Поиск
Настройки
Тема

Бенедикт XVI - У истоков Церкви

Бенедикт XVI - У истоков Церкви: апостолы и первые ученики Христа
Это обзор книги «Бенедикт XVI - У истоков Церкви» Перейти к книге

Книга «У истоков Церкви», вышедшая по-русски в издательстве «Эксмо» в 2008 году в серии «Золотой фонд христианства» в переводе О. Карповой, представляет собой сборник катехизических бесед папы Бенедикта XVI, произнесенных на еженедельных общих аудиенциях в Ватикане со среды 15 марта 2006 года по среду 14 февраля 2007 года. Итальянский оригинал, озаглавленный Gli apostoli e i primi discepoli di Cristo, был выпущен Ватиканским издательством в 2007 году. Перед нами не систематический трактат, а тридцать одна «остановка» в паломничестве по страницам Нового Завета: вводная беседа, шесть бесед о тайне Церкви, апостольском Предании и преемстве, затем портреты Двенадцати, четыре беседы об апостоле Павле и заключительные очерки о Тимофее и Тите, Стефане, Варнаве, Силе и Аполлосе, Акиле и Прискилле и, наконец, о женщинах, служивших Евангелию. Чтобы понять этот цикл, нужно помнить, кем был его автор. Йозеф Ратцингер, один из крупнейших католических богословов XX века, эксперт II Ватиканского Собора, многолетний префект Конгрегации вероучения, взойдя на папский престол, продолжил линию своего предшественника Иоанна Павла II, призывавшего Церковь третьего тысячелетия созерцать лик Христов. Бенедикт XVI прямо говорит во вступлении, что хочет показать, как свет лика Христова отражается на лике Церкви, и делает это через опыт тех, кого Христос избрал первыми. Его главный собеседник и оппонент назван уже на первых страницах: это индивидуалистическое прочтение Евангелия, сведенное Адольфом фон Гарнаком к формуле о Царстве Божьем как владычестве Бога в сердцах отдельных людей, и выросший из него модный лозунг «Иисусу — да, Церкви — нет».

Именно эта полемическая задача определяет метод всей книги. Бенедикт XVI стремится показать, что между Христом и Церковью нет и не может быть противопоставления, что Иисус с самого начала собирал народ, а не отдельных просветленных индивидов, и что живой Христос встречает человека не в обход апостольской общины, а внутри нее. Аргументация строится на трех основаниях, которые легко различить в каждой беседе. Первое из них составляет библейский текст, прочитанный внимательно и нередко с опорой на данные современной экзегезы. Второе образуют свидетельства древней Церкви: Климент Римский, Игнатий Антиохийский, Ириней Лионский, Тертуллиан, Киприан, Евсевий Кесарийский, Иоанн Златоуст, Августин, а рядом с ними внебиблейские историки, Иосиф Флавий и Светоний, и данные археологии. Третье основание, которое и придает книге ее неповторимый тон, есть пастырское приложение: почти каждая беседа завершается коротким уроком для слушателей на площади Святого Петра. Жанр катехизиса, обращенного к многотысячной и очень разнообразной аудитории, определяет и объем каждой главы, редко превышающей шесть-семь страниц, и простоту изложения, за которой, однако, постоянно угадывается огромная эрудиция автора.

Вводная беседа сразу задает богословскую рамку. Иисус, подобно Иоанну Крестителю, обращается прежде всего к Израилю, чтобы собрать эсхатологическую жатву, и поставление Двенадцати есть пророческое знамение, отсылающее к двенадцати коленам и к надежде на их восстановление, засвидетельствованной у Иезекииля. Историчность избрания Двенадцати автор подкрепляет простым, но сильным аргументом: в списке значится имя предателя, которое рождающаяся община едва ли стала бы выдумывать. Тайная вечеря, на которой Христос поручает апостолам совершать Его воспоминание, названа актом основания Церкви, а дарование власти отпускать грехи после воскресения показывает, что Двенадцать стали знамением нераздельности Христа и Его народа. Отсюда центральный тезис введения, направленный против модного индивидуализма: «Нельзя принять Иисуса без реальности, которую Он создал и в которой приобщает к Себе». Вторая беседа описывает апостолов как свидетелей и посланников. Сопоставляя синоптические рассказы о призвании у Галилейского озера с иоанновской сценой на берегу Иордана, где прозвучало приглашение прийти и увидеть, автор подчеркивает, что апостол прежде всего знает Иисуса лично и потому должен стать, по выражению автора, не глашатаем какой-то идеи, а одним из тех, кто призван быть «свидетелями Личности». Ограничение первоначальной миссии домом Израилевым, на которое ссылались критики рационалистического толка, Бенедикт XVI толкует как пророческий знак: собрание Израиля мыслится началом собрания всех народов, и после Пасхи вселенский характер посольства становится очевидным.

Третья и четвертая беседы, посвященные дару единства и служению единству, раскрывают тринитарную основу церковной жизни. Апостольское благословение из Второго послания к Коринфянам, где благодать Христа, любовь Отца и общение Святого Духа поставлены в строгом параллелизме, позволяет автору представить koinonia как особый дар Духа, а прощальную молитву Христа у Иоанна и начало Первого послания Иоанна как свидетельство неразрывности двойного общения, с Богом и друг с другом. Единство питается евхаристическим хлебом и предвосхищает будущий мир, становясь лекарством от одиночества современного человека. Однако уже здесь появляется мотив, который станет определяющим для всей первой части книги: Церковь любви есть также Церковь истины, а единство нуждается в тех, кто хранит его авторитетным распознаванием. Опираясь на слова Иринея о том, что где Церковь, там и Дух Божий, и на суровые строки Первого послания Иоанна об отступниках, автор утверждает, что вся Церковь от Духа, но у нее есть структура, апостольская преемственность, ответственная за пребывание Церкви в истине. Апостолы и их преемники представлены хранителями залога истины и одновременно служителями любви, ибо истина и любовь суть две стороны одного дара.

Две беседы о Предании принадлежат к самым концептуально насыщенным страницам книги. Бенедикт XVI различает синхронную всеобщность Церкви, объединяющую верующих всех стран, и всеобщность диахроническую, соединяющую все поколения. Предание в его понимании есть не механическая передача сведений, а деятельное присутствие распятого и воскресшего Господа, Который силой Духа сопровождает собранную Им общину. Отсюда знаменитая формула: «Предание — живая река, связывающая нас с истоками, живая река, в которой всегда присутствуют истоки». Опираясь на догматическую конституцию Dei Verbum, автор утверждает, что апостольское благовестие было передано и в устной проповеди, и в установлениях, и в писаниях апостольских мужей, а Церковь в своем учении, жизни и богослужении сохраняет все, чем она является и во что верует. Особенно интересна мысль о Павле, который, будучи лично призван Воскресшим, все же настаивает на том, что передал коринфянам то, что сам принял, и тем отказывается изобретать собственное, «Павлово» христианство. Свидетельства Тертуллиана о церквах как побегах апостольских общин и Климента Римского о служителях, поставленных апостолами с тем, чтобы после их кончины служение принимали другие испытанные мужи, подводят к выводу о непрерывной цепи служения, которая, по словам автора, не прерывалась доныне и не прервется до конца света.

Беседа об апостольской преемственности логически завершает экклезиологическую часть. Слово Божье, говорит Бенедикт XVI, нуждается в свидетеле, и эта взаимность слова и передающего его человека составляет отличительную черту структуры Церкви. Избрание Матфия, призвание Павла, сверяющего свое Евангелие с Евангелием столпов, присоединение Варнавы описываются как ступени, ведущие к служению, которое второе поколение христиан назовет епископским. Существенно, что автор прямо признает постепенность этого развития: трехстепенная иерархия, засвидетельствованная Игнатием в начале II века, выделилась, по его словам, из многообразия харизматического опыта и служений первоначальной общины под водительством Духа. Затем, опираясь на третью книгу трактата Иринея «Против ересей», он формулирует ключевой для католической экклезиологии тезис: апостольская преемственность, проверяемая общением с Римской церковью, есть условие пребывания отдельных церквей в общей апостольской вере. Беседа завершается торжественным утверждением, в котором сосредоточено все богословие первой части книги: «Сам Христос приходит к нам через апостольскую преемственность: именно Он говорит с нами словами апостолов и их преемников; именно Он действует их руками в таинствах».

После этой экклезиологической увертюры начинается галерея портретов, и открывают ее три беседы об апостоле Петре. Первая прослеживает его духовный путь от призвания у Генисаретского озера, где лодка рыбака становится кафедрой Учителя, до исповедания в Кесарии Филипповой и сразу последовавшего за ним соблазна. Здесь автор предлагает выразительное противопоставление: Петр хотел, чтобы Мессия был «человекобогом», исполняющим народные ожидания силой, а Иисус явил Себя «Богочеловеком», рабом Божьим, идущим путем смирения и страдания. Отсюда урок: следовать за Иисусом, а не опережать Его, не думать, что у нас есть рецепт преобразования христианства. Вторая беседа соединяет беседу о хлебе жизни в Капернаумской синагоге, где Петр произносит слова о глаголах вечной жизни, с отречением и восстановлением на берегу Тивериадского озера. Бенедикт XVI подробно разбирает игру греческих глаголов agapao и phileo в диалоге из двадцать первой главы Евангелия от Иоанна: Петр, познавший горечь неверности, уже не решается обещать совершенную любовь, и в третий раз Иисус Сам спрашивает его лишь о той любви, на которую тот способен. Вывод звучит как одна из самых трогательных фраз книги: «Иисус больше сравнялся с Петром, чем Петр с Иисусом!» Третья беседа, о Петре как скале, перечисляет евангельские знаки его особого положения, от перемены имени до молитвы Христа о том, чтобы не оскудела его вера, и толкует слова о камне, ключах и власти вязать и решить как образное выражение того явления, которое позднее получит название «первенство юрисдикции». Автор оговаривает, что Церковь навсегда остается Церковью Христа, а не Петра, а смысл первенства видит в хранении единства с Христом, и завершает беседу молитвой о том, чтобы братья, не пребывающие в полном общении с Римом, признали истинное значение этого служения.

Беседы об остальных апостолах построены по сходной модели: собраны все немногочисленные новозаветные данные, к ним добавлены древние предания, а затем извлечен духовный урок. Андрей, носивший греческое имя и бывший учеником Иоанна Крестителя, представлен первым призванным, тем, кто привел к Иисусу брата, заметил мальчика с хлебами и вместе с Филиппом стал посредником между Иисусом и пришедшими на праздник эллинами. Ответ Христа о пшеничном зерне автор читает как пророчество о Церкви язычников, рождающейся из Пасхи, а братство Петра и Андрея становится для него символом связи Римской и Константинопольской кафедр; упомянуто и возвращение мощей апостола в Патры Павлом VI в 1964 году. Беседа завершается пространной цитатой из апокрифического «Мученичества» Андрея начала VI века с приветствием Кресту. Иаков Старший описан как свидетель и Преображения, и Гефсиманского борения, и этот путь от горы славы к горе агонии исправил триумфалистское понимание мессианства и подготовил апостола к мученичеству при Ироде Агриппе; затем следуют предания об Испании и Сантьяго-де-Компостеле. Иакова Младшего автор, признавая научный спор, вслед за традицией отождествляет с братом Господним, главой Иерусалимской церкви, предложившим на соборе компромисс, который сохранил связь христианства с иудейским корнем и одновременно освободил язычников от обрядовых предписаний. Особенно ценно для евангельского читателя рассуждение о кажущемся противоречии Иакова и Павла: Павел противостоит гордыне человека, не нуждающегося в благодати, а Иаков говорит о делах как естественном плоде веры, и потому их высказывания, правильно понятые, дополняют друг друга.

Иоанну Богослову посвящены три беседы. Первая рисует его биографический портрет, от призвания у сетей до служения в Иерусалиме и мужественного свидетельства перед синедрионом, а на вопрос о тождестве любимого ученика автор отвечает с характерной для него пастырской легкостью, предоставляя экзегетам спорить и извлекая из образа урок дружбы с Христом. Вторая беседа, связанная с первой энцикликой Бенедикта XVI Deus caritas est, разбирает иоанновское учение о любви как трехступенчатый процесс. Источник любви есть Сам Бог, и автор тонко замечает, что Иоанн говорит не о том, что любовь есть Бог, а о том, что Бог есть любовь, определяя саму Его природу. Затем любовь воплощается в отдаче Сына, Который стал умилостивлением за грехи всего мира. Наконец, ответом на нее становится новая заповедь, мерой которой служит уже не человек, любящий себя, а Христос. Третья беседа обращена к Апокалипсису. Агнец, как бы закланный, но стоящий, есть образ Распятого и Воскресшего, держащего в руках историю; лишь Он может снять печати с книги, смысл которой иначе остается непостижимым. Жена, облеченная в солнце, толкуется одновременно как Мария и как гонимая Церковь, которая в конце явится Невестой нового Иерусалима, а заключительный возглас книги о пришествии Господа раскрывается в трех измерениях: как ожидание окончательной победы, как евхаристическая молитва о Его приходе сейчас и как благодарность за то, что Он уже пришел.

Беседа о Матфее превращает скупые сведения о мытаре в проповедь о благодати, даром даруемой грешнику: Иисус принимает в ближайшие ученики человека, которого современники ставили в один ряд с блудницами и грабителями, а сам Матфей, поднявшись и последовав за Ним, порывает с грехом. Здесь же приведены свидетельства Папия и Евсевия о написании первого Евангелия. Филипп показан как свидетель, который на сомнения Нафанаила отвечает приглашением прийти и посмотреть, как трезвый реалист при умножении хлебов и как простодушный проситель на Тайной вечере, чья просьба показать Отца становится поводом для одного из вершинных откровений Четвертого Евангелия: видевший Сына видел Отца. Фома предстает не только сомневающимся, но и мужественным учеником, готовым умереть с Учителем, и автором самого изумительного, по слову Бенедикта XVI, исповедания веры в Новом Завете, которое комментируется словами Августина и Фомы Аквинского. Варфоломей, традиционно отождествляемый с Нафанаилом, служит поводом для размышления о двух неразделимых сторонах личности Иисуса, Его сыновнем отношении к Отцу и Его укорененности в истории Израиля; пренебрежение первой ведет к умалению Божества, пренебрежение второй грозит превратить Христа в бестелесный призрак.

Симон Кананит и Иуда Фаддей рассмотрены вместе. Ревнитель Симон и мытарь Матфей оказываются антиподами, которых Христос собрал в одну общину, и это становится для автора образом Церкви, где есть место всем дарованиям, народам и характерам. Обличительные строки Послания Иуды против лжеучителей вызывают показательное для всего понтификата Бенедикта XVI рассуждение: следует продолжать начатый II Ватиканским Собором «путь прощения и диалога», но нельзя забывать о долге ясно являть неотъемлемые черты христианской идентичности. Беседа об Иуде Искариоте и Матфии принадлежит к самым глубоким в книге. Автор не уклоняется от двух трудных вопросов, почему Иисус избрал будущего предателя и какова его участь в вечности, и отказывается выносить окончательный приговор. Евангелия, по его наблюдению, объясняют предательство не политическими или корыстными мотивами, а личной ответственностью Иуды, ставшего жертвой искушения сатаны, тогда как Иисус уважал свободу ученика. Сопоставление Петра и Иуды приводит к выводу о различии между покаянием, открытым для прощения, и раскаянием, выродившимся в отчаяние, а игра значений греческого глагола «предать» показывает, что в таинственном замысле Бога Отец Сам предал Сына ради спасения мира.

Апостол Павел, которому отведены четыре беседы, представлен как «звезда первой величины» в истории Церкви. Первая беседа очерчивает его биографию от Тарса и школы Гамалиила до мученичества при Нероне, засвидетельствованного Климентом Римским, и подчеркивает, что обращение у Дамаска было не плодом мировоззренческой эволюции, а нежданной благодатью. Вторая беседа посвящена оправданию верой и, пожалуй, окажется для евангельского читателя самой неожиданной. Опираясь на Послания к Римлянам и Галатам, автор утверждает, что праведность зависит не от наших случайных добрых поступков, а исключительно от благодати Божьей, что Павел до обращения пытался самоутвердиться ревностным исполнением закона и что у креста никто не может хвалиться собственной праведностью. Центральная формула беседы гласит: «Суть христианства воплощается как раз в том, чтобы не достигать праведности своими силами, а получать ее от Христа и отдавать себя со Христом». Затем следует раскрытие павлова выражения «во Христе» как мистического соединения, при котором вера, соединяя нас с Христом, одновременно сохраняет различие между Ним и нами. Третья беседа посвящена Духу, Который определяет не только действия, но и само бытие христианина, делает нас детьми, взывающими к Отцу, ходатайствует в нас воздыханиями неизреченными и изливает в сердца любовь. Четвертая говорит о Церкви как Теле Христовом и Невесте, о харизмах, которые должны созидать единство, не превращая его в однообразие, и о богослужебном собрании, в котором неверующий должен узнать, что с нами Бог.

Заключительная часть книги обращена к сотрудникам апостолов. Тимофей и Тит описаны на основе Деяний и посланий как ближайшие помощники Павла, его alter ego и вестник примирения с мятежной Коринфской церковью, а урок состоит в том, что даже величайший апостол не трудился в одиночку. Беседа о Стефане начинается с честного замечания, что слово «диакон» в шестой главе Деяний отсутствует, хотя традиция видит в избрании Семерых зародыш этого служения. Главное же в Стефане, по мысли автора, то, что он соединил служение милосердия с проповедью и прочитал весь Ветхий Завет в христологическом ключе, провозгласив Воскресшего истинным храмом; гонение после его смерти превратило рассеяние в миссию, а юноша Савл, у ног которого лежали одежды убийц, впоследствии продолжил и углубил прочтение, начатое Первомучеником. Отсюда урок о неразрывности любви и проповеди и слова Тертуллиана о крови христиан как семени. В беседе о Варнаве, Силе и Аполлосе Бенедикт XVI с особой теплотой пишет о распре Павла и Варнавы из-за Марка и о позднейшем примирении апостола с молодым сотрудником: «Не безошибочность, а способность примириться и простить делает нас святыми». Сила, соавтор Посланий к Фессалоникийцам и спутник как Павла, так и Петра, становится для автора образом апостольского «я», которое существует только внутри «мы» Церкви, а коринфская история с партиями вокруг Аполлоса напоминает, что все, от папы до мирянина, суть лишь служители, тогда как возращает Бог.

Последние две беседы, пожалуй, наиболее близки евангельскому опыту. Акила и Прискилла, изгнанные из Рима по указу Клавдия, о котором Светоний сообщает как о мере против евреев, «постоянно волнуемых Хрестом», становятся для автора образом мирянского служения супружеской четы. В их доме в Коринфе, Эфесе и Риме собиралась «домашняя церковь», и Бенедикт XVI подчеркивает, что вплоть до III века христиане не имели особых культовых зданий, а истинной церковью были дома верующих. Христианство, по его словам, укоренилось благодаря не только апостольской проповеди, но и семьям, супругам, мирянам, ставшим почвой для возрастания веры, а любой дом может стать «малой церковью». Завершающая беседа о женщинах, служивших Евангелию, начинается с Девы Марии, которая, по выражению автора, своей верой и материнским подвигом как никто другой содействовала Искуплению, переходит к Марии Магдалине, названной вслед за Фомой Аквинским «apostolorum apostola», к пророчествующим дочерям Филиппа, к Фиве, диакониссе Кенхрейской церкви, к Апфии, Еводии и Синтихии и другим сотрудницам Павла. Основополагающим принципом служит слово Послания к Галатам о том, что во Христе нет мужеского пола и женского: достоинство одинаково, функции различны. Книга заканчивается благодарением словами Иоанна Павла II из послания Mulieris dignitatem за всех женщин, послуживших Церкви.

Определяя круг читателей, которым эта книга может принести реальную пользу, нужно прежде всего назвать проповедников и учителей воскресных школ. Тридцать коротких и цельных бесед представляют собой почти готовую канву для цикла проповедей или библейских уроков о Двенадцати и о героях Книги Деяний, причем каждая беседа показывает, как из немногих стихов, разбросанных по Евангелиям, можно сложить живой и духовно насыщенный портрет. Пастор, готовящий серию о Филиппе, Фоме или Варнаве, найдет здесь не только сводку библейских данных, но и образец того, как переходить от экзегезы к приложению, не теряя ни ясности, ни теплоты. Для изучающих Книгу Деяний ценны беседы о Стефане, Варнаве, Силе, Аполлосе, Акиле и Прискилле, где автор прослеживает становление церкви из иерусалимской общины в многонациональное движение. Студентам богословских учебных заведений книга полезна как доступное и авторитетное изложение католической экклезиологии из первых рук, причем не в форме юридических определений, а в библейско-пастырском облачении, которое и делает ее убедительной для многих. Евангельский преподаватель, желающий честно объяснить студентам, чем учение о Предании и преемстве отличается от протестантского принципа Писания, вряд ли найдет более компактный и благожелательный источник. Наконец, книга будет полезна мирянам, ищущим не сухой информации, а благоговейного введения в мир первых учеников, а также всем, кто участвует в межконфессиональном диалоге и хочет понять, как Рим сам видит свои истоки. Менее подготовленному читателю, однако, следует читать ее с наставником, способным различить общее христианское наследие и специфически католические акценты.

Сильные стороны труда очевидны и заслуживают искреннего признания. Прежде всего это последовательный христоцентризм: при всей значимости, придаваемой Церкви, каждая беседа в итоге приводит к Иисусу, к личной встрече с Ним, к следованию за Ним. Апостол, по определению автора, есть прежде всего знающий Иисуса, а евангелизация есть возвещение пережитого общения с Ним. Евангельский читатель с удивлением и радостью обнаружит здесь ясное изложение оправдания по благодати через веру, тонкое согласование Павла и Иакова, проповедь о благодати, даром даруемой мытарю, глубокое размышление о любви Божьей как источнике всего, решительное утверждение божества Христа через исповедание Фомы и Нафанаила. Критика либерального индивидуализма в духе Гарнака, хотя и направлена против определенной традиции, звучит как полезное предостережение и для того евангельского благочестия, которое склонно сводить христианство к частному переживанию и пренебрегать общиной. Ценна историческая добросовестность автора: он приводит данные Иосифа Флавия о казни Иакова, свидетельство Светония об изгнании евреев при Клавдии, сообщения Папия и Евсевия, археологические находки в Капернауме, и при этом нередко честно признает границы знания, будь то отсутствие слова «диакон» в Деяниях, спор об авторстве Апокалипсиса или неопределенность судьбы Варфоломея. Пастырские наблюдения часто поразительно точны: Петр, учащийся смирению через собственное падение, Иуда, чье раскаяние без упования обернулось отчаянием, святые, которые не падают с неба и знают распри, но умеют примиряться. Внимание к домашним церквам, к служению мирян и супружеских пар, к роли женщин в раннем благовестии делает книгу близкой той модели церковной жизни, которую евангельские общины считают изначальной.

Вместе с тем именно евангельскому читателю, в особенности баптисту, придется вступить с автором в серьезный и уважительный спор, и этот спор касается не периферийных деталей, а самой рамки, в которую вписаны все портреты. Первые шесть бесед строят богословский фундамент, в котором Предание понимается как более широкая реальность, внутри которой Писание оказывается лишь одной из форм передачи апостольского благовестия наряду с литургией и жизнью Церкви. Образ живой реки прекрасен, но он не дает ответа на вопрос, что происходит, когда река мутнеет, и каким мерилом проверяется сама традиция. Евангельская мысль, следуя Павлу, говорившему Тимофею о хранении доброго залога, и Иуде, писавшему о вере, однажды преданной святым, видит в Писании не одну из составляющих Предания, а единственную норму, которой подлежит всякое предание. Показательно, что тот самый Павел, на которого ссылается автор, отказывается изобретать новое христианство именно потому, что проверяет себя апостольским благовестием, ставшим впоследствии каноническим текстом. Аналогично учение об апостольской преемственности опирается главным образом на Климента, Игнатия и Иринея, но не на Новый Завет. Сам автор признает, что трехстепенная иерархия сложилась постепенно из многообразия первоначальных служений, однако вывод о том, что это развитие было направлено Духом и потому нормативно, делается без библейского обоснования. В Послании Климента, на которое он ссылается, епископы и пресвитеры еще не различаются, а утверждение, что апостольская вера проверяется общением с Римской церковью, переносит частное суждение Иринея, высказанное в конкретной полемике со гностиками, на все времена.

Еще острее этот вопрос встает в беседах о Петре. Евангельский экзегет охотно признает, что Петр занимал первое место среди Двенадцати, был первым свидетелем Воскресшего и первым проповедником Пятидесятницы. Однако переход от первенства Петра к первенству римского епископа как его преемника в книге не обоснован, а лишь предполагается. Утверждение, что Петр руководил ходом Иерусалимского собора, расходится с пятнадцатой главой Деяний, где решающее слово произносит Иаков, что, кстати, признает и сам автор в беседе об Иакове Младшем. Особенно заметно умолчание об антиохийском эпизоде из второй главы Послания к Галатам, где Павел противостал Петру в лицо, потому что тот подвергался нареканию: этот текст, ключевой для любого разговора о власти Петра, в беседе о первенстве не упомянут вовсе, а ссылка на Послание к Галатам используется лишь как свидетельство признания Петра Павлом. Евангельское прочтение слов о камне, восходящее к ряду отцов, видит в нем прежде всего исповеданную Петром веру во Христа, Сына Бога Живого, и самого Петра как первого исповедника этой веры, но не основание для юрисдикционной власти его преемников. Молитва о том, чтобы братья, не пребывающие в полном общении с Римом, признали истинное значение первенства, напоминает, что при всей благожелательности тона книга остается программным документом католической экклезиологии.

Вторая область расхождений связана с мариологией и сакраментальным богословием. Уже во введении Мария названа чистым отражением света Христа, стоящим прежде апостолов; Жена из двенадцатой главы Апокалипсиса толкуется как Мария и Церковь одновременно; о Деве сказано, что она как никто другой содействовала Искуплению и у креста получила миссию быть Матерью всех учеников. Протоевангелие Иакова, воспевающее девство Марии, упомянуто без всякой критической оговорки. Евангельский читатель с благодарностью чтит Марию как образец смиренной веры, но не может принять язык, ставящий ее рядом с Христом в деле Искупления, ибо Новый Завет знает одного Посредника. Тайная вечеря названа актом основания Церкви, учение Павла о Теле Христовом выведено из евхаристического таинства, сыновство верующих связано с таинствами Крещения и Миропомазания, а возложение рук понимается как таинственный знак; Церковь же представлена как в определенной мере продолжение личного присутствия Христа в мире. Баптистская экклезиология, основанная на возрождении через веру и крещении верующих, увидит здесь ту же систему, против которой выступала Реформация, хотя и изложенную с подкупающей теплотой. Использование апокрифических деяний Андрея, Иоанна, Филиппа и Фомы, средневековых преданий о Сантьяго и о мученичестве Варфоломея, рассказы о перенесении мощей сопровождаются оговорками «по преданию», но служат назидательным целям наравне с библейскими данными, что размывает границу между каноническим свидетельством и благочестивой легендой.

Третья область касается эсхатологии и судьбы Израиля, что особенно существенно для клуба, придерживающегося премилленаристских взглядов. Бенедикт XVI с уважением говорит об иудейском корне христианства и о живой связи Церкви с Израилем, однако двенадцать колен в его прочтении становятся вселенским народом, то есть Церковью, а надежда на восстановление Израиля целиком переносится на эсхатологическое собрание Церкви. Обетование Христа о том, что Двенадцать сядут на престолах судить двенадцать колен, и пророческая перспектива одиннадцатой главы Послания к Римлянам о будущем спасении Израиля остаются в тени. Толкование Апокалипсиса блестяще с пастырской точки зрения, но оно последовательно символическое и экклезиальное: книга рассматривается как утешение гонимых церквей конца I века и как откровение о смысле истории вообще, а молитва о пришествии Господа во многом прочитывается евхаристически. Пришествие Христа и новый Иерусалим в книге утверждаются, но о конкретной будущей драме, о тысячелетнем царстве, о восхищении Церкви и о судьбе Израиля в последние дни читатель не найдет ни слова. В беседе об Иуде осторожный отказ судить о его вечной участи, привлекательный с пастырской точки зрения и созвучный арминианскому вниманию к свободе человека, все же обходит молчанием ясные слова Христа о сыне погибели и замечание Деяний о том, что Иуда ушел в свое место.

Наконец, есть и более частные недостатки. В беседе о женщинах автор обходит трудные тексты, относя вопрос о молчании жен в церквах к компетенции экзегетов, и совершенно не упоминает Юнию из шестнадцатой главы Послания к Римлянам, хотя именно этот стих вызывает в современной библеистике наибольшие споры о служении женщин. Жанр общих аудиенций неизбежно ограничивает глубину: беседы о малоизвестных апостолах вынужденно опираются на скудные данные, восполняемые легендами, повторы между главами заметны, а пастырские выводы порой звучат слишком обще. Русское издание к тому же содержит ряд неточностей в библейских ссылках, которые внимательный читатель заметит сразу: решение Иерусалимского собора отнесено к тринадцатой главе Деяний вместо пятнадцатой, Гефсиманская молитва к шестнадцатой главе Матфея вместо двадцать шестой, явление Воскресшего Петру к двадцать третьей главе Луки вместо двадцать четвертой, намерение Павла посетить Испанию к тринадцатой главе Послания к Римлянам вместо пятнадцатой, а пророческое служение Варнавы перенесено из Антиохийской церкви в Тарсскую. Эти погрешности не затрагивают сути, но затрудняют использование книги в качестве справочного пособия.

В итоге «У истоков Церкви» остается трудом, к которому евангельский читатель может и должен отнестись с уважением. Это книга большого богослова, сумевшего говорить о первых учениках Христа просто, тепло и глубоко, и многое в ней, от учения об оправдании до размышлений о покаянии Петра и примирении Павла с Марком, прозвучит в евангельской общине как родное. Но это также книга, в которой портреты апостолов вставлены в раму католического учения о Предании, преемстве и первенстве Петра, и именно эта рама требует от читателя трезвого различения. Если читать ее с открытой Библией, сверяя каждый вывод с апостольским словом, как сверял свое благовестие сам Павел, она способна обогатить и проповедника, и студента, и мирянина, напомнив, что вера в Христа неотделима от жизни в общине тех, кого Он собрал, а апостольская Церковь узнается прежде всего по верности апостольскому учению.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!