Поиск
Настройки
Тема

Бенедикт XVI - Отцы Церкви

Бенедикт XVI - Отцы Церкви
Это обзор книги «Бенедикт XVI - Отцы Церкви» Перейти к книге

Книга «Отцы Церкви. От Климента Римского до святого Августина», вышедшая по-русски в 2012 году в издательстве Библейско-богословского института св. апостола Андрея в серии «Современное богословие» в переводе Ольги Хмелевской, представляет собой второй том того большого катехизического цикла, который папа Бенедикт XVI вел на еженедельных общих аудиенциях. Если первая часть цикла, известная русскому читателю под названием «У истоков Церкви», была посвящена апостолам и их сотрудникам, то здесь собраны тридцать шесть бесед, произнесенных по средам с 7 марта 2007 года по 27 февраля 2008 года, в которых папа ведет слушателей от Климента Римского к Августину Гиппонскому. Первая же беседа прямо связывает два тома: на протяжении нескольких месяцев говорилось об апостолах, теперь же взгляд обращается к отцам, чтобы проследить начало пути Церкви в истории. Перед нами галерея из двадцати шести портретов, где Восток и Запад чередуются, а в конце цикла неожиданно появляются сирийские авторы, Афраат и Ефрем. Части фигур, Оригену, Василию, обоим Григориям, Златоусту и Иерониму, отведено по две беседы, а Августину, которого издательское введение без обиняков называет «любимому автору Бенедикта XVI», посвящено целых пять. Эта пропорция отнюдь не случайна. Йозеф Ратцингер начинал свой путь богослова с диссертации об учении Августина о Церкви как народе и доме Божьем, и формула «народ Божий и дом Божий» действительно всплывает в одной из поздних бесед книги, словно автограф автора, оставленный на полях.

Богословский вызов, на который отвечает книга, сформулирован во введении с полной ясностью. Отцы, по мысли автора, актуальны прежде всего в двух отношениях. Первое касается соотношения веры и разума: отцы, от Иустина до Августина, держались принципа согласия между философским разумом и евангельской верой, и греческий логос в их трудах был «расширен», чтобы вместить Логос христианской проповеди. Бенедикт XVI убежден, что и современный разум, сузившийся до эмпирии, нуждается в подобном расширении, и этот мотив, знакомый всякому, кто читал его Регенсбургскую лекцию, проходит через беседы об Иустине, Клименте Александрийском и Августине. Второе отношение касается молитвы и личной близости ученика к Учителю: умозрение отцов никогда не было самоценным, оно вело к Истине, Которая есть Личность. Отсюда и метод аргументации, единообразный во всех беседах. Каждый портрет строится по трехчастной схеме: сначала человек и обстоятельства его жизни, затем писатель и его труды, наконец наставник и его учение, после чего следует ненавязчивая, но неизменная актуализация, обращенная к тысячам слушателей на площади Святого Петра. Автор не пишет академических биографий, он не спорит с исследователями и не разбирает проблемы датировки, зато почти в каждой беседе дает отцу говорить самому, щедро цитируя его тексты. Жанр общей аудиенции, ограниченной пятью-шестью страницами, определяет и сильные, и слабые стороны книги, к которым мы еще вернемся.

Открывающая цикл беседа о Клименте Римском сразу задает экклезиологическую тональность. Послание к Коринфянам, вызванное смещением пресвитеров группой молодых бунтовщиков, Бенедикт XVI читает как свидетельство раннего самосознания Римской церкви и делает вывод, который евангельский читатель не сможет пропустить: «в этом послании впервые после смерти святого Петра был применен принцип примата римского епископа». Вместе с тем именно здесь звучит и одна из самых евангельских по духу мыслей книги: Климент, подобно Павлу, соединяет индикатив спасения с императивом нравственного делания, ибо Господь всегда упреждает нас Своей благостью, и благость Его сильнее всех наших грехов. Учение Климента об апостольском преемстве, о порядке «по воле Божьей» и о первом в христианской литературе слове laikos истолковано как свидетельство сакраментальной, а не политической природы Церкви, а молитва за гонящие власти описана как древнейший образец христианского отношения к государству, признающего его законность, но напоминающего, что кесарь еще не все. Беседа об Игнатии Антиохийском рисует мученика, страстно жаждущего соединения со Христом и называющего Его своим Богом. В Игнатии автор видит слияние павловой мистики единения и иоанновой мистики пребывания, а также антиохийский христологический реализм, направленный против докетов. Игнатий назван учителем единства: единства Бога, единства Христа и единства Церкви, собранной вокруг епископа, как струны вокруг цитры. Вывод беседы последователен: следует искать синтез между уподоблением Христу и преданностью Церкви, понятой прежде всего как единство с епископом.

Иустин представлен как самый значительный из апологетов и как образец того решительного выбора, который древняя Церковь сделала в пользу философии и против языческой религии. Учение о семенах Логоса, рассеянных в человеческом разуме, позволяет Иустину заявить, что все сказанное кем-либо хорошо принадлежит христианам, а Ветхий Завет и греческая философия оказываются двумя дорогами ко Христу. Эту линию автор доводит до апологетической формулы Тертуллиана о Христе, назвавшем Себя истиной, а не обычаем, и обращает ее против современного релятивизма. Ириней Лионский, фигура первой величины, представлен как первый систематический богослов Церкви и неутомимый противник гностического элитаризма, утверждавшего, будто вера Церкви есть лишь символика для простаков. Против этого Ириней выдвигает публичное, единое и пневматическое, то есть ведомое Духом, предание, правило веры, совпадающее по существу с апостольским символом, и цепь епископов, восходящую к апостолам. Здесь же звучит утверждение, что все Церкви должны пребывать в согласии с Римской, признавая в ней мерило апостольской традиции, а беседа завершается знаменитыми словами Иринея о том, что где Церковь, там и Дух Божий.

Александрийская пара, Климент и Ориген, открывает тему богословия как пути духовного возрастания. Трилогия Климента прочитана как тройное служение Христа, Который выступает Увещевателем, Педагогом и Учителем, а «истинный гнозис» понимается как развитие веры, соединенной с любовью и ведущей к уподоблению Богу. Автор особо подчеркивает, что для Климента греческая философия была, наряду с Торой, одним из двух ручейков, текущих к единому Логосу. Две беседы об Оригене относятся к лучшим страницам книги. Бенедикт XVI видит главную заслугу Оригена в совершенном синтезе богословия и экзегезы, в трехслойном прочтении Писания, включающем Гекзаплу, комментарии и проповеди, и в учении о буквальном, нравственном и духовном смыслах текста, которое он сам, по его признанию, пытался применить в книге «Иисус из Назарета». Вторая беседа обращена к молитве и к Церкви, и здесь автор с явным сочувствием излагает оригеновское учение о всеобщем священстве верных, приводя слова из беседы на Книгу Левит: «Или ты не знаешь, что и тебе, как и всей Церкви Божьей и христианскому народу, было даровано священство?» Для евангельского читателя это одна из самых родных страниц книги, хотя автор и спешит оговорить, что условия этого священства тем более необходимы для священства служебного.

Тертуллиан, родоначальник христианской латыни, предстает одновременно гением и трагической фигурой. Автор отдает должное его апологетике, знаменитой мысли о крови христиан как семени, введению терминов «субстанция» и «лица» в тринитарное богословие, учению о воскресении плоти и о душе, по природе христианской. Но беседа заканчивается суждением о его отходе к монтанистам, которое многое говорит о самом Бенедикте XVI: «Важнейшая черта великого богослова — это смирение оставаться с Церковью, принимать ее и свои слабости, потому что только один Бог совершенно свят». Киприан Карфагенский, обращенный в тридцать пять лет и принявший мученическую смерть на глазах своего народа, показан мудрым пастырем во время гонений Деция и Валериана, споров о падших и эпидемии чумы. Его экклезиологию автор излагает без смягчений: Церковь одна и основана на Петре, вне Церкви нет спасения, и не может иметь Бога Отцом тот, кто не имеет Церковь матерью. Но рядом с этим Бенедикт XVI с особой теплотой говорит о трактате Киприана о молитве Господней, о молитве во множественном числе и о сердце как месте встречи с Богом, ибо Бог слышит не голос, а сердце.

Евсевий Кесарийский помещен на рубеже доникейской и никейской эпох как первый историк Церкви, чья «Церковная история» спасла от забвения множество имен и текстов. Автор подчеркивает христоцентричность и нравственную направленность евсевиевой историографии и обращает к слушателям вопрос о том, ищут ли они в истории Церкви сенсаций и скандалов или знаков Божьей любви. Афанасий Великий, столп Церкви, пять раз изгнанный за верность никейскому исповеданию, представлен как защитник истинного божества Слова против арианства, сводившего Христа к промежуточному существу. Его формула о Логосе, ставшем человеком, чтобы мы стали богами, истолкована как утверждение доступности истинного Бога, а «Житие Антония» показано в его огромном влиянии вплоть до обращения Августина. Беседа о Кирилле Иерусалимском посвящена его огласительным и тайноводственным поучениям, построенным на трех измерениях, доктринальном, нравственном и мистагогическом, и содержит прекрасный текст о троекратном погружении, в котором крещальная вода становится для оглашаемого одновременно гробом и матерью.

Три Каппадокийца представлены в шести беседах как единое созвездие. Василий Великий, обратившийся от суетной учености к «чудному свету евангельской истины», показан основателем монашества, открытого местной церкви, создателем Василиады, у истоков которой автор видит современные больницы, литургистом, защитником божества Святого Духа и, наконец, тем, кого Бенедикт XVI называет «отцом социального учения Церкви». Особенно сильны приведенные здесь фрагменты проповедей о богатстве и голоде, а также наставление юношеству о том, как подобно пчеле собирать из языческой литературы лишь полезное. Григорий Назианзин, друг Василия, изображен как утонченная, ранимая душа, против воли втянутая в церковную борьбу, богослов, прочитавший в маленьком константинопольском храме пять «Богословских слов» и затем изгнанный оппонентами с кафедры. Во второй беседе о нем автор излагает его тринитарное учение, антиаполлинарианскую формулу о том, что не воспринятое не исцелено, учение о милосердии к бедным и его поэтическую молитву. Здесь же появляется мариологическая ремарка о Деве, предочищенной для своей миссии, и это, по словам автора, «почти что отдаленная прелюдия» к догмату о Непорочном зачатии. Григорий Нисский представлен как отец мистики, мыслитель царственного достоинства человека как образа Божьего и непрестанного восхождения к Богу, выраженного павловым словом epekteinomenos: совершенство не обретается раз и навсегда, оно есть само движение вперед. Беседа приводит и тонкое утверждение Григория о том, что подобие Божье есть великий дар Бога, а не плод человеческой силы, и его более смелые слова о том, что мы становимся как бы отцами самих себя по собственному произволению.

Иоанн Златоуст, шестнадцатисотлетие кончины которого отмечалось в 2007 году, изображен в двух беседах, антиохийской и константинопольской. В первой автор рассказывает о его учебе у Диодора Тарсийского, в школе буквально-исторической экзегезы, о годах отшельничества и о решающем повороте к пастырству, а затем излагает его педагогику возрастов, учение о семье как малой Церкви и о мирянах, которых крещение делает царями, священниками и пророками. Вторая беседа рассказывает о реформах в столице, конфликте с двором, низложении на соборе «Под дубом», ссылке и смерти по дороге в Питиунт, а затем раскрывает четыре ступени богопознания у Златоуста: творение как лестницу к Богу, Писание как письмо, посланное снисходящим Богом, Воплощение и животворящее действие Духа. Особенно важен для нашего клуба вывод, которым завершается беседа: несмотря на страдания, Златоуст настаивал, что «Бог любит каждого из нас бесконечной любовью и потому хочет спасения каждого человека». Кирилл Александрийский, названный на Востоке печатью отцов, показан защитником ипостасного единства Христа в споре с Несторием, причем автор не умалчивает о его участии в низложении Златоуста и о прозорливых союзниках, благодаря которым был осужден константинопольский епископ, а Эфесский собор назван первой великой победой почитания Девы.

Далее цикл переходит на Запад. Иларий Пиктавийский, пришедший к вере через самостоятельные поиски истины и крещенный взрослым, недаром именуемый Афанасием Запада: изгнанный во Фригию, он пишет трактат «О Троице», доказывая божество Сына из Писания обоих Заветов и строя все тринитарное богословие на крещальной формуле. Автор особо любуется его мыслью о том, что Бог не умеет быть ничем иным, как только любовью, и приводит из толкования на Псалмы важное для арминианского слуха положение: «Через плоть Христа доступ к Нему открыт для всех, но при условии, что они совлекутся своего ветхого человека». Беседа о Евсевии Верцелльском рассказывает об основателе общины клириков, жившей по монашескому образцу, о его изгнании за верность Никее и о его удивительном приветствии тем, кто находится вне Церкви, но питает к ней любовь. Здесь Бенедикт XVI говорит едва ли не самые сильные в книге слова о свободе Церкви: для императора важна была не истина, а политическая целесообразность, и отцы защищали истину от политического всевластия. Амвросий Медиоланский, избранный епископом, будучи еще оглашенным, представлен учеником Оригена, перенесшим на латинскую почву практику молитвенного чтения Писания, и учителем Августина, обращенного не столько проповедью, сколько свидетельством молящейся Миланской церкви. Беседа завершается знаменитым амвросиевым исповеданием: «Христос для нас — всё». Максим Туринский показан как пастырь, обличающий скопидомство и скупку награбленного во время варварских набегов, а его проповеди служат автору поводом для размышления о том, как епископ, «сторожевая башня» города, фактически заменял собой рушившуюся гражданскую власть.

Две беседы об Иерониме посвящены прежде всего его любви к Писанию. Автор рассказывает о его видении, в котором его бичуют как цицеронианца, о службе у папы Дамаса, о вифлеемском монастыре и о переводе, ставшем Вульгатой, подчеркивая обращение Иеронима к еврейскому и греческому оригиналам. Его знаменитое изречение «Не знающий Писания не знает Христа» становится стержнем обеих бесед, к нему присоединяются советы о ежедневном чтении Библии, о соответствии жизни и проповеди, о христианском воспитании детей и об образовании женщин. Однако тут же автор подчеркивает, что для Иеронима критерием толкования было согласие с учением Церкви, и приводит его слова о единстве с кафедрой Петра. Затем цикл совершает неожиданный поворот на Восток, к семитскому христианству, еще не прошедшему через греческую философскую школу. Афраат, персидский мудрец, называющий себя учеником Писания Ветхого и Нового Заветов, изображен проповедником покаяния как врачевства, смирения и молитвы, которая подтверждается делами милосердия. Ефрем Сирин, диакон, умерший от чумы, ухаживая за больными, представлен как богослов-поэт, мыслящий парадоксами и символами; его гимны о Рождестве, о древе жизни и о жемчужине переданы с большим вкусом, а сама беседа открывается полемикой с представлением о христианстве как сугубо европейской религии.

Хроматий Аквилейский, чьи труды долго приписывались Златоусту, Амвросию и Августину, показан проповедником, постоянно исходящим из Слова и возвращающимся к нему, и в его проповеди звучит прекрасная мысль о том, что Бог спасает не по нашим заслугам, а по Своему милосердию. Павлин Ноланский, сенатор и губернатор, оставивший карьеру и имущество вместе с женой Терасией, представлен поэтом, для которого единственное искусство есть вера, а музыка есть Христос, другом Августина и Иеронима, певцом духовной дружбы как проявления единого Тела Христова. Пять заключительных бесед об Августине образуют своего рода книгу в книге. Первая излагает его жизнь от Тагасты до Гиппона, с «Гортензием» Цицерона, манихейством, миланскими проповедями Амвросия, крещением в 387 году и тридцатью пятью годами епископства. Вторая рассказывает о последних годах, о выборе преемника, об осаде Гиппона вандалами и о покаянных псалмах на стене у смертного ложа, и в ней звучит личное признание папы, что он читает Августина как своего современника и друга. Третья беседа посвящена вере и разуму, формулам «веруй, чтобы постигать» и «постигай, чтобы веровать», Богу, Который глубже глубин нашего «я», и Христу как единственному Посреднику. Четвертая обозревает «Исповедь», «Пересмотры», «О граде Божьем», «О Троице» и «О христианском учении». Пятая, итоговая, говорит о трех обращениях Августина: от неверия к вере, от созерцательной жизни к служению простым людям и, наконец, к смиренному осознанию, что Нагорная проповедь не осуществляется в христианине раз и навсегда. Эта последняя мысль, выраженная словами «Только сам Христос истинно и совершенно реализовал Нагорную проповедь. Мы же всегда нуждаемся в том, чтобы Он омывал и обновлял нас», становится тем аккордом, на котором Бенедикт XVI завершает весь том, связывая его со своими энцикликами о любви и надежде.

Определяя круг читателей, которым эта книга будет полезна, прежде всего нужно назвать тех, кто впервые подходит к патристике. Для студента библейского колледжа или семинарии, которому предстоит изучать историю древней Церкви, книга может стать своего рода картой местности до погружения в фундаментальные пособия: в каждом портрете он найдет основные даты, названия главных сочинений и, главное, несколько выразительных фрагментов из самих отцов, которые пробуждают желание прочитать первоисточник. Пастору книга полезна иначе. Тридцать шесть кратких бесед содержат огромный запас проповеднических иллюстраций и цитат, от молитвы Климента за гонящих власти до последних слов Златоуста «Слава Богу за все!», а беседы об Иерониме, Амвросии и Августине представляют собой вдохновенный разговор о любви к Писанию и о связи проповеди с жизнью проповедника. Учителю воскресной школы или руководителю молодежного кружка книга подскажет, как вводить в церковную историю через живые биографии, а не через хронологические таблицы. Мирянину, ищущему интеллектуальных ответов, особенно ценны беседы об Иустине, Клименте Александрийском и Августине, где вера показана как разумная, а разум как открытый для веры. Наконец, для тех, кто участвует в диалоге с католиками и православными, книга незаменима как авторитетное свидетельство того, как Рим прочитывает общее наследие первых веков; при этом читателю без подготовки стоит знакомиться с ней в паре с протестантским введением в патристику, чтобы видеть, где автор излагает общепризнанные факты, а где предлагает католическое их истолкование.

Сильные стороны труда заслуживают высокой оценки. Прежде всего, это редкое соединение учености и простоты: за каждым кратким портретом стоит человек, проведший жизнь среди святоотеческих текстов, и при этом беседы можно читать вслух в любой общине. Автор неизменно показывает, что богословие отцов выросло из молитвы и чтения Писания, и в этом смысле его книга сама по себе есть урок того, каким должно быть богословие. Евангельский читатель найдет здесь много родного. Писание стоит в центре почти каждого портрета: Ориген с его Гекзаплой, Иероним с его ad fontes, Афраат, называющий себя учеником Писания, Иларий, выводящий тринитарное учение из библейского текста, Златоуст, видящий в Библии письмо любящего Отца. Всеобщее священство верных звучит у Оригена и Златоуста. Тема личного обращения проходит через биографии Киприана, Василия, Илария, Павлина и Августина, многие из которых, отметим попутно, приняли крещение взрослыми после сознательного обращения. Достойны внимания и те беседы, в которых автор говорит о свободе Церкви от государства: Афанасий, Иларий и Евсевий Верцелльский изображены исповедниками истины против имперской политики, превращавшей веру в инструмент единства империи, и для баптистов, исторически боровшихся за свободу совести, эти страницы звучат особенно близко. Нельзя не оценить и широту горизонта: включение Афраата и Ефрема разрушает привычное представление о древнем христианстве как сугубо греко-латинском явлении, а беседы о малоизвестных северо-итальянских епископах показывают, как Евангелие укоренялось в провинции. Наконец, книга глубоко пастырская: в ней много о бедных, о милосердии, о семье, о воспитании детей, о дружбе, о смирении богослова, и эти темы излагаются не морализаторски, а через живой голос отцов.

Вместе с тем евангельский рецензент не может не заметить, что отбор фигур и цитат подчинен определенной экклезиологической программе, и именно в этом заключается главная проблема книги. Почти в каждом портрете древнего отца находится фраза, подтверждающая особое положение Рима: примат у Климента, первенство в любви у Игнатия, мерило апостольской традиции у Иринея, кафедра Петра у Киприана, письма Иеронима о единстве с престолом Петра, традиционные связи Александрии с Римом у Кирилла. Каждая из этих цитат подлинна, но в сумме они создают впечатление единодушия, которого в источниках нет. Беседа о Киприане упоминает его спор с римским епископом Стефаном о крещении еретиков лишь мимоходом и в смягченной форме, тогда как это был острый конфликт, в котором карфагенский мученик решительно отверг притязания Рима, а цитата о кафедре Петра приводится без оговорки о том, что четвертая глава трактата «О единстве Церкви» дошла в двух редакциях и ее «римская» версия давно является предметом научной дискуссии. Аналогично Иероним показан любителем Писания и защитником единства с Римом, но умолчено о его знаменитом различении канонических и апокрифических книг Ветхого Завета, которое по существу совпадает с протестантским каноном и имеет прямое отношение к его принципу обращения к еврейскому оригиналу. Образ Кирилла Александрийского, при упоминании собора «Под дубом», лишен всякой нравственной оценки его методов, хорошо известных историкам, а перенос мощей Златоуста в Рим в 1204 году упомянут, но без указания на то, что речь идет о добыче крестоносцев, разграбивших Константинополь.

Сходным образом в книге последовательно проводятся сакраментальные и мариологические акценты, которые евангельскому читателю придется отделять от собственно святоотеческого свидетельства. Василий рекомендует ежедневное причащение, Ефрем воспевает огонь, сокрытый в евхаристическом хлебе, Амвросий умирает, приняв последнее причастие, Кирилл Иерусалимский учит о возрождении посредством крещения, Иларий называет момент крещения своим перерождением. Все это действительно принадлежит отцам, и честный баптист должен признать, что учение о возрождении в крещении и евхаристический реализм прочно укоренились в Церкви уже к IV веку. Однако автор нигде не показывает, что за этими формулами стоит долгий путь развития, и не дает читателю возможности задаться вопросом, во всем ли это развитие верно апостольскому учению. В мариологии это особенно заметно: предочищение Девы у Григория Назианзина прямо названо прелюдией к догмату 1854 года, а христологический спор в Эфесе прочитан прежде всего как торжество почитания Марии, хотя для самих отцов речь шла о единстве Личности Христа.

Особого разговора заслуживает портрет Августина, и здесь арминианская перспектива нашего клуба позволяет увидеть то, что легко ускользает от взгляда. Пять бесед об Августине рассказывают о его жизни, кончине, вере и разуме, творениях и обращениях, но в них почти нет того, что сделало его учителем Запада на тысячу лет и что стало предметом споров Реформации: учения о благодати, первородном грехе и предопределении. Пелагианство названо лишь однажды, в перечне побежденных ересей, антипелагианские трактаты не упомянуты вовсе, а «О Граде Божьем» описан без указания на то, что именно в двадцатой книге этого труда Августин отказывается от прежнего ожидания тысячелетнего царства и предлагает его символическое толкование. Для арминианина это умолчание двойственно. С одной стороны, книга, сама того не подчеркивая, дает богатый материал в пользу того, что ранняя Церковь, особенно на греческом Востоке, мыслила спасение как дар благодати, предваряющей человека и при этом ищущей его свободного ответа: Климент говорит о благости Господа, которая всегда упреждает нас, Златоуст настаивает на том, что Бог хочет спасения каждого человека, Иларий учит, что доступ ко Христу открыт для всех при условии личного обращения, а Григорий Нисский соединяет дар подобия с усилием воли. С другой стороны, читатель так и не узнает, что поздний Августин учил о предопределении и неодолимой благодати совсем иначе, чем эти отцы, и что именно на этом различии строятся споры между кальвинистами и арминианами. Синергизм Григория Нисского, с его образом человека, рождающего себя по собственному произволению, к тому же требует осторожного прочтения в свете павлова учения об оправдании только по благодати, и автор такого прочтения не предлагает. Неполнота в изображении Августина касается и донатистов: беседа справедливо говорит о его неустанной борьбе за единство Церкви, но обходит молчанием то, что Августин в итоге одобрил применение государственного принуждения к раскольникам, а это решение на века определило отношение западной Церкви к инакомыслию и для баптистской традиции имеет болезненный смысл.

Для клуба, придерживающегося премилленаристских взглядов, существенно и то, что книга совершенно обходит эсхатологию ранних отцов. Иустин в «Диалоге с Трифоном» исповедует тысячелетнее царство в восстановленном Иерусалиме, Ириней посвящает последние главы пятой книги «Против ересей» буквальному ожиданию царства праведных на обновленной земле, хилиастические мотивы звучат и у Тертуллиана. Автор подробно говорит о Логосе у Иустина и о правиле веры у Иринея, но об их надежде на земное царство Христа не упоминает ни разу, и читатель остается с впечатлением, будто символическое августиновское толкование было исконной позицией Церкви. Для евангельского премилленариста именно эта тема была бы одним из самых ценных свидетельств древности. Заметна и определенная неровность в оценке отношений Церкви и государства: в беседе о Евсевии Верцелльском свобода Церкви от политического всевластия превозносится, а в беседе о Максиме Туринском превращение епископа в фактического правителя города подано как естественное и благое развитие, без всякого вопроса о его опасностях для самой Церкви. Евсевий Кесарийский, придворный панегирист Константина, также изображен без размышления о том, что «переворот Константина» принес Церкви не только мир, но и соблазн союза с властью. Ориген и Тертуллиан выведены с большой теплотой, однако об осуждении оригенизма и о том, в чем именно состояли его заблуждения, читатель не узнает, и это лишает его необходимого критерия различения. Наконец, в русском издании, насколько можно судить по тексту, есть досадные погрешности: беседа о Тертуллиане датирована 30 марта 2007 года, хотя она произнесена после поездки папы в Бразилию, то есть в конце мая, а Василий и Григорий Богослов в начале беседы о Григории Нисском названы учителями Церкви VI века вместо IV. Эти мелочи не затрагивают сути, но требуют внимательности от того, кто станет пользоваться книгой как справочником.

В итоге «Отцы Церкви» Бенедикта XVI следует признать трудом, который евангельскому читателю стоит иметь на книжной полке и, что важнее, внимательно прочитать. Это вдохновенное введение в мир древних учителей веры, написанное богословом, для которого отцы были не предметом изучения, а собеседниками и друзьями. Она напоминает нам, что Никейский символ, учение о Троице и о двух природах Христа, любовь к Писанию, проповедь покаяния и милосердия к бедным являются общим достоянием всех христиан, и что евангельские церкви, отказываясь от этого наследия, обедняют сами себя. Но эта книга также представляет отцов в той перспективе, где главной линией истории оказывается путь к римскому единству, а молчание о благодати по Августину и о надежде Иринея на грядущее царство не менее красноречиво, чем сказанное. Читать ее стоит вместе с самими отцами, обращаясь к цитируемым трактатам и письмам целиком, и тогда она станет для евангельского читателя не только мостом к патристике, но и поводом заново продумать, что значит быть верным той апостольской вере, которую отцы так стремились сохранить.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!