Беннет - Религия Бирмы

Сборник, выпущенный в 2018 году московским издательством «Касталия» под заглавием «Религия Бирмы. Мудрость ариев», возвращает русскому читателю фигуру почти забытую, но по-своему ключевую для истории встречи Запада с буддизмом. Алан Беннет (1872–1923), принявший в монашестве имя Ананда Меттейя, был одним из первых европейцев, ставших полноправными буддийскими монахами: послушничество он принял в бирманском Акьябе в декабре 1901 года, а высшее посвящение, упасампаду, в мае 1902 года. До этого лондонский химик-аналитик прошёл характерный для поздневикторианской интеллигенции путь: католическое воспитание, утрата веры, увлечение йогой и «Светом Азии» Эдвина Арнольда, вступление в Герметический орден Золотой Зари, где он носил девиз Iehi Aour («Да будет свет») и стал наставником молодого Алистера Кроули, называвшего его «Белым Рыцарем». В 1908 году Беннет возглавил первую буддийскую миссию в Англию, а последние годы прожил в бедности и болезни, редактируя журнал Буддийского общества. Том объединяет две его прижизненные книги: сборник бирманских лекций и статей «Религия Бирмы» (Мадрас, 1929, по более ранним публикациям) и лондонские лекции 1917–1918 годов, изданные в 1923 году как «Мудрость ариев». Предваряет их обширный биографический и аналитический очерк британской исследовательницы Элизабет Харрис. Для евангельского читателя это издание интересно не как духовное чтение, а как документ эпохи и вызов, на который христианская мысль должна отвечать спокойно и по существу.

Чтобы понять, какую задачу ставил перед собой Беннет, нужно увидеть исходный пункт всей его мысли, и Харрис указывает его точно. По свидетельству Кроули, мать воспитала Алана «в строгом католическом духе», но он отошёл от христианства, потому что оно казалось несовместимым с наукой и потому, что он не мог примирить концепцию Бога любви с повсеместным страданием. Дарвинизм, личная мучительная болезнь (всю жизнь Беннет страдал тяжёлой астмой и, по назначению врачей, зависел от опиатов) и созерцание природы как поля битвы сложились в радикальную теодицею навыворот. Харрис приводит его слова из журнала «Буддизм»: «Будь у него вера в Бога — в какое-то великое Существо, сотворившее Вселенную, — он больше не мог бы её удержать; ибо теперь он ясно видит, что всякое существо, которое могло бы сотворить Вселенную со всей её бессмысленной битвой, со всем этим заслуживающим сожаления скопищем боли, совмещённой с жизнью, — это, несомненно, Демон, а не Бог». Отсюда и проблема, которую Беннет пытается решить: как сохранить религиозное благоговение, сострадание и надежду на освобождение, отказавшись от личного Творца. Метод его аргументации последовательно двойной. С одной стороны, он строит сциентистскую апологетику: буддизм объявляется единственной религией, совместимой с законом причинности, эволюцией и физикой, а Будда сравнивается с Ньютоном, совершившим в духовной сфере то, что тот совершил в механике. С другой стороны, он пользуется позитивистской схемой возрастов человечества, где вера соответствует детству, сомнение и исследование отрочеству, а сострадательная мудрость зрелости; теизм при этом неизменно оказывается на «детской» ступени, а буддизм на вершине.

Читатель должен знать и о той рамке, в которую русское издание помещает тексты Беннета. «Касталия» специализируется на эзотерической и оккультной литературе, и это заметно с первых страниц. Аннотация представляет Беннета прежде всего как учителя Кроули и члена Золотой Зари; книгу открывают стихотворение самого Беннета «Напутствие» и сонет Кроули, обращённый к нему, оба в переводе, подписанном орденским именем Fr. Nyarlathotep Otis, который выступает и редактором переводов. В сносках встречаются ссылки на телемитские сайты, а в редакционном комментарии к монашескому имени Меттейя Майтрейя назван буддийским аналогом Мессии и этимологически сближен с солнечным богом Митрой. Парадокс в том, что сам Беннет после пострига решительно отверг магию как ложный путь, и Харрис подчёркивает, что на Цейлоне «Тхеравада-буддизм одержал победу». Издание, таким образом, вписывает монаха-аскета обратно в тот оккультный контекст, из которого он сознательно вышел.

Очерк Элизабет Харрис, помещённый «вместо предисловия», заслуживает отдельного внимания, поскольку это, пожалуй, наиболее ценная в научном отношении часть тома. Автор — методистка, секретарь по межрелигиозным отношениям Методистской церкви, доктор буддологии Университета Келании, и пишет она с нескрываемой симпатией к герою, вплоть до признания «Алан Беннет был святым человеком», но без апологетических умолчаний. Первая глава прослеживает жизнь Беннета: поиск истины в Лондоне, пребывание на Цейлоне, где он изучал пали и практиковал йогу, постриг в Бирме, основание в Рангуне общества «Буддасасана Самагама» и журнала «Буддизм», миссию в Англию 1908 года и годы кризиса. Харрис трезво называет причины неудачи миссии: строгость устава, насмешки на улицах, чтение проповедей по бумажке, болезни. В 1914 году Беннет снял монашеские одежды, в годы войны читал лекции в доме Клиффорда Бакса и умер в 1923 году. Харрис полагает, что его похоронили без надгробия отчасти потому, что Буддийское общество хотело отмежеваться от его оккультного прошлого. Она отмечает и важную деталь: Беннет признавал некую силу, устремлённую к добру, и некоторым западным буддистам это могло показаться возвратом к отвергнутому теизму.

Вторая глава очерка рисует фон, на котором Беннет выступал: британское восприятие буддизма в XIX веке. Харрис показывает, как от путаных первых сведений английская наука пришла к трудам Чайлдерса, Рис-Дэвидса и Макса Мюллера, а общественное мнение разделилось на два лагеря. Отрицательные оценки шли прежде всего от христианских миссионеров, обвинявших буддизм в атеизме, пессимизме, нигилизме, иррациональности и эгоистической этике «создания заслуг». Среди цитируемых авторов есть и баптистский миссионер Лэпхем, назвавший буддизм «обширной системой отрицаний». Положительную линию представляли Филдинг-Холл, теософы и прежде всего Эдвин Арнольд, чей «Свет Азии» (1879) представил буддизм путём преодоления страдания и союзником науки, а нирвану положительным состоянием. Беннет унаследовал эти акценты, хотя против теософского учения об эволюционирующей душе выступал открыто. Глава поучительна: миссионерская полемика XIX века нередко была столь же карикатурной, как та, которую Беннет обратит против христианства.

Третья глава систематизирует взгляды Беннета под рубриками «Страдающий мир», «Будда», «Путь», «Нирвана» и «Нравственность и медитация». Будда для него не просто мудрец, как для рационалистов-учёных, а существо выше людей и богов, «очаг духовной силы», чьё состояние подготовлено жертвами бесчисленных прошлых жизней; при этом молиться ему нельзя, и зрелая преданность, по Беннету, отличается от веры, которую он определяет как слепую и основанную лишь на надежде и желании. Этика выводится из формулы «Вся Жизнь — Единое Целое»: кто убивает другого, убивает самого себя. Харрис здесь проявляет научную честность, замечая, что понятие «единой жизни» не имеет концептуального аналога в оригинальной Дхарме и, вероятно, привнесено западной мыслью. Нирвана для Беннета не растворение капли в океане, как у Арнольда, а одновременно «жизнь, облагороженная самопознанием», достижимая уже здесь, и невыразимое Бытие, которое нельзя назвать ни жизнью, ни смертью. Сердце Пути он видит не в состояниях погружения, а в забвении себя ради всего сущего.

Четвёртая глава представляет Беннета как социального критика: противника войны, империализма, пьянства и торговли оружием, обличителя капитализма, который производит бесполезные вещи ценой детского труда. В статье о «новой цивилизации» он связывал жестокость Запада с наследием христианства, преследовавшего знание. До 1914 года его надежды были почти эсхатологически сциентистскими; мировая война их разрушила, и в 1918 году он делает ставку уже не на прогресс, а на живую веру Бирмы. Размышляя об актуальности Беннета, Харрис находит у него созвучия экологической мысли, но признаёт, что некоторые его категории не вытекают из текстовой традиции. За очерком следует краткое «Предисловие английского издателя», ценное тем, что сам издатель предвидит главный упрёк, который можно сделать Беннету: «Любой человек волен создавать систему, которая кажется ему идеальной, сочетая древние идеи с современными. Неприемлемо лишь создавать комбинированную систему и давать ей древнее имя». Он признаёт, что автор применяет термин «буддизм» именно так, но спрашивает, не нуждается ли Запад как раз в таком смешении, и с примечательной осторожностью оставляет открытым вопрос о более глубоких потребностях, которых не удовлетворяет ни одна из созданных систем.

Первая книга, «Религия Бирмы», открывается одноимённым очерком из четырёх разделов. В разделе о происхождении буддизма Беннет утверждает первенство Тхеравады как исходной ортодоксии, сравнивая знакомство Запада с буддизмом через северные школы с изучением христианства не по Новому Завету, а по средневековым житиям, и доказывает подлинность палийского канона надписями Ашоки. Здесь же появляется расово-климатическая теория, которая затем станет стержнем второй книги: тёплая долина Ганга дала индийским ариям досуг для духовного исследования, тогда как Европа пошла путём материального прогресса. Буддизм определяется как религия без Бога, аналог науки, дающий не веру, а обоснованную надежду; три Прибежища сравниваются с крещением, а Будда, Дхарма и Сангха названы своего рода троицей. Раздел о Будде пересказывает жизнь Сиддхартхи по Арнольду с важным богословским ходом: аскеза приводит Сиддхартху к Брахману, абсолютному «Я», но и верховная личность Творца, по Беннету, есть рабство желанию, так что путь лежит не через высшее «Я», а через самоотречение. Раздел о Дхарме строится вокруг строфы Дхаммапады об избегании зла, творении добра и очищении ума; Беннет называет буддизм коперниканским переворотом в религии, освободившим её от вращения вокруг бессмертной души и Бога, характеризует его как «гнозис», а не агностицизм, и уподобляет карму гравитации, которая исполняет в нём роль Божества, итожа: «мы — это наша карма». Раздел о Сангхе живо описывает бирманское монашество и настаивает, что монах не священник и не посредник, ибо никакие обряды не меняют кармы.

Следующий текст, «Трилакшана», посвящён трём характеристикам бытия: непостоянству, страданию и бессущностности. Беннет предсказывает здесь, что наука уничтожит все религии, кроме буддизма, за какие-нибудь пару столетий. Непостоянство иллюстрируется Коперником, Кеплером и Ньютоном, будто бы побеждавшими церковную псевдонауку. Страдание выводится из раздражимости амёбы и дарвиновской природы, которая есть «скотобойня», не знающая сострадания. Именно здесь находится, пожалуй, самый острый для христианского читателя пассаж книги, где Беннет объявляет учение о воплотившемся Боге, искупающем грехи, перевёрнутым отражением биологического факта: «не божество воплощается в живое существо — в нас или в кого-то ещё, — берёт на себя наши грехи и принимает наше наказание, а самые низменные формы жизни, согласно безжалостным законам природы, всегда приносятся в жертву на благо высших, более развитых». Учение о бессущностности раскрывается образом океана и волн, а пищевая цепь, увиденная в свете понимания, неожиданно предстаёт как «сговор любви», бесконечное самопожертвование, ради которого следует жить для Единого Целого.

Очерк «Правильное понимание» различает три уровня правильного воззрения: интеллектуальное принятие Четырёх благородных истин, вступление в Поток и архатство, причём восьмеричный путь понимается не как лестница, а как совокупность составляющих одной дороги. Беннет разбирает три первые оковы: веру в постоянную личность, сомнение и веру в действенность обрядов и молитв. Две ложные теории, которые он опровергает, это теория личности, ведущая от анимизма к монотеизму и к мистическому отождествлению своего «Я» с Творцом, и теория радости бытия, проецирующая детскую эйфорию на Бога, который сказал о творении, что это хорошо. Их ложность будто бы доказывается плодами, от инквизиции до милитаризма. Третьей крайностью оказывается материалистический пессимизм, и буддизм занимает между ними Срединный путь. Завершает первую половину сборника «Тренировка Разума», текст подчёркнуто практический. Беннет развивает здесь метафору паровой машины, где сосредоточение подобно энергии пара, а нравственные изъяны подобны утечке, и именно в этом контексте он сопоставляет умы Христа и Будды как две силы одного порядка, из которых первая будто бы привела к мученической смерти миллионов и разрушению государств, а вторая умножила сострадание трети человечества. Далее идут конкретные указания: постоянство времени и места, притча о телёнке у колышка, медитация любящей доброты от друзей к врагам, метод вспоминания прошлых жизней путём мысленного движения назад за пределы рождения, внимательность к телу как массе распадающихся соединений.

Вторая половина «Религии Бирмы» составлена из лекций, прочитанных бирманской аудитории. Очерк «Элемент чудесного в буддизме» объясняет чудеса психологически, через гипноз, внушение и подсознание, и проводит тезис, что главная ошибка древности состояла в убеждении, будто чудо доказывает истинность учения. Беннет с поразительной для полемиста точностью указывает на центр христианской веры: «Даже современные христиане, полагаем, согласятся, что если самое важное чудо — воскресения их основателя — не произошло как исторический факт, то христианское учение теряет право быть воплощением истины». Буддизм же, признавая психические силы, считает их ловушкой, и рассказ о том, как Будда победил аскетов-огнепоклонников чудесами, а затем объявил подлинным чудом лишь силу Истины, меняющей сердца, должен подтвердить этот тезис. Лекция «Правило внутреннего царства» призывает бирманцев тратить меньше на пагоды и больше на книги и миссию на Западе, ибо истинное почитание Будды есть следование Учению.

Лекция «Преданность в буддизме» является сравнительно-религиоведческим центром первой книги. Беннет задаётся вопросом, почему в нетеистической Тхераваде преданность Будде не уступает пылкости теистических религий, и отвечает своей схемой возрастов: вера есть младенческая стадия, принятие на авторитет, тогда как буддизм, единственный, является детищем не «эпохи веры», но «эпохи взаимопонимания» и на вопрос «почему?» отвечает «благородным молчанием». Он различает низшую преданность, слепое упование на помогающую Личность, которое может дать небесное перерождение, но не выводит на Путь, и высшую, зрелую любовь к Идеалу, рождённую пониманием и благоговением перед самопожертвованием Будды. Очерк «Самосовершенствование в буддизме» ищет срединный путь в вопросе о свободе воли, объявляет корнем зла неведение, а главным заблуждением мысль о «я», описывает успокоение ума и прозрение, предостерегает, что сосредоточение без нравственной подготовки ведёт к мании величия, вплоть до того, чтобы вообразить себя Богом, и предлагает практические средства против гнева, среди которых притча о пустой лодке, на которую никто не сердится. Последняя лекция, «Карма», обращена к бирманским студентам и бичует национальный фатализм: карма, по Беннету, не слепой рок и не повод для астрологии и бездействия, а нравственный закон сохранения энергии, знание которого даёт власть над собственной судьбой. Сборник завершается коротким приложением «Буддовость как ранг», где Беннет объясняет, что «Будда» есть не личность, а ранг, и честно признаёт, что Христос в Евангелиях нигде не говорит о других «христах», кроме Себя, тогда как Будда называет себя Татхагатой, то есть «Так-Приходящий», идущий по следам предшественников. Тут же он сам формулирует апорию, которую не разрешает: каким образом Будда может быть Прибежищем, если личность иллюзорна.

Вторая книга, «Мудрость ариев», написана в иной обстановке и для иной аудитории. Это лекции, прочитанные в Лондоне в разгар мировой войны перед образованными людьми, уставшими от агностицизма, но, по выражению автора, не способными в силу своей культуры принять христианство. Введение выдвигает три тезиса: только буддизм удовлетворяет религиозные потребности Запада, только он излечивает индивидуализм, и без этого западная цивилизация погибнет, как погиб Рим. Теизм изображён как вера в произвольную волю Существа, распоряжающегося дождями и эпидемиями, которую наука заменила господством закона. Аргумент от природного зла здесь доведён до натуралистической выразительности рассказом о косатке, терзающей кашалота: такую схему не мог задумать милосердный Творец, и буддизм возлагает вину не на Бога, а на Желание. Цивилизация уподоблена организму, где рак оказывается «большевистским индивидуализмом» клеток. Среди признаков упадка, роднящих Европу с поздним Римом, Беннет называет классовую вражду, требования женщин об избирательном праве, спиритизм и ницшеанство, а надежду видит в ментальной мутации человечества, доказательством которой служит, по его словам, отвращение образованных людей к притче о богаче и Лазаре.

Первая лекция, об источнике учения Будды, открывается автобиографическим рассказом о мистическом переживании единства под звёздным небом, которое Беннет описывает литургическими словами «Domine, non sum dignus», и противопоставлением «звёздного света» книжного буддизма «солнечному свету» живой веры Востока. Здесь же объясняется заглавие книги, и это, увы, самое тяжёлое место тома. Христианство представлено как восточная, семитская религия, чей диссонанс с арийскими народами будто бы отбросил Европу в тёмные века; оно годилось для некультурной Европы, но теперь, по словам автора, «христианство во всём его многообразии уже непригодно в качестве религиозной истины для западных народов, кроме наименее умных». Развёрнута теория превосходства арийской расы, индийская мысль о Днях и Ночах Брахмана объявлена столь же жуткой, как христианское учение о вечном аде, а Будда предстаёт кульминацией арийского духа, чей путь лежит не в утончении состояний сознания, а «под прямым углом» к ним. Вторая лекция посвящена господству закона: Будда будто бы сделал разум высшим судьёй, предвосхитив научный метод. Карма описана как закон сохранения энергии, а освобождение архата как её рассеяние.

Третья лекция излагает три характеристики бытия с новыми образами: гравитация, распространяющаяся с бесконечной скоростью, так что удар по столу сдвигает Сириус, служит иконой единства Жизни, а человек, по Беннету, творит себе кумиров из противоположностей непостоянства, страдания и бессущностности, то есть из Неизменного, вечного блаженства и подлинного «Я». Анатту он переводит как «бессущностность», сознательно избегая слова «бездушность», и иллюстрирует притчей о простаке, который принял ящик с выбитыми стенками за пространство; клеем, скрепляющим ящик, оказывается мысль о бессмертной душе, присущая, по его словам, всем прочим религиям. Четвёртая лекция излагает Четыре арийские истины. Наука отвечает на вопрос «как?», а на вопрос «почему?» ответа нет, и догматы, пытающиеся выразить невыразимое, объявляются главной причиной религиозных раздоров; Будда первым ввёл благородное молчание, а предтечами его названы ведийский гимн неведомому богу и каббалистическое неизреченное имя. Против обвинения в пессимизме Беннет называет буддизм «религией ультра-оптимизма». Пятая лекция, о Пути Достижения, называет высшей способностью сострадание, опирается на «Висуддхимаггу» Буддхагхоши, противопоставляет христианское спасение верой в доктрины буддийскому спасению образом действий, вновь предупреждает об опасности медитации без нравственной основы, и повторяет метод вспоминания прошлых жизней.

Шестая лекция, о Трёх Прибежищах и нирване, особенно показательна для понимания внутренней логики Беннета. Дхарма здесь уже не просто учение, а излияние духовной силы, источником которой является Будда, подобно Солнцу; эволюция, помимо кармы, требует силы прогресса, признаком которой служит милосердие, противоречащее выживанию сильнейших. Эту силу Беннет без обиняков отождествляет с тем, что составляет, по его словам, самую реальную часть представления о Боге в теистических учениях, с Дао Лао-цзы и Логосом неоплатоников. Сангха понимается как аналог общения святых и даже как коллективное существо высшего порядка, а нирвана как угасание желания, подобное радиоактивному распаду, находящееся за пределами мысли и всё же ближе к нам, чем наше собственное сознание. Книга заканчивается словами, в которых, пожалуй, лучше всего слышен нравственный пафос автора: «Самоотверженно жить и самоотверженно умирать, не ища награды, но лишь служения большей жизни; не надеясь на высший рай и бесконечное блаженство, но лишь ради того, чтобы каждый день становиться всё более самоотверженным, — это и есть урок, который пронизывает и жизнь Учителя, и Его учение». Послесловие о перерождении отделяет буддийское учение от теософской «реинкарнации», предполагающей переселение души, и объясняет его через электрическую теорию материи и образ волны на озере сансары, в которой частицы меняются, а форма сохраняется; переходящий в новую жизнь ни тот же, ни другой, как пламя, зажжённое от лампы. Том закрывает некролог, написанный Кассиусом Перейрой, где о Золотой Заре и Кроули нет ни слова.

Определяя аудиторию этой книги, важно избежать двух крайностей: не стоит ни рекомендовать её как общедоступное чтение, ни отмахиваться от неё как от оккультной диковины. Наибольшую пользу она принесёт историкам религии и исследователям западного эзотеризма и буддийского модернизма, поскольку перед нами первоисточник о первой буддийской миссии в Британии, о взаимовлиянии теософии, Золотой Зари и буддизма, о рецепции «Света Азии». Студентам религиоведения и богословия она даёт доступное, хотя и окрашенное авторскими пристрастиями, введение в модернистскую интерпретацию Тхеравады: три характеристики, четыре истины, восьмеричный путь, учение о перерождении в отличие от переселения душ. Особенно полезной она может оказаться для христианских апологетов и миссионеров, работающих среди людей, увлечённых буддизмом и медитативными практиками, а также для пастырей, которым всё чаще приходится отвечать на вопросы прихожан о «научном» и «нерелигиозном» буддизме. Многие аргументы современных популярных книг о буддизме и осознанности впервые сформулированы именно здесь: буддизм как религия без догм, союзник науки, путь без веры, традиция, никогда никого не преследовавшая. Понять генеалогию этих тезисов значит лучше подготовиться к разговору с их нынешними носителями. Мирянам без богословской подготовки книга, напротив, может оказаться не столько полезной, сколько смущающей из-за постоянной карикатуры на христианство и оккультной рамки издания.

Справедливость требует прежде всего отметить подлинные достоинства тома. Очерк Харрис образцово выдержан: документирован, сбалансирован и честен, он не скрывает ни зависимости Беннета от опиатов, ни провала миссии, ни расхождения его «Единой Жизни» с палийским каноном, и одновременно показывает человека искреннего, мужественного и сострадательного. Сами тексты Беннета написаны с силой и убеждённостью; он не уклоняется от проблемы страдания, которую многие благочестивые современники предпочитали не замечать, и его антимилитаризм, обличение колониализма, пьянства, торговли оружием и детского труда для начала XX века звучат почти пророчески. Ценно и то, что он неизменно соединяет медитацию с состраданием и нравственностью, многократно предупреждая о психических опасностях созерцательных практик, превращающих человека в самодовольного визионера. Его критика бирманского кармического фатализма и увлечения астрологией является выразительным примером внутренней реформаторской критики собственной традиции. Наконец, описания бирманского благочестия представляют живое этнографическое свидетельство, а притчи Беннета не лишены литературного обаяния. Нельзя не отметить и интеллектуальной честности в отдельных пунктах: Беннет верно понимает, что христианство стоит или падает вместе с историческим воскресением, и признаёт исключительность притязаний Христа, Который не говорит о других «христах».

Вместе с тем слабые стороны книги весьма серьёзны, и начинать приходится с того, что не может быть оправдано никакой исторической дистанцией. Расовая историософия Беннета, его рассуждения о превосходстве арийской расы, о низших расах, о благотворности кастовой системы, удержавшей ариев от смешанных браков, о бирманцах как народе, молодом в расовом развитии, о дикарях и особенно выпад против «любящей богатство еврейской расы» представляют собой типичные, но недопустимые стереотипы эпохи, и само заглавие второй книги в свете истории XX века уже не может звучать нейтрально. К этому примыкают многочисленные исторические натяжки. Тезис о том, что во имя буддизма не пролито ни капли крови и не велось священных войн, опровергается историей Шри-Ланки, Японии и Тибета, а отчасти и самим Беннетом, который рассказывает о разграблении Татхона царём Аноратхой ради палийских книг и тем не менее называет его «вторым Ашокой». Утверждение, что палийский канон сохранил подлинные слова Будды в неизменном виде за двадцать пять веков, есть апологетическое преувеличение, что фактически признают и издатель, и Харрис. Встречаются и ошибки в буддийском материале: притча о пустой лодке принадлежит даосу Чжуан-цзы, Брахма смешан с Брахманом, а махаянская Алмазная сутра цитируется вопреки противопоставлению Тхеравады северным школам. Ещё нагляднее устаревание его науки: рекапитуляция Геккеля, «память» металлической проволоки, эфир, бесконечная скорость гравитации, вундеркинды как доказательство перерождения. Апологетика, накрепко привязанная к научной моде своего дня, стареет вместе с ней, и этот урок полезен не только буддистам, но и христианским апологетам, порой столь же поспешно связывающим вечную истину с преходящими гипотезами.

Но главный предмет христианской оценки лежит глубже исторических ошибок, и здесь следует говорить уважительно, без карикатуры, но ясно. Центральное учение, на котором Беннет строит и метафизику, и этику, есть анатта, отрицание пребывающего «я». Для библейской антропологии человек есть не пучок процессов и не волна на поверхности озера, а личность, сотворённая по образу и подобию Божию (Быт. 1:26–27), призванная Богом по имени, ответственная перед Ним и любимая Им. Беннет видит в мысли о бессмертной душе клей, который нужно растворить, чтобы освободиться от эгоизма; Писание же различает личность и самость падшего человека, призывая отвергнуться себя (Мф. 16:24) не ради исчезновения личности, а ради её обретения во Христе: «потерявший душу свою ради Меня сбережёт её» (Мф. 10:39). Показательно, что сам Беннет не выдерживает последовательной безличности: он вынужден говорить о Будде как об источнике силы, подобном Солнцу, о зрелой любви, о самопожертвовании, о прибежище, и сам признаёт неразрешённой апорию, каким образом Прибежищем может быть тот, чья личность иллюзорна. Евангельская вера утверждает, что любовь возможна лишь между лицами, и потому заповедь любви, которую Беннет так горячо проповедует, глубже укоренена в библейском учении о личном Боге, чем в его собственной метафизике.

Столь же принципиально различие между кармой и перерождением, с одной стороны, и благодатью и воскресением, с другой. Беннет с пафосом утверждает: «мы — это наша карма», а на последних страницах первой книги провозглашает человека творцом и властелином своей судьбы. Это последовательное учение о самоспасении, и именно его трезво отвергает апостольское благовестие, по которому человек спасается благодатью через веру, и это не от него, а дар Божий, не от дел, чтобы никто не хвалился (Еф. 2:8–9). Инверсия, которую Беннет предлагает в «Трилакшане», заменяя Бога, берущего на Себя грех человека, законом, по которому низшие всегда приносятся в жертву высшим, есть прямой антитезис заместительному искуплению. Однако именно сопоставление обнажает различие: в мире Беннета слабый погибает ради сильного, а в Евангелии Святой и Сильный умирает за немощных и нечестивых (Рим. 5:6–8). Беннет возводит учение о воплощении к Древнему Египту, но не вступает в разговор с историческим свидетельством о воскресении, от которого, как он сам признаёт, зависит вся христианская истина. Христианская надежда основана не на бесконечной цепи перерождений, а на однократности жизни и суда (Евр. 9:27) и на воскресении тела, первенцем которого стал Христос (1 Кор. 15:20). Для читателей, держащихся премилленаристской эсхатологии, контраст особенно нагляден: история у Беннета есть калейдоскоп повторений, тогда как Писание видит в ней движение к личному пришествию Христа и Его Царству.

Нирвана, которую Беннет со вкусом описывает как Бытие, которое нельзя назвать ни жизнью, ни смертью, как угасание желания и переход массы в энергию, также принципиально отлична от библейской вечной жизни. Вечная жизнь в Евангелии есть познание единого истинного Бога и посланного Им Иисуса Христа (Ин. 17:3), то есть личное общение, в котором человек не растворяется, а становится вполне собой, и в котором Бог отрёт всякую слезу (Откр. 21:3–4). Отказ Беннета от высшего рая и бесконечного блаженства во имя бескорыстия трогателен, но основан на недоразумении: христианская надежда устремлена не к награде как вознаграждению за заслуги, а к Самому Богу как благу. Наконец, вся система Беннета держится на понятии Закона, которому он приписывает благость, справедливость и устремлённость к Покою. Но закон без Законодателя оказывается понятием, требующим объяснения больше, чем объясняющим: почему безличная причинность ведёт к добру, почему милосердие, вопреки выживанию сильнейших, оказывается силой прогресса, откуда в безличной вселенной нравственный порядок? Беннет отвечает «благородным молчанием», но это молчание не нейтрально. Он требует от теизма ответа на вопрос о происхождении зла, но сам на вопрос о происхождении Желания и Неведения отвечать отказывается. И, что особенно примечательно, он постепенно вводит в свою систему божественную силу, устремлённую к добру, отождествляет Дхарму с самой реальной частью идеи Бога и Логосом, называет Будду Солнцем, а Сангху коллективным существом. Харрис справедливо видит в этом прикосновение к теизму; христианский читатель может увидеть в этом и свидетельство того, что человеческое сердце, по слову Августина, не находит покоя в безличном.

Особого комментария требует образ христианства в книге. Беннет отождествляет веру со слепой и неразумной надеждой, не рассматривая библейского понимания веры как доверия на основании свидетельства и осуществления ожидаемого (Евр. 11:1). Бог у него деспотическая воля, распоряжающаяся дождём и эпидемиями, без учения о промысле, о вторичных причинах, о падшем творении, которое «совокупно стенает и мучится» в ожидании избавления (Рим. 8:19–22). Вне поля зрения автора остаётся и главный христианский ответ на проблему зла: Бог, Который Сам вошёл в страдание и понёс его на кресте. Христос в «Тренировке Разума» обвинён в бедствиях, совершённых столетия спустя Его именем, а притча о богаче и Лазаре, на которой строится доказательство нравственной эволюции человечества, просто искажена: в Лк. 16 Лазарь не злорадствует над мучениями богача, никогда не бывшего его благодетелем, и вообще не произносит ни слова. Вместе с тем его упрёки христианской истории, насилию, инквизиции, союзу церкви с милитаризмом, не стоит отметать: Беннет говорил с поколением, которое видело, как христианские нации уничтожали друг друга в окопах, и евангельскому читателю полезно услышать, как выглядело христианство в глазах честного и страдающего человека, отошедшего от него.

Наконец, пастырю нельзя не сказать о духовной рамке издания. Несмотря на отказ Беннета от магии, в книге присутствуют практики вспоминания прошлых жизней и рассуждения о «мыслематерии», пропитывающей стены монастыря, а рамка «Касталии» вписывает тексты в телемитскую традицию Кроули. Читатель-христианин должен отдавать себе отчёт, что держит в руках не нейтральное религиоведческое пособие, а издание, адресованное прежде всего эзотерической аудитории. Перевод местами тяжёл, а высокопарный стиль автора требует терпения.

В итоге «Религия Бирмы. Мудрость ариев» — книга, которую следует читать критически, но читать стоит тем, кто призван отвечать на вызовы западного буддизма. Это яркий документ того, как викторианский человек, потерявший веру из-за страдания, попытался построить религию сострадания без Творца и, сам того не желая, раз за разом возвращался к категориям, укоренённым в христианстве: самопожертвованию, общению святых, Логосу. Очерк Элизабет Харрис делает том ценным историческим источником, а сами тексты Беннета позволяют увидеть истоки того «модернистского буддизма», который сегодня предлагается западному человеку как научная и нерелигиозная духовность. Для евангельского читателя главный урок книги, пожалуй, состоит в том, что на проблему страдания, ставшую для Беннета камнем преткновения, нельзя отвечать ни поверхностной апологетикой, ни молчанием, а только благовестием о Боге, Который во Христе разделил страдание мира, понёс его грех и воскресением открыл путь не к угасанию личности, а к вечной жизни в общении с Собой.