантазией, «психотерапевтическими двойными связями», работой с неконгруэнтностью слов и тела и семейной терапией. Заключение подытоживает том: люди живут в реальном мире, но имеют дело с картами, а их ограничения суть ограничения репрезентации, а не самого мира. Два приложения дают ясный популярный очерк трансформационной грамматики и прагматический перечень синтаксических контекстов, порождающих пресуппозиции, от определенных описаний и фактивных глаголов до риторических вопросов.

Второй том заметно меняет акценты: если первый был посвящен языку, то второй переходит к сенсорным модальностям, невербальной коммуникации и семье. Первая часть, «Репрезентативные системы», различает три главных входных канала, зрительный, слуховой и кинестетический, и утверждает, что у каждого человека есть «ведущая» репрезентативная система, распознаваемая по предикатам его речи: визуал «видит», аудиал «слышит», кинестетик «чувствует». Отсюда вытекают «метатактики»: говорить на языке клиента, согласуя предикаты, что объявляется основой доверия; перекодировать болезненный опыт в другую систему, как в случае клиента, «выдыхающего» головную боль облаком на пустой стул; добавлять новую систему репрезентации. Обоняние и вкус авторы признают второстепенными каналами, хотя и отмечают их способность мгновенно воскрешать детские воспоминания, а язык описывают как особую, «дигитальную» и рефлексивную систему, способную репрезентировать все остальные. Настаивая на том, что повседневная речь большинства людей буквальна, а не метафорична, авторы приводят пример неудачного диалога, в котором терапевт, мыслящий кинестетически, разговаривает с клиенткой, мыслящей зрительными образами, не замечает этого и в итоге жалуется, что она сопротивляется всем его действиям, тогда как вся проблема заключалась в несогласованности предикатов. Метамодель первого тома в этой перспективе переосмыслена как частный случай перевода опыта в языковую систему, а формула Коржибски оказывается верна вдвойне: карты различаются не только у разных людей, но и у одного человека в разных модальностях.

Вторая часть, «Неконгруэнтность», содержит, пожалуй, теоретически самые интересные страницы всего издания. Неконгруэнтность понимается как рассогласование «парасообщений», передаваемых одновременно по разным каналам: словами, тоном, позой, жестом. Авторы вступают в содержательную полемику с Бейтсоном, который, опираясь на теорию логических типов Рассела, помещал невербальное сообщение на мета-уровень по отношению к словесному и говорил о «своего рода обмане» человека, чьи слова противоречат интонации. Бэндлер и Гриндер предлагают иную схему, в которой все одновременные парасообщения находятся на одном логическом уровне, и ни одно из них не может считаться более истинным, чем остальные; неконгруэнтность при этом оказывается не ложью, а ресурсом роста. Стратегия работы разворачивается в три фазы, идентификацию, сортировку и интеграцию, которые сами авторы называют фикциями, как и вообще все модели. Подробно изложены четыре стрессовые «позы» Сатир, заискивающая, обвиняющая, расчетливая и отстраненная, а также техника «проигрывания полярностей», когда терапевт велит клиенту утрировать сильную сторону или сам играет ее сильнее клиента. Здесь же авторы отвечают на упрек участников семинаров в манипулятивности приема, заявляя, что проблема контроля для них здесь не главная, и попутно замечая, что клиент обычно и не осознает преднамеренности действий терапевта.

Третья часть, «Нечеткие функции», пересматривает семантическую неправильность первого тома в терминах модальностей: причинно-следственная связь «ты меня сердишь» описывается как схема «вижу и чувствую», а «чтение мыслей» как обратный процесс проекции. Центральный случай этой части, история Марты, осужденной за избиение сына, заслуживает внимания богословского читателя: ее, как подчеркивают авторы, безуспешно «лечили несколько врачей» и с ней «проводил беседы священник», а терапевты за один сеанс, спровоцировав ее ярость, переведя чувство в образ и проведя диалог «частей», достигают перемены, о которой Марта через полгода сообщает по телефону. Четвертая часть, «Семейная психотерапия — хрупкий цветок», открывается образом, едва ли не самым светлым во всей книге: «Мы, люди, можем посадить в землю семя, можем помочь процессу роста, но мы не способны создать живой цветок». Семья понимается как единый живой организм, где никто не «плохой» и не «больной», но обеднена общая модель; распад семьи авторы считают наименее приемлемым исходом. Вводится «принцип образования пары», согласно которому супруги сходятся потому, что каждый играет слабую полярность другого, и авторы видят в этом механизме основу переноса и контрпереноса, а в смешении полярностей у ребенка один из путей к насилию. Правила семьи истолковываются как ограничения на каналы коммуникации: в одной из сессий отец и сын, усвоившие, что мужчины в их семье не прикасаются друг к другу, в конце концов обнимаются. Вместо «чтения мыслей» супругам предлагается калибровка, то есть проверка своих догадок прямой обратной связью. Длинная стенограмма работы с семьей Сэмюэла и Джил, в которой оспариваются неявные семейные правила вроде «будь сильным», завершается общим объятием и домашним заданием обниматься ежедневно, а сама работа описывается как движение от замкнутой системы к открытой, способной к росту.

Пятая часть, «Формальная система обозначений», представляет собой попытку описать терапию на языке функций и теории автоматов. Вопросы метамодели определяются как требование к клиенту выполнить обратную операцию, состояние клиента в каждый момент записывается вектором из шести компонентов, а терапия понимается как функция перехода к «правильному» состоянию. Тут же авторы формулируют, быть может, самое откровенное свое признание: критерий ценности их работы состоит не в том, «насколько точными и истинными являются создаваемые нами модели, а в том, насколько полезны они оказываются». Иллюстрацией служит случай Тома, подростка, избившего сестру, в котором часть, требующая драться, и часть, велящая просить прощения и быть хорошим, рассматриваются как равноправные ресурсы, подлежащие интеграции. В эпилоге авторы снова отказываются от притязаний на новую школу, утверждают, что все формы психотерапии помогают клиентам, поскольку меняют процессы репрезентации, соглашаются с Рональдом Лэйнгом в понимании шизофрении как естественного процесса изменения и называют свой труд первой книгой о творческой и созидательной личности.

Кому же может быть полезно это объемное издание? Прежде всего тем, кто желает понять истоки нейролингвистического программирования из первых рук, а не по позднейшим популяризациям и тренинговым брошюрам: студентам-психологам, исследователям истории психотерапии второй половины XX века, а также тем, кто сталкивается с влиянием НЛП в бизнес-тренингах, коучинге, рекламе и, что особенно важно для нас, в некоторых формах церковной практики, заимствующих «технологии» общения и убеждения. Для пастыря и душепопечителя книга интересна как подробное, хотя и односторонне ориентированное, руководство по внимательному слушанию: она учит различать сказанное и домысленное, замечать скрытые обобщения и допущения в речи страдающего человека, не спешить с советами. Проповедник и преподаватель найдут в ней материал для размышления о том, как язык незаметно формирует картину мира слушателей, как пресуппозиции и номинализации могут прояснять или затемнять мысль. Вместе с тем читатель без богословской и психологической подготовки рискует воспринять книгу некритически, как набор безотказных приемов, и потому мы рекомендовали бы ее скорее зрелым служителям и студентам богословия, изучающим пастырское консультирование, чем широкому кругу мирян, ищущих готовых рецептов.

Начнем с того, за что труд заслуживает признания. Самое ценное в нем, бесспорно, острое внимание к языку и к точности речи. Вопросы «кто конкретно?», «как именно?», «по сравнению с чем?», «откуда вы знаете?» и «что вам мешает?» представляют собой не столько психотерапевтическую технику, сколько дисциплину честного и внимательного слушания, которую можно прямо применять в пастырской беседе. Книга Притчей давно называет глупым того, кто отвечает, не выслушав (Притч 18:13), и предостережение авторов против преждевременных советов, падающих в пробелы чужой модели, звучит как психологический комментарий к этой мудрости. Разборы «чтения мыслей» и скрытых требований, которые человек предъявляет ближним, не высказывая их, точно описывают реальные механизмы семейных и общинных конфликтов: и Бет, ожидающая, что соседки догадаются о ее нуждах, и Ральф, ждущий, что мать «заметит» его любовь, узнаваемы в любой церковной общине. Настойчивое требование брать ответственность за собственные реакции и не перекладывать ее на других созвучно библейскому призыву к самообладанию и противостоит знакомому самооправданию «он меня довел». Ценны и наблюдения о неконгруэнтности: пастырю полезно понимать, что противоречие между словами и тоном не обязательно означает лицемерие, и что смысл жеста нужно проверять, а не приписывать. Для проповедника отдельную пользу может принести приложение о пресуппозициях, позволяющее увидеть, сколько невысказанных допущений несет каждая фраза с кафедры. Наконец, следует отдать должное авторским оговоркам: они не раз признают, что их модели суть фикции, что формализация есть лишь первое приближение, а стенограммы не образец терапии.

Однако на этом перечень достоинств исчерпывается, и далее следует говорить о проблемах, весьма серьезных. Первая из них касается научного статуса самого предприятия. Опора на трансформационную грамматику, придающая книге видимость строгости, при ближайшем рассмотрении оказывается натяжкой. Глубинная структура у Хомского была синтаксическим уровнем описания предложения, а не «полной репрезентацией опыта», и тем более не суммой всего пережитого человеком; авторы растягивают понятие далеко за пределы его лингвистического смысла, а затем без всяких доказательств объявляют принципы грамматики применимыми к любой системе человеческого моделирования. Сам Хомский впоследствии отказался от понятия глубинной структуры, так что книга опирается на модель середины 1960-х годов, давно ставшую историей лингвистики. Еще более уязвимы эмпирические утверждения второго тома: тезис о «ведущей» репрезентативной системе, определяемой по предикатам, корреляции между модальностями и позами Сатир, рассуждения о полушарной локализации неконгруэнтности и о психосоматических последствиях «нечетких функций» основаны исключительно на собственных наблюдениях авторов и не подтвердились в последующих экспериментальных проверках, проводившихся в 1980-е годы. Доказательная база книги состоит из анекдотических случаев мгновенного успеха без контрольных групп и систематического катамнеза; авторы и сами признают, что убеждают клиницистов «драматическими доказательствами». Неудивительно, что в академической психологии НЛП сегодня, как правило, относят к псевдонаучным направлениям. Обещание обложки излечивать фобии и зависимости в самой книге ничем не подкреплено.

Вторая проблема связана с «магической» риторикой и с этикой воздействия. Авторы, разумеется, демистифицируют магию, утверждая, что у нее есть структура, но сама метафора не снимается, а сознательно культивируется: терапевты предстают «чародеями», их техники «заклинаниями», ученики «учениками чародея», а во втором томе появляются ритуалы, имеющие явно квазирелигиозную окраску, вроде наложения рук всеми «частями» личности и «втягивания» образа в грудь. Для христианского читателя это не безобидная игра слов: фигура терапевта сакрализуется, наделяется «способностью к чуду», а язык превращается в инструмент воздействия, в котором клиент далеко не всегда отдает себе отчет. Особенно тревожат приемы, которые авторы описывают с обезоруживающей откровенностью: перебивание колеблющегося клиента, навязанные «двойные связи», из которых у человека нет выхода, кроме подтверждения правоты терапевта, провокация ярости у матери, избивавшей ребенка, физическое лепление позы клиента. Когда участники семинаров указывают на манипулятивность, ответ авторов состоит в переопределении понятий: модель контроля одного человека над другим сама объявляется ограниченной. Этический вопрос тем самым не решается, а снимается. Меры предосторожности, защищающие «целостность клиента», касаются точности понимания, но не согласия человека на цель воздействия, а сама цель, «больше вариантов выбора», не различает выбора доброго и дурного. Легко понять, почему позднейшее НЛП с такой готовностью было усвоено техниками продаж, внушения и манипуляции.

Третья и, с богословской точки зрения, самая глубокая проблема касается антропологии. Книга исходит из того, что люди не бывают испорченными, все части личности валидны и суть ресурсы, а страдание есть следствие обедненной модели, а не объективного зла, вины или утраты. Авторы прямо пишут, что крайне редко психотерапия может достичь своей цели изменением окружающего мира, и в этой установке есть доля практической мудрости, но доведенная до принципа, она исключает саму возможность реального греха, реальной обиды и реального покаяния. Показателен случай Тома: часть, которая чувствует, что обижать людей нехорошо, и велит просить прощения, оказывается равноправной «полярностью» наряду с частью, требующей драться, а цель работы состоит не в победе совести над злом, а в интеграции обеих. Внутренняя борьба, которую апостол Павел описывает в седьмой главе Послания к Римлянам как борьбу закона ума с законом греха, здесь редуцирована к рассогласованию каналов восприятия. Утверждение, что ни один человек не может создать в другом какие-либо чувства, полезное как противоядие против самооправдания, в своей абсолютной форме отрицает и реальность межличностного причинения, о котором говорит Господь, предостерегая от соблазна «малых сих» (Мф 18:6–7), а значит, и реальность вины перед ближним. Брак объясняется механикой взаимодополняющих полярностей, без места для завета, верности и любви как волевого акта; эпизод, где священник упоминается в одном ряду с безуспешными врачами, неявно позиционирует технику как более действенную замену душепопечения. Для евангельского сознания здесь отсутствуют именно те реальности, которые составляют сердцевину исцеления человека: грех, благодать, прощение, примирение с Богом и ближним. Человек, которому нужны новые варианты выбора, и человек, которому нужно новое сердце (Иез 36:26), это разные антропологии, и «Структура магии» последовательно стоит на первой.

Наконец, следует сказать о релятивизме формулы «карта не есть территория» в отношении истины. Сама по себе эта формула содержит здравое зерно: христианское богословие всегда признавало ограниченность человеческого познания, и именно об этом говорит апостол, когда пишет, что мы видим сквозь тусклое стекло. Но показательно, как авторы обращаются с этой апостольской метафорой, вынесенной в подзаголовки первой главы. У Павла тусклое видение есть временное состояние, за которым последует познание «лицем к лицу»; у Бэндлера и Гриндера никакого «лицом к лицу» нет и быть не может, есть лишь бесконечная смена карт, оцениваемых по их полезности, а не по истинности. Эсхатологическая эпистемология Писания подменяется перманентным конструктивизмом, и притча Фаулза о том, что за чарами ничего не остается, вполне последовательно открывает книгу. В технике «утраченного перформатива» этот релятивизм становится методом: любое суждение со словами «правильный», «истинный», «ложный» превращается в свойство индивидуальной модели, а клиента ведут к пониманию, что его убеждение истинно лишь для него и лишь на данный момент. Последовательно применяемая, такая техника делает всякое вероучительное и нравственное утверждение симптомом обедненной модели. При этом позиция авторов внутренне противоречива: тезис о том, что абсолютно верных обобщений не существует, и утверждение, что никто не способен создать в другом чувства, сами являются абсолютными обобщениями, которые по их же правилам подлежали бы разоблачению как утраченный перформатив; а декларативный релятивизм соседствует с жесткой нормативностью пятой части, где одни состояния клиента объявлены «правильными», а другие нет. Христианин не может согласиться с тем, что мерилом модели служит лишь польза, ибо Господь обещает свободу через познание истины (Ин 8:32), а не через умножение вариантов выбора.

Несколько слов следует сказать и о самом русском издании. Перевод 2004 года, перепечатанный без видимой редакторской работы, содержит ощутимые погрешности: английское admit передано как «предположил» вместо «признал», встречаются искажения в тестах пресуппозиций, путаница в отсылках к главам, оборванный на полуслове глоссарий первого тома, опечатки в схемах и библиографии. Многие примеры, построенные на английской грамматике, переносятся в русский язык с трудом, что само по себе ставит под сомнение авторский тезис о легкой адаптации метамодели к любому языку. Добавим к этому многословие, повторы и механистичность комментариев к стенограммам, где слезы клиента сопровождаются перечнем «нарушений правильности», что оставляет тягостное впечатление технизации человеческой боли. Рекламный аппарат, превращающий осторожный, хотя и самоуверенный, учебник середины 1970-х годов в «энциклопедию» и канон, обязательный для каждого, кто хочет считать себя знающим, лишь усиливает это впечатление.

В итоге «Структуру магии» стоит читать как важный исторический документ, позволяющий понять, откуда выросло одно из самых влиятельных и спорных явлений популярной психологии последних десятилетий, и как своеобразную школу внимательного отношения к слову. Пастырь, проповедник и душепопечитель могут почерпнуть из нее немало полезного для искусства слушать, спрашивать и говорить точно, но только при условии, что будут читать ее с открытой Библией и ясным сознанием того, что язык служит не заклинанию, а истине, что страдание человека имеет не только репрезентативные, но и нравственные и духовные корни, и что подлинное преображение личности совершается не изменением карты, а встречей с Тем, Кто Сам есть Путь, Истина и Жизнь.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!