Поиск
Настройки
Тема

Бенедиктов - Неопубликованные и забытые произведения

Бенедиктов В.Г. - Неопубликованные и забытые произведения
Это обзор книги «Бенедиктов - Неопубликованные и забытые произведения» Перейти к книге

Имя Владимира Григорьевича Бенедиктова (1807–1873) обычно вспоминают в связи с одним эпизодом истории русской поэзии. В 1835 году вышел небольшой сборник никому не известного петербургского чиновника, и он произвёл настоящую сенсацию. Пышные метафоры, эффектные антитезы и восторженный культ красоты сделали автора на несколько лет едва ли не самым читаемым поэтом столицы, особенно среди молодых офицеров, студентов и барышень. В том же году вышла разгромная статья Белинского, который увидел в этих стихах риторику без мысли и блеск без внутреннего огня. Приговор критика оказался долговечнее славы поэта. Имя Бенедиктова надолго стало нарицательным обозначением ложной красивости, и в школьных курсах он остался фигурой из примечаний к эпохе Пушкина и Лермонтова. Однако Бенедиктов прожил ещё почти сорок лет: служил в Министерстве финансов, писал гражданские и религиозные стихи, много и упорно переводил. Именно этот поздний, почти неизвестный Бенедиктов стоит в центре рецензируемой книги. В. Г. Бенедиктов, «Неопубликованные и забытые произведения» (Москва: ФЛИНТА, 2023; 742 с.) — научное издание. Его подготовили Н. Л. Васильев, Д. Н. Жаткин и И. Р. Степкин, и задача у него не апологетическая, а археографическая. Составители хотят ввести в научный оборот всё, что осталось за пределами основного собрания стихотворений поэта, и тем самым показать масштаб его творческой работы, который прежде скрывали архивные описи. Книга не богословская, но богословскому клубу есть о чём в ней поговорить. В ней много библейских переложений и молитвенных стихов. В ней же помещён ранний стихотворный перевод одного из самых дерзких богоборческих текстов европейского романтизма, а драмы Корнеля, Гёте и Дюма полны языка Промысла, клятвы, суда и покаяния.

Отправная точка издания — том Большой серии «Библиотеки поэта» 1983 года, подготовленный Б. В. Мельгуновым. К нему был приложен список из 48 оригинальных произведений Бенедиктова, не вошедших в собрание. Составители отдают должное своему предшественнику: по их словам, Мельгуновым была проведена «колоссальная разыскательская работа». Но затем они последовательно уточняют и исправляют его список. Стихи на юбилей Вяземского 1861 года Мельгунов знал лишь во фрагментах. Три текста из посмертного издания 1884 года им не учтены. Одно стихотворение, отмеченное в списке как опубликованное в журнале «Русская литература» за 1982 год, по указанному адресу не напечатано и в архивах не найдено, зато на той же странице помещено другое, которое Мельгунов считал неизданным. Год выхода номера «Северной пчелы» указан неверно, искажена фамилия адресата. В итоге получилась подборка из 51 текста, пятнадцать из которых впервые печатаются по рукописям из фондов Российской национальной библиотеки, Российской государственной библиотеки, Пушкинского Дома и РГАЛИ. Составители называют её «практически исчерпывающим дополнением» к изданию 1983 года. За стихами следуют две мифологические кантаты по мотивам Крашевского, изданные брошюрами в 1849 и 1856 годах и ставшие библиографической редкостью. Самую большую часть тома занимают переводы: «Сид» Корнеля, «Торквато Тассо» Гёте, мистерия Байрона «Каин», свод неизданных переводов из Мицкевича и четыре пьесы Александра Дюма. По обещанию аннотации, том завершает библиография переводов. Метод составителей везде один и тот же. Каждый текст получает точный архивный шифр, сведения о судьбе рукописи и историю предшествующих публикаций, а каждый крупный перевод предваряется статьёй об истории восприятия переводимого автора в России. Аппарат книги текстологический и источниковедческий, но не интерпретационный, и это определяет как её достоинства, так и её пределы.

Оригинальные стихотворения расположены хронологически, с 1838 года до второй половины 1860-х. Жанры здесь самые разные, от альбомной шутки до молитвы. Открывает подборку ответ Аполлону Майкову на приглашение в Ораниенбаум. Есть послание смолянке, которой учитель словесности снизил баллы за отказ бранить Бенедиктова, и поэт иронизирует здесь над собственной репутацией. Немало застольных и служебных стихов, юбилейных тостов сослуживцам, шарад и эпиграмм. Из этих текстов перед читателем встаёт добросовестный чиновник, для которого кредитное учреждение может стать «младенцем», которого начальник окрестил и спеленал, а служба Царю ставится в один ряд с молитвой Богу. Всё это документы быта и эпохи, и цену им составители, к их чести, не завышают. Но среди них встречаются тексты совсем другого уровня. «Благовещение», написанное к картине Боровиковского, передаёт евангельскую сцену в иконографической лексике и сводит тайну воплощения к короткому возгласу о Сыне Девы, который «будет Бог». В стихотворении «К поэту» поэт призван на землю, чтобы петь и молиться, а тот, кто воздаёт женщине славу, подобающую Творцу, будет наказан ею же, «светлым бичом». Мотив идолослужения, наказанного самим идолом, здесь богословски глубок, хотя и окрашен в откровенно мужские тона. Позже в книге этот уничижительный взгляд на женщину повторится в сатире «Как больно!» и в восточной сказке «Джафар».

Самым сильным и самым острым для христианского читателя оказывается «Воспоминание о Крыме», написанное в годы Крымской войны. Крым изображён как рай, где сам Бог говорит людям, что они братья. Прицел в лоб противника поэт называет выстрелом в образ Божий. Финал прямо обличает военные молебны христианских народов: «И это служители Богу креста! / На помощь убийству в сраженьях / Не все ли они миролюбца Христа, / Слепцы, призывают в моленьях?» Едва ли эти строки могли свободно появиться в печати в год Севастополя, и стоят они среди лучшего, что Бенедиктов написал. Рядом помещён «Кипарис», аллегорическое memento mori. Дерево растёт и у келий, и у пиршественных чертогов, напоминая пирующим о близкой смерти, а в финале отождествляется с древом Креста, на котором Распятый сомкнул уста, дыша любовью. «Исход» перелагает песнь Моисея из Исх. 14–15 в романтически гиперболической манере ораториального типа, где церковнославянские формы соседствуют с именем «Егова». В «Молитве „Спаси, Господи, люди твоя“» переложен тропарь Кресту, причём древняя формула о победах «на сопротивных» сохранена. Поэма «Последний пир» посвящена празднику Потёмкина в честь Екатерины. Императрица изображена в ней с панегирической слащавостью («Богоподобная Фелица»). Потёмкин представлен бывшим семинаристом, мечтавшим о епископской митре, так что церковность здесь показана как форма честолюбия. Завершается поэма мотивом суеты всего земного.

Идейным центром подборки составители и внимательный читатель согласно считают стихи 1856–1861 годов, написанные между крымским поражением и отменой крепостного права. Стихотворение «Современная молитва» (1857) предлагает покаянное прочтение национальной катастрофы. Народ с главой, покрытой пеплом, признаёт, что упивался ложным блеском, и благодарит Бога за урок: «Тогда как спали мы глубоко, / Гордясь величьем наших снов, / Друзьями преданы жестоко, – / Ты от заката и востока / Послал к спасенью нам – врагов». Перед нами богословие истории почти пророческого склада. Наказание понимается как спасительная педагогика, враг становится орудием небесного правосудия, а обличительная литература эпохи гласности названа веригами в прозе и в стихах, то есть публичным покаянием. Но тот же цикл показывает и обратную сторону. Совпадение Пасхальной седмицы с днём рождения Александра II даёт Бенедиктову повод для параллели, которую иначе как кощунственной назвать трудно: «И торжественно включился / Клик земной наш в клик небес, / Русский клик наш: „Царь родился“ – / В горний клик: „Христос воскрес“». Дальше эта параллель развёрнута в симметрию: Тот воскрес и поднял мир юдольный, смертью смерть поправ, а сей вступил на престол и поднял нас к жизни. Пасхальный тропарь поставлен здесь на службу придворному панегирику. Этот текст — самый наглядный пример того, как гражданская религия империи растворяет евангельскую весть в риторике монархического культа. В «Разговоре на чужбине» добрый царь назван источником теплоты и света, и это звучит в той же тональности.

Библейские переложения позднего Бенедиктова ещё интереснее с точки зрения богословской рецепции Писания. «Переложение псалма CXXV» (в еврейской нумерации это Пс 126) воспевает возвращение пленников Сиона и благую ниву, которая воздаст сеявшему слёзы. В контексте 1858 года это явная аллегория грядущего освобождения крестьян. Псалом прочитан как пророчество о русской реформе, и для истории политического использования Псалтири такой пример очень показателен. «Подражание псалму LXXXI» (Пс 82 по еврейскому счёту) пересказывает суд Бога среди сонма земных «богов», но в славянскую формулу «Аз рех: бози есте» Бенедиктов вставляет собственную максиму: каждый должен видеть «божьего сына в самом себе». Смысл псалма, обличающего неправедных судей, сдвигается к романтической идее богосыновства каждого человека. Комментарий этого смещения не замечает, хотя для читателя, знающего Ин 10:34, оно сразу бросается в глаза. В стихотворении «Могущество песни» Давид изгоняет злого духа из Саула, а израильский народ, лишившийся храма, назван живущим «библейской мощью песнопенья». Для середины века это редкий пример сочувственного взгляда на еврейский народ как на хранителя псалмопения. «Прочитал я книгу» — короткая и горькая реплика против материалистической космогонии: автор трактата выводит всё из атомов и частиц эфира и сжимает «Божию поэму» в свою систему. Возражение у Бенедиктова скорее эстетическое и виталистическое, чем богословское, но направление мысли понятно. «Вопросы», прочитанные в пользу воскресных школ, защищают честного искателя истины, который отделяет знание от веры и ошибается добросовестно, от тех, кого поэт именует «вещественники мира». Самое глубокое из этих стихотворений — зачёркнутый в рукописи набросок «Предчувственно он созерцает крест…». По-видимому, это экфрасис неизвестного изображения Младенца Христа с ангелами. Младенец прозревает свой Крест, и поэт формулирует почти кенотическую мысль о мире, который надо строить «Где надобно воздвигнуть стены зданья / На камени терпенья и страданья, / Где не страдать никто еще не мог, / Где надобно, чтоб пострадал и Бог». В этих четырёх строках больше подлинного христианского богословия, чем во всех торжественных одах цикла.

Мифологические кантаты «Мильда» и «Ундины» переносят читателя в языческую Литву Крашевского. Вводная статья связывает их с музыкой Станислава Монюшко, который писал кантаты на тексты из литовской трилогии «Анафеляс», и с посвящением Бенедиктову сборника романсов композитора. В «Мильде» богиня любви за любовь к смертному юноше проклята громовержцем Перкуном и низвергнута на землю. Эпилог неожиданно предвещает, что «ветхие боги» сами падут вслед за ней, а власть над сердцами останется за любовью. Можно увидеть здесь смутное предчувствие христианизации Литвы, хотя текст этого не утверждает. «Ундины» рассказывают о добровольной жертве царевны Ниолы, уходящей в реку ради матери. Языческая жертва остаётся здесь без всякого христианского переосмысления. Эстетически кантаты привлекательны своей метрической свободой, богословски же нейтральны, и составители справедливо ценят их прежде всего как библиографическую находку.

Переводческий корпус открывается «Сидом» Корнеля. Вводная статья подробно излагает русскую историю трагикомедии: перевод Княжнина и отзыв Карамзина, переделку Хераскова, катенинский перевод, воспетый Пушкиным, оценки Белинского и Достоевского, переводы XX века вплоть до Лозинского. Рукопись Бенедиктова 1850-х годов озаглавлена как произведение Корнеля, «переделанное для современной сцены», и составители убедительно выводят из этого замысел постановки. Переводчик расширил круг лиц, ввёл пажей и пленных мавров, добавил комические монологи пажа. Перевод выполнен рифмованным шестистопным ямбом с парной рифмой, то есть русским александрийским стихом, и читается энергично. Знаменитые стансы Родрига, однако, переданы сплошными александринами, и строфика Корнеля не сохранена. Финальная формула изменена так, что в число залогов будущего союза Родрига и Химены включена инфанта. Для богословского клуба «Сид» интересен как классическое изображение столкновения кодекса чести с христианской этикой. Месть здесь объявлена святыней, вызов за отца приравнен к молитве, а старый Диэго утверждает, что «честь – священный долг», а любовь лишь приятный сон. Христианская альтернатива прощения звучит лишь мимоходом, в реплике короля «Не так прочли: „Прости!“». Сцена, в которой король отвергает судебный поединок как отжившее обыкновение, ибо в неправедном суде «нет Божьего суда», важна для истории идеи ордалии: Божий суд отделён здесь от подлинного правосудия. Составители, впрочем, ограничиваются декларацией о «большой творческой удаче» переводчика и не сопоставляют текст ни с оригиналом, ни с другими переводами.

«Торквато Тассо» Гёте предваряется обзором русской «тассианы» от Батюшкова и Пушкина до Блока, редактировавшего перевод Зоргенфрея. Связь Бенедиктова с Гёте подтверждена эпиграфом к сборнику 1835 года и стихотворными вставками в чужой прозаический перевод «Эгмонта». Здесь переводчик работает белым пятистопным ямбом, близко к оригиналу, плавной и слегка архаизированной речью («нейдет», «Ерусалим»). Гётевская драма о поэте при феррарском дворе передана целиком: венчание лавром, ссора с Антонио, обнажённая в замке шпага, домашний арест, мучительное объяснение с принцессой и финальный образ поэта, который цепляется за скалу, о которую должна была разбиться его ладья. Христианский пласт здесь фоновый, но заметный. Поэма Тассо прямо связана с крестовым походом. Папа Григорий XIII упомянут как глава церкви, которая должна громить турок и еретиков. Принцесса, рассказывая о матери, говорит, что та умерла, не оставив детям утешения примирением с Богом, и это прозрачный намёк на Рене Французскую и её кальвинизм, оставшийся без комментария. Главное же — гётевская мысль о слове как божественном даре в страдании: там, где другой немеет от муки, поэт пользуется способностью, данной ему от Бога, «сказать, как мучусь я». Бенедиктов передаёт это место точно и просто, и, пожалуй, именно здесь его собственная многолетняя участь поэта, пережившего свою славу, находит в чужом тексте самое верное выражение.

Для богословского клуба центральный текст тома — перевод мистерии Байрона «Каин». Вступительная статья помещает её в контекст. Мистерия написана в Равенне в 1821 году и в том же году издана Мерреем. Перечислены двенадцать известных русских переводов, от прозаического опыта Неелова 1836 года до Бунина и Шенгели. Рукопись Бенедиктова, беловой автограф с архивной датировкой «1850-е годы», упоминал Мельгунов, но публиковать не стал. По листу выдачи видно, что её смотрел и Е. Г. Эткинд, хотя в его «Мастерах русского стихотворного перевода» о ней ничего не сказано. На полях сохранились пометы неизвестного читателя, которому поэт, видимо, доверял. Этот «рецензент» заметил, что у Байрона язык проще, а сама пьеса длинна и скучна. Отсюда главный тезис составителей: если датировка верна, Бенедиктов первым переложил «Каина» на русский язык стихами. Причиной того, что перевод остался в столе, названа религиозная цензура. Приведён отзыв цензора 1823 года, запретившего распространение мистерии в России: «Цензуровавший сию поэму находит, что невозможно найти поэмы нечестивее сей ни в коих сочинениях языческих, что сочинитель восстает непрестанно против Бога и его власти самым дерзким и отвратительным образом». Запрет не сняли и в 1829 году. Статья доводит историю до XX века: около ста шестидесяти репетиций в Художественном театре в 1907 году, запрет постановки Синодом и провал спектакля Станиславского 1920 года в декорации, изображавшей внутренность собора.

Сам перевод выполнен белым стихом и передаёт мистерию полностью, со всеми её богоборческими речами. В первом действии семья Адама приносит утреннюю жертву, и только Каин молчит. Он упрекает родителей, что те не сорвали плод с древа жизни, ставит вопрос о наследственной вине и о том, следует ли из всемогущества Бога Его благость, раз сам он судит «по плодам». Люцифер приходит к нему как наставник и говорит о себе, что лишь «истиной ввожу во искушенье». Он изображает Бога одиноким тираном, творящим, чтобы разрушать, отрицает, что был змеем, и разводит любовь и знание как несовместимые начала: «Любовь иль знанье: избирайте! Только / Одно из двух! Отец ваш выбор свой / Уж сделал. Страх – его богослуженье». Во втором действии Люцифер уводит Каина в беспредельное пространство и в царство мёртвых. Земля оказывается голубой точкой среди бесчисленных миров. Тени преадамитов и чудовищ погибших эпох наглядно противопоставлены библейской хронологии. Деторождение представлено как размножение смерти, а итоговое наставление Люцифера требует не подчинять себя вере вопреки свидетельству чувств и создать собственный мир в своей груди. Особенно смело в этой части пародийное предсказание евангельского хождения по водам, которое Люцифер противопоставляет своей «честности»: он не говорит «уверуй в меня и спасёшься». В третьем действии жертвенник Авеля принимает огонь, жертвенник Каина опрокинут вихрем, и Каин, возмущённый кровавым культом, убивает брата головнёй с жертвенника. Байрон, однако, вложил в уста Адама, Авеля и особенно Ады ответы, которые звучат вполне ортодоксально: зло может быть путём к добру, счастье состоит в том, чтобы делать счастливыми других, а некая будущая «примирительная жертва» искупит весь род людской. Умирающий Авель молит о прощении убийцы, не ведавшего, что творит он, то есть повторяет молитву Христа на кресте (Лк 23:34). Христологический подтекст убийства первого праведника виден в переводе ясно.

Как Бенедиктов подаёт эту богоборческую тему? Перевод ничего не смягчает. Речи Люцифера переданы полностью, без купюр и без дистанцирующих приёмов, а местами переводчик даже усиливает торжественность текста церковнославянизмами: «седмикратно», «днесь», «паче», «Исполнись деньми» в устах Ангела. Байроновский спор от этого звучит почти литургически, и тем резче контраст между благочестивой лексикой и дерзостью мысли. Для христианского читателя такой перевод — хороший материал для разговора о том, как романтизм XIX века собрал почти все классические возражения против библейской веры. Здесь и проблема наследственного греха, и вопрос о благости всемогущего Бога, и дуализм двух предвечных начал, и разрыв любви и знания, и просвещенческая критика кровавой жертвы, за которой угадывается неприятие учения об искуплении, и отказ от идеи невинной жертвы за виновных, и примат разума над верой. Тем удивительнее, что эти вопросы переводил человек, писавший молитвы на пасхальные темы и оды в честь царя. Что значил для Бенедиктова многолетний труд над мистерией, которую цензор назвал нечестивее языческих сочинений, — книга не обсуждает. Был ли это жест вольномыслия, чисто художественная задача или скрытый спор с самим собой, остаётся неизвестным. Составители ставят вопрос о цензуре и религиозной несвободе, но богословского анализа мистерии не дают и не говорят о её источниках: Книге Бытия, Мильтоне, катастрофизме Кювье, скептицизме Бейля.

Раздел переводов из Мицкевича открывается статьёй-обзором. Бенедиктов признан «самым значительным переводчиком» польского поэта: он перевёл около двух третей его наследия, включая «Гражину», «Конрада Валленрода», «Пана Тадеуша» и части «Дзядов». Составители выстроили выверенный алфавитный перечень из 82 опубликованных переводов и распутали контаминации прежних изданий, где тексты Бенедиктова были склеены с переводами Мея и Минаева. Затем впервые публикуются семнадцать переводов по рукописи, а также полный «Ренегат» и вторые редакции «Сна» и «Засады». Религиозная тема у Мицкевича в переложении Бенедиктова звучит по-разному. Баллада «Романтизм» — программное противопоставление народной веры учёному рационализму: старик-мудрец в очках высмеивает девушку, которая видит умершего жениха, а поэт объявляет, что «чувство и вера» ему убедительнее очков мудреца. Вера, впрочем, здесь фольклорная и включает возвращение душ умерших, так что с церковным учением она совпадает лишь отчасти. В балладе «Цветы» отшельник различает подлинное сокрушение о грехе и простое «кары опасенье», то есть богословское различение contritio и attritio. Затем мёртвый муж является в храм на венчание жены-убийцы, и своды рушатся. «Дева на распутьи» — притча о двух путях, тернистом и цветущем, явно восходящая к Мф 7:13–14 и Быт 3. Её мораль: Бог дал человеку «полную волю» и разум, чтобы тот дал отчёт перед Ним. Для арминианского читателя такой акцент на свободе и ответственности звучит особенно близко. «Пани Твардовская» с юмором обыгрывает договор с дьяволом и силу святой воды. «Свитезянка» рисует почти чистилищную посмертную муку за нарушенную клятву. «Ренегат» рассказывает о паше-вероотступнике и пленнице-христианке.

Последний и самый объёмный блок тома посвящён Александру Дюма. Статья о Бенедиктове как переводчике Дюма описывает восприятие французского драматурга в России и четыре пьесы, которые переложил поэт. Здесь же составители атрибутируют как перевод «Христины» Дюма незавершённую драму о шведской королеве, которая в архивной описи 1959 года числилась оригинальным произведением Бенедиктова. Открывает блок стихотворная комедия «Мнимая вдовушка», лёгкая интрига о муже, которого все считают покойником. Религиозного содержания в ней нет, но текстологический аппарат здесь самый плотный во всей книге: десятки ранних вариантов, восстановленные зачёркнутые монологи и ранняя редакция одной из сцен в приложении. В прозаическом переводе драмы «Габриэль де Белиль» (Mademoiselle de Belle-Isle) действие перенесено ко двору 1726 года. Сюжет держится на пари Ришелье, интриге маркизы де При и клятве молчания героини, которая ставит верность слову выше жизни и любви. Религиозная лексика у Дюма вплетена в характеры. Горничная иронизирует над учением о добрых делах, надеясь, что в день Страшного суда маркиза уделит ей то, «что у ней найдется лишнего». Это прозрачная пародия на учение о сверхдолжных заслугах. Жених Добиньи переживает ночное обращение в церкви, где он «молился и плакал», и при этом остаётся готов исполнить ритуальное самоубийство по условиям проигранной партии в кости. Христианская этика и аристократический культ чести живут здесь рядом, не замечая друг друга.

«Нельская башня» Дюма и Гайярде — самая мрачная и наиболее антиклерикальная пьеса тома. Королева Маргарита Бургундская ночами убивает своих любовников. Её давний сообщник Бюридан, признающийся, что «был христианин», пока не потерял надежду, оказывается отцом двух подкидышей, а одного из них королева, сама того не зная, приказывает убить. Религиозный язык здесь разделён между персонажами очень отчётливо. Жертвы, вроде министра Мариньи, идущего на казнь со словами о воле Божией, сохраняют сердечную веру. Злодеи и их подручные исповедуют ритуализованную, торговую религиозность. Тюремщик Ландри считает, что вечное спасение даётся легко тому, кто исполняет внешние обязанности и не щадит цыган и евреев. Он хвастается ложной присягой на процессе тамплиеров, после которой еретиков сожгли «во славу Божию». Он же наспех крестил цыганского младенца и оставил его в горящем доме. Маргарита надеется откупиться монастырём, а исповедаться может лишь соучастнику своих преступлений. Над всем этим стоит фатализм античного склада, близкий к фиванскому циклу: Франция представлена шахматной доской, где «Бог с Сатаною разыгрывают партию», а дети Бюридана «осуждены на погибель самим Небом» ещё в утробе матери. Черновики, сохранённые в сносках, показывают интересную деталь: в религиозно чувствительных местах Бенедиктов сам смягчал текст. Упоминания о святотатстве и богохульстве он сокращал, а слово «еретично» заменял просторечной бранью. Похоже, это следы самоцензуры с оглядкой на духовную цензуру, хотя составители такого вывода не делают. Завершает том незаконченная стихотворная трилогия «Стокгольм, Фонтенебло и Рим» о королеве Христине, её отречении и казни её фаворита Мональдески в Фонтенбло. В романтическом монологе Христины гений, ушедший от толпы, предстаёт пред Божий трон, и это звучит почти как автопортрет Бенедиктова-лирика. Рукопись обрывается на монологе Мональдески, который в ожидании смерти даёт обет уйти в монастырь, если спасётся.

Для кого предназначена эта книга? Прежде всего для филологов, историков русской поэзии и истории русского художественного перевода. Для них это незаменимый источник: впервые доступны полные тексты больших переводов, архивные шифры, ранние редакции и наблюдения над работой переводчика. Преподаватели литературы найдут здесь материал, который позволяет пересмотреть школьный образ Бенедиктова как поэта одной сенсационной книжки. Перед ними окажется упорный труженик, владевший александрийским стихом, белым ямбом, балладой и сценической прозой. Историки театра и цензуры оценят материалы о «Каине», о сценических замыслах переводов и об автоцензуре поэта. Участникам богословского клуба книга может быть полезна в более узком, но вполне определённом отношении. Это ценный источник для изучения рецепции Библии и христианской образности в русской поэзии XIX века: переложений псалмов и песни Моисея, пасхальных и крестных мотивов, покаянного богословия истории, а также того, как русская культура середины века встретилась с романтическим богоборчеством. Пастору и проповеднику «Воспоминание о Крыме» и «Современная молитва» дадут яркий материал для разговора о христианском отношении к войне и национальному несчастью. Стихи на Пасху 1859 года послужат предостерегающим примером того, как гражданская религия способна подменить Евангелие. Перевод «Каина» можно использовать при изучении апологетики и теодицеи как собрание вопросов, на которые христианская мысль должна уметь отвечать. Рядовому читателю, ищущему духовного чтения, книга едва ли подойдёт: это научное издание, где на одно сильное стихотворение приходится много служебных стихов, а религиозные мотивы рассыпаны по огромному светскому корпусу.

Достоинства издания значительны и бесспорны. Перед нами результат многолетней архивной работы, которая сделала доступным целый пласт русской литературы, долгое время остававшийся в рукописях и редких брошюрах. Составители методично исправляют ошибки предшественника и указывают для каждого текста шифр хранения. Они распутывают сложные случаи атрибуции, как со склеенными переводами из Мицкевича или с «Христиной», которую считали оригинальной пьесой. Публикация полного стихотворного «Каина» середины XIX века — заметное событие в истории русской рецепции Байрона, позволяющее сопоставить этот перевод с позднейшими версиями Бунина и Шенгели. Текстологические сноски к драмам Дюма, где записаны ранние варианты и зачёркнутые фрагменты, дают редкую возможность заглянуть в мастерскую переводчика и увидеть, как он шаг за шагом уходит от канцелярского буквализма к живой разговорной интонации. Лексикографические пояснения к архаизмам, славянизмам и полонизмам делают текст доступным современному читателю. Вступительные статьи о русской истории «Сида», «Тассо» и «Каина» имеют самостоятельную ценность как сводки по истории восприятия этих произведений в России. Наконец, книга действительно меняет образ Бенедиктова. Поэт, которого мы привыкли видеть автором коротких эффектных стихотворений, предстаёт мастером больших драматических форм, и составители вполне обоснованно об этом говорят.

Недостатки издания также существенны. Главный из них — почти полное отсутствие интерпретационного комментария. Не установлено изображение, к которому написано «Предчувственно он созерцает крест…». Не пояснено смещение смысла в подражании 81-му псалму. Ничего не сказано о намёке на кальвинизм Рене Французской в «Тассо», о процессе тамплиеров и исторической дате казни Жака де Моле в «Нельской башне», об обращении Христины в католичество, без которого непонятны её отречение и переезд в Рим, о духовнике, напутствовавшем казнённого Мональдески. Пародийные отсылки к Писанию и церковной практике у Дюма для современного читателя неочевидны, но остаются без пояснений. Некоторые глоссы спорны. Библейское «исполнись деньми» объяснено как «пресыться жизнью», хотя речь идёт о полноте долгих лет. «Назарейка» в «Ренегате» истолкована как «еврейка», тогда как в мусульманском словоупотреблении это слово означает христианку. Для книги, где религиозная лексика столь важна, эти ошибки досадны. Оценки самих переводов декларативны. О «Сиде» сказано, что он производит «сильное и цельное эстетическое впечатление», о «Каине» — что его «нельзя признать буквальным», но производит сильное впечатление. Ни одно из этих суждений не подкреплено систематическим сопоставлением с оригиналом или с другими переводами, а сомнения современного «рецензента» в простоте байроновского языка не обсуждаются. Приоритет первого стихотворного «Каина» опирается на архивную датировку, которую составители сами не проверяли, а вопрос о языке оригинала решён колебательно и на слабом основании. Встречаются и ненаучные отступления: рассуждение о том, что сценическая судьба мистерии «мистически препятствовала» её популярности, с параллелью к злоключениям экранизаций «Мастера и Маргариты». Тезис о религиозной несвободе России в сравнении с Западом подан как очевидный, хотя и в Англии «Каин» встретил обвинения в богохульстве. Не устранены следы сборки книги из журнальных статей: отсылки к несуществующему списку литературы, внутренние расхождения в страницах, колебание написаний «Энох» и «Енох», фактические неточности вроде расположения Венсенского замка или Фонтенбло, а также опечатки. Принцип полноты, оправданный для научного издания, приводит к тому, что шарады, грубые сатиры и неоконченные шуточные послания стоят рядом с лучшими стихами, и ни в одной статье ценное не отделено от документального.

С богословской точки зрения к самому материалу тоже нужно подходить трезво, хотя это уже упрёк не составителям, а эпохе и поэту. Религиозность позднего Бенедиктова по большей части неотделима от монархической риторики. Бог действует через царя, через войну и поражение, через реформы и гласность, и параллель между Воскресением Христа и рождением государя ясно показывает, где такая риторика переходит в идолизацию власти. Рядом с этим мы находим подлинные прозрения: обличение военных молебнов, покаянное понимание национальной катастрофы, апологию честного сомнения и кенотическую мысль о Боге, который должен пострадать. Переводы ставят перед христианским читателем другую задачу. «Каин» без всякого смягчения собирает классические возражения романтизма против библейской веры, а Дюма рисует Церковь фоном лицемерия, инструментом власти или предметом торга. Живая вера в его пьесах остаётся частным чувством жертв, без церковного и сакраментального измерения, а фаталистическая развязка «Нельской башни» подменяет Промысл трагическим роком. Комментарий нигде этих напряжений не оттеняет. Читатель из евангельской общины должен сделать эту работу сам, и книга даёт для неё богатый, хотя и неупорядоченный материал. В итоге «Неопубликованные и забытые произведения» — добросовестный и нужный архивный труд, который возвращает истории русской литературы большой массив текстов и заставляет пересмотреть привычный образ поэта. Богословски вдумчивому читателю он предлагает не готовые ответы, а свидетельство о том, как русский поэт середины XIX века молился, славословил, каялся и переводил чужие голоса богоборчества, не всегда умея отличить Евангелие от государственного гимна, но иногда находя для евангельской истины слова точные и сильные.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!