Поиск
Настройки
Тема

Беневич - Краткая история промысла - Smaragdos Philocalias

Григорий Беневич - Краткая история промысла от Платона до Максима Исповедника
Это обзор книги «Беневич - Краткая история промысла - Smaragdos Philocalias» Перейти к книге

Книга Григория Иосифовича Беневича «Краткая история „промысла“ от Платона до Максима Исповедника», вышедшая в 2013 году в Санкт-Петербурге в издательстве Русской христианской гуманитарной академии как одиннадцатый том серии «Византийская философия», принадлежит к тому направлению отечественной науки, которое в последние два десятилетия заново открыло для русского читателя византийскую мысль как самостоятельную философскую традицию, а не только как свод догматических определений. Автор известен прежде всего как исследователь и переводчик преподобного Максима Исповедника, участник подготовки русских изданий его трудов и «Антологии восточно-христианской богословской мысли», и это обстоятельство определяет всю оптику книги: перед нами не учебник по догматике и не популярный очерк, а историко-философская монография, у которой есть ясная цель. Эта цель — показать учение Максима о Промысле во всём объёме античного и христианского контекста, из которого оно выросло. Исходная мысль автора проста и вместе с тем смела. Понятие промысла, по Беневичу, есть та точка, где языческая философия и христианское откровение говорят на одном языке, и потому именно здесь лучше всего видно, в чём они действительно сходятся и где расходятся. Опираясь на слова Иустина о философах, рассуждающих о единовластии Бога и Его промысле, и на мысль Климента о том, что философия дана эллинам по промыслу, автор формулирует исходный тезис книги: «Таким образом, наличие учения о промысле оказывается общим знаменателем позднеантичной философии (по крайней мере, некоторых ее важнейших школ) и библейского откровения».

Богословский вызов, на который отвечает книга, состоит в двух упрощениях, против которых автор открыто полемизирует во введении. Первое — школьное: учение о промысле повторяется в той форме, в какой оно изложено в классической догматике архиепископа Макария (Булгакова), без внимания к тому, как и в каком споре это учение складывалось. Второе — апологетическое: принято считать, будто христиане просто «отвергли фатум» язычников, и на этом история заканчивается. Беневич показывает, что дело обстояло иначе: христианская мысль не отбросила, а переработала унаследованную проблематику, и итогом этой переработки стала у Максима пара «Промысл и Суд», занявшая, по гипотезе автора, место языческой пары «промысл и фатум». Отсюда и метод. Из двенадцати классических вопросов о промысле (существует ли он, распространяется ли на единичное, как сочетается со свободой, со злом, с предведением и так далее) автор выбирает осью исследования соотношение промысла и фатума, а затем прослеживает его генеалогически, от Платона через стоиков, средних платоников, Филона, апологетов, Оригена и неоплатоников к Немесию, Евагрию, Ареопагиту и Максиму. Каждое учение он раскладывает на источники и сравнивает с ближайшими параллелями, тщательно различая «влияние», «параллель» и «общий фон». Горизонт сознательно ограничен грекоязычными авторами, а Священное Писание, как оговорено в одной из ранних сносок, специального раздела не получает: слово πρόνοια в Септуагинте встречается редко (Прем. 14:3; 17:2; книги Маккавейские), а в Новом Завете в значении Божия промысла, по замечанию автора, «не является сколь-либо заметным», что для него лишь усиливает интерес к тому, какую роль это понятие сыграло в христианской мысли благодаря диалогу с философией. К этой оговорке нам ещё придётся вернуться.

Первая глава, посвящённая истории учения от Платона до позднего неоплатонизма, начинается с предыстории: у Диогена Аполлонийского и у Сократа в изложении Ксенофонта уже видны два аспекта промысла, устроение мира и участие божества в жизни людей. Решающим текстом автор считает десятую книгу «Законов», где Платон различает три вида нечестия: неверие в богов, неверие в их промысл и веру в то, что богов можно подкупить жертвами. Им соответствуют три положения о бытии богов, о промысле и о справедливом суде, и Беневич подчёркивает, что эти положения есть и в Библии. В «Тимее» мир рождается по промыслу, но рядом с ним действуют Необходимость и Мойры, а неразумную часть человека творят младшие боги, откуда вырастут позднейшие учения о нескольких промыслах. Миф об Эре рационализирует архаический жребий формулой о вине избирающего при невиновности бога, а Аристотель, напротив, лишает Перводвигатель всякого отеческого попечения. Проблемой в собственном смысле промысл становится у стоиков, где логос, бог, природа, промысл и фатум почти отождествлены и имманентны миру. Беневич решительно защищает стоиков от обвинения в грубом фатализме: этимология εἱμαρμένη указывает на сцепление причин, а не на слепой рок, различие основных и вспомогательных причин и учение о «согласии» оставляют место выбору, а Эпиктет, вопреки Морескини, учил о промысле личном. В стоической этике, где мудрец принимает судьбу как благой промысл, автор видит зародыш будущего созерцания логосов промысла у Евагрия и Максима. Примечательна и сноска о том, что эпикурейское отрицание промысла, высмеянное другими школами и особенно христианами, имеет непреходящий смысл, поскольку охраняет бесстрастие Бога.

Средний платонизм вводит то различение, которое станет сердцевиной всей последующей истории. Бог здесь выше Своего промысла, промысл отделён от материи, а ради теодицеи вводится низший фатум, чтобы Бог не оказался виновником чьей-либо порочности. У Пс.-Плутарха фатум как сущность есть Мировая Душа, а как действие — нерушимый закон; промыслов три: первого Бога, младших богов и даймонов. Ключевое понятие этой школы — «условный фатум»: поступок свободен, но его последствия неизбежны, как в случаях Париса и Лая. Средние платоники, по выражению Бобциен, разрубили стоическую цепь причин в момент выбора, но тем самым получили задачу, которую унаследуют и христиане: как совместить всеобщий благой промысел со злыми делами. Филон Александрийский закладывает основы будущего апофатизма, мыслит мир сотворённым, а Бога пекущимся о нём как отец, отвергает астрологический фатализм и вводит идею промысла, ведущего историю к цели; избранность у него основана на предвидимых добродетелях, а не на произвольной благодати. Гностические течения и «Халдейские оракулы» связывают фатум с материальным миром, из которого надлежит «выйти», а Александр Афродисийский покупает полноту человеческой свободы, понятой как возможность поступить иначе при тех же причинах, ценой отказа от промысла о единичном: заботиться о мышах и муравьях, по его мнению, недостойно Бога. Итог этого раздела трезв: ни одну языческую модель христиане целиком не приняли.

Раннехристианская часть главы показывает, что христиане утверждали промысл о каждом человеке с особой силой: Иустин возражает философам, у которых Бог заботится лишь о родах, а не об отдельном человеке. Однако слово «фатум» у апологетов ещё не обязательно звучит враждебно: Иустин допускает речь о неотвратимой судьбе в смысле воздаяния, а Минуций Феликс понимает fatum как определение Божие по предведению заслуг. Татиан видит в звёздном фатуме внушение демонов, Афинагор связывает промысл с воскресением и Судом, а Ириней против гностиков утверждает единство Творца, Промыслителя и Судии, и эта триада станет ключевой для Максима. Климента Беневич считает главным христианизатором темы: его промысл христоцентричен, простирается и на язычников, а учение о синэргии святых с промыслом и о гностике как друге Божием, соединённом с промыслом добровольно, а не по природе, станет одним из самых плодотворных вкладов в традицию. Вершина раннехристианского раздела — Ориген. Отталкиваясь от Быт. 1:14, он отвергает астрологический детерминизм как упраздняющий добродетель, суд и молитву и учит, что звёзды суть знамения, а не причины. Здесь автор приводит знаменитую формулу Оригена о предведении: «не так что если узнано, то происходит, но если надлежало произойти, то было узнано». Предведение не принуждает, а предопределение исходит из предведения наших поступков и склонностей воли; поэтому и молитва осмысленна, ведь наше расположение уже включено в Божие предведение. В третьей книге «О началах» Ориген различает способность воления, данную Богом, и её употребление, зависящее от нас, и развивает учение о педагогических оставлениях Божиих, которые затем пройдут через всю аскетическую традицию.

Раздел о неоплатонизме показывает, что именно здесь фатум сохраняется как реальность, от которой нужно освободиться. У Плотина звёзды формируют страстную душу, тогда как высшая душа не нисходит; свобода есть внутренняя свобода ума мыслить благо; промысл есть бытие мира согласно Уму, распределяемое соразмерно, и зло неустранимо, поскольку нужно целому, а значит, преображения мира у Плотина нет. Ямвлих, у которого душа нисходит всецело, делает промысл и фатум функциональными понятиями: один и тот же закон спасителен для покорных и тягостен для противящихся, а цель состоит в правильном исполнении фатума через теургию. Особое значение имеет Гиерокл, известный по пересказу Фотия: у него фатум этичен, это праведное действие божества по отношению к преступникам, суд, следующий за предшествующим благим промыслом. Беневич отмечает сходство с учением Златоуста о двух волях Божиих, предшествующей и последующей, но объясняет его общим фоном, а не прямым влиянием. Прокл, создавший, по оценке автора, самое ясное и полное неоплатоническое учение о промысле, возводит промысл к Благу и генадам, толкуя πρό-νοια как энергию прежде ума, понимает фатум как одухотворённую природу и при этом понижает Дику ниже фатума; Воплощение для него немыслимо. Глава завершается беглым обзором Аммония, Боэция, сохраняющего фатум как временное развёртывание промысла, и Симпликия, свидетельствующего о всеобщей вере в роковое вращение небес.

Вторая глава открывается вводным обзором христианской полемики против фатума у Евсевия, Василия Великого, Григория Богослова, Диодора, Григория Нисского и Златоуста. По наблюдению автора, христиане, свободные от мифа о мойре, разорвали связь между космосом и человеком не только в этическом и духовном измерении, как платоники, но и в физическом. Однако тем острее встали вопросы о том, что делать с не зависящим от нас и как вершится суд без фатума-Дики. Первым ответом стал Немесий Эмесский, чей трактат «О природе человека» автор называет самым философским христианским текстом на эту тему. Немесий отвергает астрологический и стоический фатум и, главное, условный фатум средних платоников, потому что действия промысла не происходят по необходимости, иначе Сам Бог был бы подчинён Своему закону. Его пример с плаванием, в котором молиться нужно до конца пути, Беневич связывает с Прем. 14:3, с покаянием разбойника и падением Иуды: пока человек жив, ничто не предрешено окончательно. Слово «фатум» Немесий допускает лишь как обозначение границ природ, которые Творец превосходит в чудесах. Его определение промысла как воли Божией, посредством которой всё существующее получает подобающее устроение, дословно повторят Максим и Дамаскин. Беневич спорит с Шарплесом и французскими издателями, упрекающими Немесия в «пелагианстве», и показывает, что природа у Немесия сама есть часть промысла, поэтому согласное с природой действие ума косвенно промыслительно. Но он признаёт, что момент выбора между добродетелью и пороком Немесий целиком относит к самовластию, а о благодати и о предании самовластия Богу речи у него нет.

Евагрий Понтийский в изложении автора восполняет то, чего недостаёт Немесию: у него промысл впервые явно входит во внутреннюю духовную жизнь. Промысл действует через иерархию ангелов и наставников, вершина которой — Христос, а гностик созерцает логосы промысла и суда как книгу творения. Здесь развито учение о промыслительном оставлении, ведущем к смирению. Однако суд у Евагрия вписан в оригенистскую схему: это распределение тел и миров по состоянию падших умов, так что Бог становится Судией лишь в ответ на падение. Беневич просит читателя запомнить это, потому что у Максима будет иначе. Ареопагит, глубоко зависящий от Плотина и Прокла, вовсе не пользуется понятием фатума, и автор видит в этом сознательное проведение водораздела между христианской и языческой мыслью. Промысл здесь отождествлён с Божественностью, с исхождением Бога вовне, и с этого места автор пишет «Промысл» с прописной буквы. Дары подаются по мере вместимости тварей, и избранничество Израиля оказывается следствием меры причастности Промыслу, а не изначальной привилегией. Учение о зле следует трактату Прокла, но с решающим отличием: зло у Ареопагита есть злоупотребление природными силами свободной твари и начинается в духовном мире, а не в материи и теле. Наконец, Ареопагит вводит в учение о Промысле христологию: Воплощение есть исполнение Промысла.

Центральная часть книги посвящена самому Максиму, и здесь Беневич пишет свои лучшие страницы. Учение Исповедника он описывает как творческий синтез Немесия, Евагрия и Ареопагита, возникший уже не в апологетике перед язычниками, а во внутрихристианской ситуации после осуждения оригенизма. От Немесия Максим взял определение промысла, доказательство его бытия и учение о промысле о единичном. В письме экзарху Георгию он различает не зависящее от нас, которое целиком в руке Промысла, и зависящее от нас, которое есть плод взаимодействия Промысла и нашей воли. Это взаимодействие, подчёркивает автор, не сводится к «банально понимаемой синэргии». С одной стороны, жизнь по логосу собственной природы и есть жизнь по Промыслу; с другой стороны, после грехопадения страстность даёт диаволу власть над произволением, и наш выбор нередко оказывается его выбором. Поэтому устойчивость во благе возможна лишь через вольное уступание самовластия Богу без его утраты, и образцом такого уступания служит Гефсиманское моление. Сюда же относятся формула о действии Бога по благоволению, по домостроительству и по попущению, а также учение о четырёх родах оставлений, которые все спасительны и исполнены Божией благости и мудрости. В логологии Максима каждый логос пребывает в Боге, но членом Тела Христова становится лишь тот, кто движется согласно своему логосу; тем самым, отмечает автор, отвергается оригенистское всеобщее автоматическое спасение. Космологическое и христологическое измерения Промысла соединены в образе Креста, где горизонталь означает промысл обо всём, а вертикаль — Воплощение как предел и цель Промысла и возглавление всего во Христе (Еф. 1:10).

Следующий раздел, о Промысле и Суде, содержит главный тезис книги. Максим мыслит Бога в триаде Творца, Промыслителя и Судии, восходящей к Иринею и Платону и вошедшей в богослужебное Предание. По учению о пяти способах естественного созерцания (amb. 10/19), Бог как Творец познаётся из сущности тварей, как Промыслитель — из их движения согласно логосам, как Судия — из различия между ними. Суд здесь прежде всего не кара и не воспитание, а установление пределов и различий, сохраняющих каждому его чин; Беневич возводит это понимание к ареопагитским именам «Справедливость» и «Спасение» и полемизирует с Тунбергом, слишком резко разводящим космологический и моральный аспекты. Применительно к разумным тварям онтологическое и моральное неразделимы: Суд совершается в течение всей жизни, а суды Божии надвременны и основаны на предведении. Отсюда формулировка, ради которой, в сущности, написана книга: Максим не просто отказывается от понятия фатума, как большинство христианских философов, но, синтезируя Евагрия, Немесия и Ареопагита, «христианизирует „фатум“, поднимает его до суверенного Суда Божия». В отличие от Евагрия, у которого суд зависит от докорпорального выбора умов, у Максима Суд исходит прямо от Бога, равноизначален Промыслу и, по замечанию о. Мелхиседека (Тёрёнена), существовал бы и без грехопадения. Из этого вытекает и практическая этика: скорби посылаются для исправления, поэтому нельзя ни винить обидчиков, ни осуждать страждущих; Суд передан Сыну, поскольку Он стал человеком, и судить подобает лишь самого себя.

Раздел о предведении и предопределении построен на разборе «Диспута в Визии» 656 года, беседы Максима с епископом Феодосием. На вопрос, как он живёт, исповедник отвечает, что живёт так, как Бог прежде всех веков предопределил о нём Своё промыслительное решение, и затем, ссылаясь на Рим. 8:29, поясняет: «Предведение [касается] зависящих от нас мыслей и слов и дел, а предопределение касается независящих от нас событий». Беневич видит здесь оригинальный ход: апостольский текст отнесён не к предопределению ко спасению, как у Оригена и в позднейшей западной истории, а к внешним обстоятельствам жизни. Последующие «искушения» Феодосия, предлагающего Максиму считать свои страдания мученичеством за добродетель или испытанием праведника, исповедник отводит смиренной молитвой о том, чтобы скорбь стала воздаянием за его грехи. Максим предстаёт здесь как живой философ, который принимает не зависящие от нас обстоятельства не как гнёт фатума, от которого следует освободиться, а как спасительное устроение Божие; в письме 658 года он просит лишь о том, чтобы исполнилось определённое о нём прежде всякого века.

Третья глава, которую автор сам называет собранием наблюдений, прослеживает судьбу учения после Максима. Иоанн Дамаскин почитал Максима и разделял его мысль о том, что Бог, предвидев всё, предопределил не зависящее от нас в соответствии с зависящим от нас, и даже называл предопределение судом. Но в целом он ближе к Немесию и, главное, принимает учение о двух волях Божиих, предшествующей и последующей, известное у Златоуста и у язычника Гиерокла и позднее воспринятое Фомой Аквинским и Геннадием Схоларием. Это, по Беневичу, учение теодицеи, где Суд мыслится лишь как моральный ответ на падение, тогда как у Максима он онтологичен и равноизначален Промыслу. Вывод автора суров: поскольку Дамаскин стал самым популярным систематизатором православного учения, эти аспекты мысли Максима «на многие века оказались вне основного русла православного богословия». Далее речь идёт о «прокловском ренессансе» XI–XII веков: о Пселле, о «Трёх трактатах о промысле и зле» Исаака Севастократора, заменившего фатум на «природную необходимость» и широко использовавшего логологию Максима, но не усвоившего его главного достижения; об астрологии при дворе Мануила Комнина и о Михаиле Глике, опровергшем императора; о Николае Мефонском, о паламитах с их учением о нетварности Промысла и о Плифоне, вернувшемся к стоическому детерминизму.

В выводах автор отказывается от удобной формулы о том, что истина лежит посередине между теми, кто ищет общее у христиан и неоплатоников, и апологетами, подчёркивающими различия. Платон заложил основу всей проблематики, христианская полемика с фатумом понятна лишь на фоне библейского учения о судах Божиих, а сама христианская мысль не однородна: в концептуальном осмыслении, но не в основах веры, Златоуст и Дамаскин порой ближе к Гиероклу, чем к Максиму. Достижения Максима автор видит в онтодинамическом понимании Промысла и Суда, в преодолении теодицеи как главного двигателя мысли, в учении о принятии не зависящего от нас как спасительного и в соединении логосного измерения с библейско-историческим. Особенно ценна итоговая формула о различии свободы у язычников и христиан: если неоплатоники подчёркивают свободу духа от плоти и материи, то «христиане не в меньшей степени подчеркивают взаимную свободу в отношениях Бога и человека, без которой невозможна и настоящая любовь». Два приложения превращают монографию в небольшую хрестоматию. Первое содержит выполненный автором комментированный перевод трактата Пс.-Плутарха «О судьбе», где εἱμαρμένη передана как «судьба»: судьба как действие и как сущность, условный её характер, возможное, вероятное, зависящее от нас, случай и учение о трёх промыслах; комментарии постоянно соотносят текст с Немесием и Максимом. Второе даёт главы Немесия о промысле в выверенном и прокомментированном переводе Ф. С. Владимирского, с доводами от порядка космоса, от неповторимости человеческого облика, от всеобщей молитвы, с видами Божия попущения на примерах Иова, Креста, Павла и слепорождённого, и с новой защитой Немесия от обвинения в пелагианстве.

Для евангельского читателя, особенно арминианского, книга имеет неожиданную актуальность, хотя автор нигде не пользуется протестантскими категориями и было бы ошибкой их ему приписывать. Тема предведения и предопределения, ставшая со времён Дордрехтского синода разделительной линией внутри Реформации, у Беневича предстаёт в совершенно ином контексте: не в споре о благодати и избрании, а в споре с фатумом. И всё же материал книги говорит сам за себя. Сквозная линия, согласно которой предведение не есть причина, а предопределение следует за предведением, проходящая от Филона, Минуция Феликса и Оригена к Максиму и Дамаскину, показывает, что греческая патристика, в отличие от позднего Августина, не знала безусловного предопределения, независимого от предвидимого Богом свободного отклика человека. Различение предшествующей и последующей воли Божией у Златоуста и Дамаскина, через схоластику ставшее известным и самому Арминию, прямо касается вопроса о всеобщей спасительной воле Бога. Учение Немесия о том, что пока человек жив, исход его не предрешён, созвучно евангельскому призыву к покаянию. Вместе с тем Максим не укладывается ни в одну из западных схем. Он относит Рим. 8:29 не к вечному избранию ко спасению, а к обстоятельствам жизни; его синергия не есть сложение двух равноправных сил, а вольное уступание самовластия Богу; его Суд — не только окончательный приговор, но и онтологическое различение тварей. Арминианин найдёт здесь подтверждение того, что учение о реальной свободе человека перед Богом не изобретено в XVII веке, а коренится в древней церковной мысли, но и вызов: сам Беневич считает схему «двух воль», наиболее близкую арминианской, учением теодицеи, уступающим по глубине синтезу Максима.

Кому адресован этот труд? Прежде всего преподавателям и студентам богословских школ, изучающим патристику, историю догматики и историю философии: здесь в сжатой форме собрано то, что обычно рассеяно по десяткам специальных работ, а приложения дают первоисточники с комментарием. Для исследователей Максима Исповедника книга обязательна, поскольку предлагает самостоятельную и аргументированную интерпретацию его учения о Промысле и Суде. Пастырям книга полезна менее непосредственно, но вполне реально: учение об оставлениях и попущениях, о принятии скорбей без осуждения ближнего, о молитве, которая не есть магия и не противоречит предведению, о покаянии, открытом до последнего вздоха, даёт богатый материал для проповеди и душепопечения, особенно в разговоре о страдании. Наконец, вдумчивый мирянин, интересующийся вопросом, как вера в Промысл отличается от астрологического фатализма и бытового «так суждено», найдёт здесь основательный исторический ответ, хотя ему придётся преодолеть насыщенную терминологию и обилие греческих слов. Читателю без философской подготовки стоит начинать с выводов и раздела о Максиме, а затем возвращаться к первой главе.

Достоинства книги значительны. Прежде всего это ясная ось исследования, позволяющая на трёх сотнях страниц охватить почти тысячелетие мысли без потери нити: промысл, фатум, зависящее от нас и суд проходят через все главы, и читатель всё время понимает, зачем ему рассказывают о Ямвлихе или Александре Афродисийском. Тезис о том, что Суд у Максима в определённом смысле занял место языческого фатума, оригинален и плодотворен: он объясняет, почему христианская полемика с фатумом не сводилась к простому отрицанию, и подкреплён тщательным разбором текстов. Автор справедлив к оппонентам: стоики защищены от карикатуры фатализма, признана правда эпикурейской интуиции о бесстрастии Бога, неоплатонизм показан как серьёзная религиозная система, а не как фон для христианского триумфа. Ценна осторожность в вопросах влияния и готовность поправлять авторитетов, от Шарплеса и Тунберга до Деметракопулоса. Разбор «Диспута в Визии» соединяет богословие с биографией исповедника и показывает учение о Промысле как прожитое, а не только продуманное. Материал об оставлениях Божиих, собранный в обширной сноске от Оригена и Евагрия до Диадоха и «Сотниц о любви», сам по себе представляет маленькое исследование. Наконец, приложения делают книгу пригодной для учебной работы с первоисточниками.

Вместе с тем у книги есть и слабые стороны, которые евангельский читатель заметит особенно ясно. Самая существенная из них связана с местом Писания. Вывод о том, что понятие промысла в Новом Завете незаметно, сделан по лексеме πρόνοια, а не по существу дела: учение о попечении Отца, без воли Которого не упадёт и малая птица (Мф. 10:29–30), о Боге, Который всё содействует ко благу любящим Его (Рим. 8:28), о Творце, дающем всему жизнь и дыхание и определившем времена и пределы народов (Деян. 17:24–28), о Том, Кто совершает всё по изволению воли Своей (Еф. 1:11), присутствует в Новом Завете повсюду, хотя и без философского термина. Вынеся Писание за скобки, автор невольно создаёт впечатление, будто христианская доктрина промысла есть прежде всего плод диалога с философией, а не развёртывание библейского откровения в философских понятиях. Показательно и то, что опорные библейские тексты взяты из книги Премудрости и книг Маккавейских, которые протестанты не признают каноническими. Сам автор в выводах признаёт, что полемику христиан с фатумом можно понять лишь с учётом библейского учения о судах Божиих, но в основной части книги это учение остаётся в сносках.

Второй пробел — почти полное отсутствие латинской линии. Ограничение грекоязычными авторами методологически оправдано, однако для читателя, воспитанного на западных спорах о благодати и предопределении, картина остаётся неполной: Августин лишь упомянут, Боэций затронут бегло, а вопрос о предопределении ко спасению, ради которого протестант, скорее всего, и откроет книгу, обойдён. Это тем заметнее, что толкование Рим. 8:29 у Максима автор прямо противопоставляет позднейшей истории толкования этого текста, но саму эту историю не рассматривает и не обсуждает, как отнесение предопределения к внешним обстоятельствам сочетается с Рим. 8:30, где речь идёт о призвании, оправдании и прославлении. Кроме того, учение Максима о предопределении построено на очень узкой базе: одном диалоге, записанном не им самим, фразе из письма и немногих параллелях. Вывод о предвечно определённых обстоятельствах, которые надлежит принять, при недостаточном разъяснении может звучать почти фаталистически, и автор не показывает, как он соотносится с молитвой о перемене обстоятельств и с ответственностью гонителей.

Третий круг вопросов касается самого метода. Изложение откровенно телеологично: почти каждый раздел заканчивается указанием на то, что подхватит Максим, и возникает риск ретроспективно вычитывать Максима в его предшественниках. Центральный тезис о Суде, занявшем место фатума, сам автор осторожно оговаривает словами «в определённом смысле», но читатель легко может принять функциональную аналогию за генетическую связь. Кроме того, онтологическое понимание Суда как различения и сохранения пределов тварей, при всей его глубине, оттесняет на второй план то, что для библейского и в особенности евангельского сознания является главным: Суд как эсхатологическое событие, день, в который Бог будет праведно судить вселенную через предопределённого Им Мужа (Деян. 17:31). Беневич не отрицает этого измерения, но его книга почти не даёт ему места, и связь Промысла с историей спасения, устремлённой к Пришествию Христа, остаётся у него в тени космической литургии логосов. Приговор Дамаскину о том, что логология Максима на века выпала из русла православного богословия, звучит слишком обобщённо, тем более что сам автор указывает на Исаака Севастократора и паламитов, у которых она так или иначе продолжала жить.

Есть и вопросы богословской оценки. Евагрий изложен почти нейтрально, хотя его учение о предсуществовании умов, об аде без окончательной оставленности и о неуничтожимых семенах добродетели даже у бесов было осуждено вместе с оригенизмом в VI веке, и об этом автор говорит лишь в общей форме. Немесий именуется святым, но его учение о сотворении всех душ изначально, которое сам автор называет чертой платонизма или оригенизма, оценки не получает. Тезисы о том, что христиане «порвали» космическую причинность и что христианское понимание законов природы стало основой науки, остаются скорее апологетическими обобщениями, чем выводами исследования, и автор сам признаёт, что у Немесия речь не идёт о законах природы в современном смысле. Спорно и утверждение, что большинство языческих философов верили в Единого Бога, особенно применительно к Проклу с его богами-генадами. Наконец, книга тяжела для чтения: самые интересные суждения вынесены в обширные сноски, есть повторы, сбои в нумерации разделов оглавления и отдельные фактические неточности, например годы жизни Алексея I Комнина поданы так, что их легко принять за годы правления. Многие темы, от полемики с астрологией в IV–V веках до Николая Мефонского и Плифона, заявлены и оставлены будущим исследователям, что честно, но делает третью главу скорее программой, чем исследованием.

Все эти замечания не умаляют главного. Беневич написал редкую для русской литературы книгу, в которой история понятия становится историей богословской мысли, а учение о Промысле предстаёт не застывшей формулой учебника, а живым ответом Церкви на вопросы, которые античный мир задавал о судьбе, свободе, зле и суде. Для евангельского читателя она особенно полезна тем, что выводит знакомый спор о предведении и предопределении за пределы западной истории и показывает, что ранняя греческая традиция мыслила Божие предопределение в неразрывной связи с предведением свободного человеческого ответа, а сам Промысл — как заботу Бога о спасении каждого. Читать её следует с открытой Библией, восполняя то, что автор вынес за скобки, и с памятью о том, что византийские ответы на древние вопросы не совпадают ни с кальвинистскими, ни с арминианскими формулами. Но именно в этом несовпадении и заключается её ценность: она заставляет заново продумать, что значит исповедовать Бога Творцом, Промыслителем и Судией, Который действует не по слепой необходимости, а по любви, оставляющей человеку подлинную свободу.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!