Бендж - Камерон Таунсенд

Книга Джанет и Джеффа Бендж «Камерон Таунсенд: Благая весть на всех языках» принадлежит к одной из самых известных в евангельском мире популярных биографических серий — Christian Heroes: Then & Now, выпускаемой издательством YWAM Publishing, служением миссии «Молодёжь с миссией». Супруги Бендж, новозеландцы по происхождению, на протяжении многих лет создают для этой серии короткие, легко читаемые жизнеописания миссионеров и христианских деятелей, обращённые прежде всего к подросткам и семейному чтению. Английский оригинал вышел в 2000 году, а русский перевод, выпущенный петербургским издательством «Мирт» в 2003 году, открыл новую серию «История в биографиях»; права на русское издание принадлежат Миссии переводчиков Библии «Уиклиф», что само по себе указывает на назначение книги: перед нами не только биография, но и свидетельство организации о своём основателе. Герой книги, Уильям Камерон Таунсенд (1896–1982), — человек, без которого трудно представить себе историю протестантской миссии XX века: основатель Летнего института лингвистики (SIL) и Миссии переводчиков Библии «Уиклиф», он превратил перевод Писания на бесписьменные языки малых народов из частного подвига одиночек в систематическое, научно оснащённое и международное движение. Главный вызов, вокруг которого выстроено повествование, можно сформулировать как богословский и миссиологический одновременно: как исполнить Великое поручение в мире, где тысячи народов не имеют не только Библии, но и письменности, и где Евангелие, проповедуемое на чужом языке, воспринимается как религия чужаков. Метод авторов — не систематическое рассуждение, а повествовательное доказательство: жизнь Таунсенда выстроена как цепь эпизодов, в которых препятствие, молитва и неожиданное разрешение следуют друг за другом, а убеждённость героя в необходимости перевода Писания на родной язык каждого народа подтверждается самим ходом событий.

Книга открывается прологом-рамкой: в 1970 году Таунсенд сидит в Овальном кабинете перед президентом Никсоном и рассказывает, что переводчики его организации начали работу над пятисотым языком, а более двух тысяч языковых групп всё ещё лишены алфавита. От этой вершины авторы возвращаются к истокам, в бедную фермерскую семью в калифорнийском Дауни. Особенно выразителен образ глухого отца, Уилла Таунсенда, который ежедневно читает Библию и неизменно завершает семейное богослужение словами пророка о том, что познание Господа покроет землю, как воды покрывают море. Этот стих становится скрытым лейтмотивом всей книги: сын, по существу, посвятит жизнь буквальному исполнению отцовской молитвы. Эпизод, когда четырнадцатилетний Кэм едва не тонет в оросительном канале под Фресно, подан как первое пробуждение серьёзности; затем следуют годы учёбы, самоотверженность сестёр, оплачивающих его образование, и выбор пресвитерианского пасторского пути.

Повествование о призвании разворачивается в пресвитерианском Западном колледже, где друг Кэма Элберт Робинсон вовлекает его в Студенческое добровольческое движение, а книга о Хадсоне Тейлоре задаёт образец миссионера, отказывающегося от собственной культуры ради тех, кому он проповедует. Колеблющийся юноша объясняет глухому отцу своё смутное чувство призвания короткой запиской: «Величайшая нужда там, где величайшая темнота». Однако Соединённые Штаты вступают в Первую мировую войну, и Кэм, уже капрал Национальной гвардии, кажется обречённым на отправку во Францию. Встреча с миссионеркой Стеллой Зиммерман, обвиняющей молодых людей в том, что они оставляют Божье дело женщинам, и неожиданное согласие командира освободить его от службы ради продажи Библий в Центральной Америке подаются как первое ясное свидетельство водительства.

Гватемальские главы составляют, пожалуй, самую живую часть книги. Таунсенд прибывает в страну в 1917 году продавцом Библий, и авторы не скрывают его неопытности: первая попытка благовестия на испанском заканчивается комическим недоразумением, когда прохожий принимает вопрос о Господе Иисусе за поиски некоего местного жителя по имени Хесус, а сам Кэм рыдает у походной кровати, называя себя неудачником. Затем следуют истории индейцев-какчикелей: Сильверио Лопеса, обратившегося после случайно найденного клочка бумаги со словами Писания, и пьяницы Тибурсио, ставшего первым обращённым через служение самого Кэма. Уже здесь возникает урок, который позже станет стратегией всей жизни: после столкновения с разъярённой толпой в Чималтенанго Таунсенд обещает себе всегда заранее налаживать сотрудничество с местными властями. Подлинный поворот, однако, происходит тогда, когда один индеец, которому предложили брошюру на испанском, бросает ему вопрос: «если твой Бог так велик, почему он не умеет говорить на моем языке?» Этот вопрос, по признанию авторов, преследует героя месяцами. Он видит систему долгового рабства «мозо», в которой алкоголь и кабала держат индейцев в зависимости от землевладельцев-ладинос; он переживает разрушительное рождественское землетрясение 1917 года; он совершает многомесячное путешествие по четырём странам вместе с проводником Франциско Диасом. Именно Диас у походного костра предлагает Кэму остаться, перевести Библию на какчикельский язык и научить народ читать её, и в этот момент юноша, не окончивший колледжа и не знающий теории перевода, принимает решение, которое авторы описывают как озарение о том, что для Бога нет невозможного.

Глава о «логике языка» показывает зарождение лингвистического метода Таунсенда. Он бьётся над четырьмя различными звуками «к» и над глагольными формами, которые не укладываются в привычные латинские схемы, пока случайная встреча с археологом, пересказавшим ему подход Эдварда Сапира, не открывает простую, но принципиальную истину: каждый язык обладает собственной внутренней логикой, и понять её можно, лишь перестав мерить его меркой английского. Таунсенд создаёт алфавит на основе испанской графики, начинает перевод Евангелия от Марка и, когда мэр Антигуа возмущается тем, что миссионер поддерживает «отсталые» языки, которые власти стремятся искоренить, находит выход в двуязычном издании. Реакция какчикелей на первые отпечатанные главы — «Смотри, Бог говорит на нашем языке» — становится эмоциональным центром книги и, по существу, ответом на вопрос, прозвучавший двумя главами раньше. Параллельно разворачивается и личная драма: Таунсенд женится на миссионерке Элвире Малмстром, которая страдает тяжёлым душевным расстройством, и авторы с тактом, хотя и скупо, говорят о его решении оставаться неизменно добрым к жене.

Последующие главы описывают одновременно расцвет и испытание гватемальского служения. Протестантское богослужение для делегатов Центральноамериканского конгресса 1920 года впервые показывает Таунсенду, как влиятельные политики могут стать союзниками дела перевода; евангелист Леонард Легтерс становится его другом на всю жизнь; благотворители в Калифорнии жертвуют печатный станок и средства. Но смерть Франциско Диаса от малярии и гибель Робинсона, утонувшего в озере Атитлан, оставляют героя в глубоком одиночестве. Конфликт с Центральноамериканской миссией, коллеги которой обвиняли Таунсенда в излишней близости к индейцам, в отсутствии формальной подготовки и в поощрении индейских языков, разрешается после инспекции Льюиса Чафера и голосования совета; примечательно, что авторы не скрывают вспышки гнева героя и последующего письма с извинениями, после которого работа над переводом возобновляется. Новый Завет на какчикельском языке завершён в 1928 году, а в 1931 году торжественно вручён президенту Гватемалы. Между этими событиями Таунсенд задумывает использовать самолёты для достижения племён Амазонии, а когда его упрекают в намерении оставить какчикелей, ищет ответ, открыв Библию наугад и попав на притчу о пропавшей овце из пятнадцатой главы Евангелия от Луки.

Мексиканская часть книги построена как история о том, как закрытые двери открываются одна за другой. Туберкулёз Таунсенда и болезнь сердца Элвиры возвращают их в Калифорнию, но именно там рождается замысел школы лингвистики для подготовки множества переводчиков; название «Уиклиф» дано ей в честь средневекового переводчика английской Библии. Послереволюционная Мексика враждебна к миссионерам, однако приглашение известного педагога Моисея Саенса, рекомендательная записка епископального священника, знакомство с этнологом, автограф историка Фрэнка Танненбаума и разрешение директора сельского образования Рафаэля Рамиреса складываются, по выражению авторов, в «звенья одной цепи». В разговоре с Рамиресом Таунсенд формулирует аргумент, который позже будет звучать перед многими правительствами: Библия на родном языке есть ключ к тому, чтобы сделать индейцев хорошими гражданами. Первый лагерь «Уиклиф» в Арканзасе в 1934 году собирает двух студентов, сидящих на бочонках из-под гвоздей, а на второй приезжает худой и болезненный Кеннет Пайк, отвергнутый Китайской внутренней миссией, — будущий выдающийся лингвист. День молитвы за Мексику завершается известием о смене правительственного курса президента Ласаро Карденаса, и авторы подают это как прямой ответ на молитву.

В ацтекской деревне Тетелсинго, куда Таунсенд приезжает с трейлером, повествование достигает своеобразной кульминации социального служения. Мэр деревни Мартин Мендес, вооружённый и ожесточённый человек, читая Новый Завет, перестаёт лгать, пить и бить жену, убирает пистолет и посылает Библии своим врагам. Таунсенд разбивает сад на деревенской площади, обучает жителей выращивать овощи и в конце концов принимает в деревне самого президента Карденаса. На вопрос президента, будут ли и другие переводчики сажать сады, он отвечает: «каждый переводчик приедет в вашу страну, чтобы служить народу, так же как Иисус пришел не для того, чтобы Ему служили, но чтобы послужить другим». Следствием становится не только государственная помощь деревне, но и приглашение привозить в Мексику всех переводчиков, каких удастся найти. Здесь же авторы рассказывают о рождении Летнего института лингвистики: когда одного из выпускников задерживают на границе Гватемалы, Таунсенд понимает, что многие его связи возникли благодаря лингвистической, а не миссионерской работе, и создаёт организацию с подчёркнуто научным названием, которое, по простодушному замечанию авторов, звучало официально. Карденас устраивает банкет в замке Чапултепек и распоряжается платить молодым переводчикам как сельским учителям, а сам Таунсенд отстаивает право незамужних женщин отправляться в самые опасные районы.

Заключительные главы охватывают четыре десятилетия стремительного роста. Университет Оклахомы предоставляет лагерю академическую базу, в военном 1942 году на поле отправляется пятьдесят один новый работник, начинается работа в Перу. Смерть Элвиры в 1944 году, второй брак с учительницей Элейн Микль, на свадьбе которой свидетелями становятся супруги Карденас, рождение четверых детей, авиакатастрофа в Чиапасе, после которой Таунсенд, лёжа в обломках, просит заснять место крушения для будущих сборов, — всё это ведёт к созданию собственной авиационной и радиослужбы JAARS. Документальный фильм «Для тысячи языков» и павильон на Всемирной выставке 1964 года показывают Таунсенда как одарённого популяризатора. Его любимая формула, которой он завершал показы фильма, точно выражает миссиологическое кредо всей книги: «Самый лучший миссионер — это Библия на родном языке. Ей не нужен отпуск, и ее никогда не примут за иностранца». Особый интерес для русскоязычного читателя представляет рассказ о поездках Таунсенда в Советский Союз в 1968–1969 годах, его изучении русского языка, интересе к ста с лишним языкам Кавказа и к советской политике ликвидации неграмотности. Вслед за московскими впечатлениями авторы проводят читателя по Непалу, Филиппинам и Папуа — Новой Гвинее, где сотни переводчиков из разных стран работают над десятками языков, а по образцу давнего Тетелсинго местные жители осваивают ремёсла и обзаводятся лесопилкой и мастерскими; так книга показывает, что замысел, рождённый у костра в гватемальских джунглях, стал международным движением, в котором американцы постепенно перестают быть единственными участниками. Параллельно звучит и тема преемства: Кеннет Пайк из болезненного студента, над которым посмеивался Легтерс, превращается в ведущего лингвиста организации, дочь Таунсенда с мужем продолжают начатый отцом ацтекский перевод, а сам основатель после сердечного приступа признаёт необходимость передать руководство следующему поколению. Книга завершается его уходом с поста руководителя в 1971 году, когда организация насчитывала две с половиной тысячи сотрудников и работала над переводами на пятьсот десять языков, и прощальными словами: «Бог был благ к нам. Он подводил нас к нашим необычным методам. Давайте быть верными им.» Смерть Таунсенда в 1982 году и надпись на его надгробии, соединяющая апостольский призыв служить друг другу любовью с повелением перевести Писание на каждый язык, подводят итог жизни, целиком подчинённой одной цели.

Аудитория книги определяется её жанром достаточно ясно. Наибольшую пользу она принесёт подросткам и молодёжи, для которых изначально и создавалась серия: ясный язык, увлекательные эпизоды, отсутствие отвлечённых рассуждений делают её превосходным материалом для семейного чтения, молодёжных групп и воскресных школ. Для пасторов и руководителей миссионерских служений она полезна как источник проповеднических иллюстраций и как напоминание о том, что дело перевода Писания далеко не завершено. Студентам библейских колледжей и семинарий книга даст первое, хотя и упрощённое, представление о том, как возникла современная модель переводческой миссии, о фигурах Пайка и Найды, о принципе обучения грамоте на родном языке. Для русскоязычных евангельских церквей, существующих в многонациональном пространстве бывшего Советского Союза, особенно значима мысль о том, что Евангелие не должно восприниматься как религия господствующего языка: вопрос гватемальского индейца о Боге, который не говорит на его языке, легко переносится на многие народы Кавказа, Поволжья, Сибири и Средней Азии. Специалисту по истории миссий книга, напротив, даст немного: она не опирается на критический анализ источников и интересна скорее как образец того, как организация рассказывает о себе.

Сильные стороны труда очевидны и заслуживают признания. Прежде всего, авторам удаётся передать главную интуицию Таунсенда: перевод Писания на родной язык не есть вспомогательное средство миссии, но её сердцевина, поскольку Бог, говорящий на языке народа, перестаёт быть чужим Богом. Эта интуиция имеет глубокие библейские корни — от Пятидесятницы, где каждый слышал апостолов на своём наречии, до видения из Откровения о людях из всякого племени и языка перед престолом, — и книга, не прибегая к богословским выкладкам, делает её убедительной для любого читателя. Ценно и то, что миссия у Таунсенда предстаёт как служение, а не как господство: формула о переводчиках, приходящих служить подобно Христу, грамотность, сады, клиники и школы подаются как естественное выражение любви к ближнему. Книга заслуживает похвалы за последовательную защиту достоинства коренных народов: Таунсенд оспаривает презрение ладинос к индейцам, не понимает, почему руководство миссии считает местных пасторов менее способными проповедовать своему народу, чем американцев, и с первых лет стремится передать служение в руки самих какчикелей. Привлекательны и черты личного благочестия героя: готовность признать вину перед оппонентом, отказ от почётных степеней ради того, чтобы никто не считал диплом условием служения, решение руководить организацией коллегиально, без права решающего голоса. Наконец, книга не скрывает цены служения — смерти друзей, болезни жён, бедности, катастроф, — и в этом смысле она честнее многих образцов миссионерского жанра.

Вместе с тем жанр популярной агиографии налагает на книгу ограничения, о которых вдумчивому читателю следует знать. Повествование изобилует диалогами и внутренними монологами, очевидно реконструированными, но нигде не отделёнными от документально засвидетельствованного материала; читатель не может определить, где кончается история и начинается художественная обработка. Герой лишён сколько-нибудь серьёзных недостатков, его оппоненты из Центральноамериканской миссии или опытный миссионер Норман Тейлор служат лишь фоном для его правоты, а их возражения, нередко весьма содержательные, не получают честного изложения. Провиденциальная схема, в которой каждое затруднение немедленно разрешается после молитвы, вплоть до смены мексиканского правительства, о которой студенты узнают по радио в день поста, сама по себе выражает искреннюю веру, но упрощает и историю, и богословие водительства: Писание знает и молитвы, остающиеся без видимого ответа, и верных, которые не получили обещанного. Показательно, что эпизод, где Таунсенд принимает судьбоносное решение, раскрыв Библию наугад и ткнув пальцем в стих, оставлен без всякой оценки; для читателей-подростков, на которых рассчитана книга, такая практика, весьма сомнительная с точки зрения здравого евангельского подхода к Писанию и поиску воли Божьей, легко может стать образцом для подражания.

Серьёзнее богословские умолчания. Книга почти не говорит о насаждении церквей и о том, какие общины возникли вокруг переведённого Слова; Евангелие порой незаметно сливается с цивилизационным проектом, когда путь от суеверий к XX веку описывается как создание письменности, просвещение и перевод, а Библия рекомендуется правительствам как средство сделать индейцев хорошими гражданами. Культура коренных народов предстаёт преимущественно как набор суеверий, тогда как сам Таунсенд, судя по его лингвистической чуткости, понимал её значительно глубже. Ещё острее вопрос об отношениях Летнего института лингвистики с государствами. Авторы с явным одобрением рассказывают, как Таунсенд отказался от поддержки родной церкви, чтобы въехать в Мексику не миссионером, а лингвистом, как одна и та же организация выступала в церквах под именем «Уиклиф», а перед правительствами — как научный институт, как переводчики получали жалованье от государства, как сам Таунсенд написал восторженную биографию Карденаса, а в Советском Союзе с подачи местного лингвиста был найден путь представлять библейские сюжеты как записи старинных обрядов. Евангельский читатель вправе спросить, насколько такая стратегия согласуется с апостольским принципом служения, «не прибегая к хитрости», и книга этот вопрос даже не ставит. Между тем именно двойная идентичность и тесная связь SIL с правительствами впоследствии стали предметом острой критики в самих латиноамериканских странах, где в конце 1970-х и в 1980-х годах деятельность института нередко ограничивалась или прекращалась; об этих спорах книга молчит. Для пастора русскоязычной баптистской церкви особенно ощутимо иное молчание: рассказ о тёплом приёме в Москве и об успехах советского двуязычного образования не содержит ни слова о том, что в те же самые годы советские баптисты и другие верующие подвергались арестам и преследованиям за проповедь того самого Слова, ради которого Таунсенд приехал в страну.

Следует указать и на фактические неточности, частично возникшие, по-видимому, при переводе. Утверждение, будто Кеннет Пайк в 1981 году вместе с SIL был удостоен Нобелевской премии, не соответствует действительности: Пайк неоднократно выдвигался на Нобелевскую премию мира, но не получал её. Цифра годового дохода организации в 769 миллионов долларов в 1971 году явно ошибочна, а ряд фраз, например о наградах Таунсенда, искажён до бессмыслицы; встречаются и мелкие погрешности вроде английской аббревиатуры Студенческого добровольческого движения, ошибочно переданной латиницей как CVM. Болезнь Элвиры и её влияние на служение обозначены лишь пунктиром, хотя здесь лежит важная и мало обсуждаемая тема пастырской заботы о семье миссионера.

Несмотря на эти оговорки, книга Бендж остаётся достойным чтением, особенно для молодёжи и для церквей, которые хотят пробудить в своих членах ревность о народах, ещё не услышавших Слово Божье на родном языке. Для клуба, исповедующего премилленаристскую надежду и верящего, что Евангелие Царства будет проповедано по всей вселенной во свидетельство всем народам, прежде чем придёт конец, жизнь Таунсенда служит наглядным примером того, как эсхатологическое ожидание может воплощаться не в созерцании, а в настойчивом, поколениями продолжающемся труде. Читать эту биографию лучше всего вместе с более критическими исследованиями истории SIL и миссии XX века: тогда вдохновение, которое она несомненно дарит, будет соединено с трезвостью, без которой ревность о миссии рискует принять человеческие стратегии за Божье водительство.