Беннетт - Исторический фон Нового Завета

Книга Ричарда Беннетта «Исторический фон Нового Завета», вышедшая в 2015 году в Одессе в издательстве Христианского гуманитарно-экономического открытого университета в переводе Вячеслава Куриленко, принадлежит к хорошо знакомому жанру библейского «фона», то есть к тем пособиям, которые стремятся восстановить для современного читателя тот мир, в котором Иисус жил, учил, умер и воскрес. Для русскоязычного евангельского пространства этот жанр по-прежнему остаётся дефицитным: фундаментальные исследования западной науки переведены лишь частично, а пастор, выросший в постсоветской церковной культуре, нередко знает текст Писания лучше, чем мир, в котором этот текст возник. Именно эту лакуну автор называет отправной точкой своего труда, замечая в предисловии, что «одним из недостатков пастырской подготовки является отсутствие знаний о культуре и мире Библии». Сам Беннетт фигура несколько необычная для библеистики: по первому образованию он инженер-электрик, затем окончил Асберийскую богословскую семинарию, получил докторскую степень по истории в Университете штата Флорида, занимаясь древней и современной историей Ближнего Востока, провёл год в Иерусалиме, изучая библейскую историю и еврейские обычаи, и, как сообщает раздел «Об авторе», является рукоположенным служителем Объединённой методистской церкви. Книга выросла из курса лекций, прочитанных сначала в методистской общине в Мариетте (штат Джорджия), затем в Балтийской методистской семинарии в Таллине и на богословском отделении одесского университета, и эта лекционная природа ощущается на каждой странице: перед нами не монография, а живой, местами разговорный рассказ преподавателя, который много раз ходил по описываемым дорогам и хочет передать слушателям ощущение места.

Главная задача, которую ставит перед собой автор, состоит в том, чтобы объяснить, почему мир Евангелий так разительно отличается от мира последних книг Ветхого Завета: откуда взялись саддукеи и фарисеи, почему иудеи ненавидели римское владычество и презирали самарян, отчего суббота и закон заняли столь исключительное место в иудейском благочестии и почему проповедь Иисуса стала вопросом жизни и смерти для иудейских вождей. Метод, избранный для ответа, Беннетт называет историко-хронологическим: изложение движется от вавилонского плена к Страстной неделе, а начиная с шестой главы следует, по возможности, порядку событий евангельской истории. В основе этого метода лежит убеждение автора, сложившееся во время работы над диссертацией в Израиле, что Евангелия, за исключением Евангелия от Матфея, в целом соблюдают хронологическую последовательность и что знание климата, времён года, дорог и расстояний позволяет восстановить служение Иисуса чуть ли не по неделям. Уже во введении Беннетт показывает, какую пользу он ожидает от такого подхода, на примере самоназвания «Сын Человеческий»: по его мнению, это было единственное мессианское выражение, не связанное ни с одной из иудейских партий и потому не нагруженное политическими ожиданиями, и лишь знание межзаветной эпохи объясняет, почему Иисус предпочитал именно его. Важно сразу отметить и богословскую позицию автора: при всей популярности изложения Беннетт последовательно исходит из историчности евангельских чудес, девственного зачатия и телесного воскресения, а там, где речь заходит о скептических реконструкциях, открыто им возражает.

Первая глава переносит читателя к вавилонскому плену, который автор рассматривает как переломный момент, изменивший само существо ветхозаветной веры. Беннетт описывает сложившийся после чудесного избавления Иерусалима от ассирийцев при Езекии «культ Иерусалима», то есть уверенность в неприкосновенности города, и показывает, как разрушение 586 года до Р. Х. уничтожило всё, на чём держалась прежняя религиозность: храм, землю, жертвоприношения, царский дом. В изгнании, по его реконструкции, произошло переосмысление веры: соблюдение субботы, а затем и всего закона стало главным признаком, отличающим народ Божий от язычников, молитва заняла место жертвы, возникла потребность в обучении молодёжи, а вместе с ней и прообраз синагоги, служившей одновременно школой, молитвенным домом, общинным судом и даже постоялым двором. Вернувшиеся из плена принесли с собой эту новую, синагогальную форму благочестия, а в Иерусалиме вновь возродилась старая, храмовая, и сосуществование двух направлений, по мысли автора, со временем дало начало саддукеям и фарисеям, причём фарисейская линия, пережившая разрушение второго храма, стала основой современного иудаизма. Далее подробно описываются противостояние с самарянами, контролировавшими территорию к моменту возвращения, проникновение едомитян в южную Иудею, восстановление храма при Аггее и Захарии, миссия Ездры и деятельное руководство Неемии, при котором Иерусалим стал центром персидской провинции Йехуд. Завершается глава широкой панорамой греко-персидских и Пелопоннесской войн, возвышения Македонии и прихода Александра, с которым начинается собственно новый мир.

Вторая глава открывается делением межзаветной эпохи на персидский, греческий и римский периоды и сразу затрагивает вопрос, неизбежный для всякого консервативного читателя, а именно датировку Книги пророка Даниила. Беннетт кратко излагает критическую позицию, относящую книгу примерно к 150 году до Р. Х., и связывает её с философским отрицанием предсказательного пророчества, а в противовес ссылается на лингвистические исследования арамейского текста; итог он формулирует недвусмысленно: «Данное исследование предполагает, что книга была написана самим Даниилом до 500 г. до Р. X., как он сам утверждает это». Затем автор переходит к Александру Македонскому, описывает битву при Иссе, осаду Тира, дружелюбный приём в Египте и изгнание самарян из Самарии в Сихем, но главное внимание уделяет эллинизации как продуманному инструменту управления огромной империей. Подробно разбирается понятие полиса и гражданства, и здесь автор делает смелое богословское приложение, утверждая: «Праведный человек — тот, кто является верным и ответственным гражданином полиса. И Павел, когда говорит о праведности, подразумевает именно это». С полисной культурой связывается и образ «книги жизни» в Откровении как реестра граждан. Далее описываются религиозный синкретизм эллинизма, распад державы Александра, столетнее соперничество Птолемеев и Селевкидов за Палестину, возникновение в Иудее пропагандистских партий и благочестивых хасидов, которых автор считает предшественниками фарисеев, процветание евреев при Птолемеях, появление Септуагинты и, наконец, торговля первосвященнической должностью после 175 года до Р. Х., подготовившая Маккавейское восстание.

Третья глава посвящена Маккавеям и Хасмонейскому царству. Беннетт объясняет, как римское вмешательство, обложившее Селевкидов огромной данью, толкнуло Антиоха IV Епифана к ограблению храмов и продаже первосвященства, рассказывает известную историю о римском посланнике, очертившем круг вокруг царя на песке у Александрии, а затем описывает осквернение иерусалимского храма, события в Модиине, партизанскую войну в горах, очищение храма и установление праздника Хануки. Ценны здесь страницы, где автор, опираясь на личное знание местности, показывает, как повстанцы последовательно перекрывали четыре дороги, ведущие к Иерусалиму. Затем рассказывается о расширении Хасмонейского государства до пределов, напоминавших царство Давида, что неизбежно разжигало национальные надежды, о насильственном обращении идумеев и о том, как этот факт отразился на сомнительном еврействе Ирода. Методологически показателен абзац, где Беннетт сопоставляет археологические данные, не обнаруживающие в иродовых постройках нарушений закона, со свидетельствами Иосифа Флавия о статуях и других недозволенных изображениях. Далее излагается наиболее распространённая теория возникновения кумранской общины, которую автор честно называет лишь теорией, этимология саддукеев от рода Задока, сложные отношения саддукеев и фарисеев с Хасмонеями, кровавые столкновения при Александре Яннае и Саломее Александре и, наконец, обращение братьев-соперников Гиркана и Аристобула к Помпею, в котором Беннетт справедливо видит нравственное дно эпохи, ибо законность первосвященника отныне определялась язычником.

Четвёртая глава, озаглавленная словами Луки о кесаре Августе, представляет собой подробную политическую биографию Ирода Великого на фоне гражданских войн Рима. Автор прослеживает путь Антипатра и его сыновей, расправу молодого Ирода с галилейскими повстанцами в пещерах Арбеля, парфянское нашествие, бегство Ирода в Масаду и Рим, провозглашение его царём иудейским по ходатайству Марка Антония, брак с хасмонейкой Мариамной как способ обрести культурную легитимность, череду семейных убийств, ловкий переход на сторону Октавиана после Акция и грандиозную строительную программу, включавшую перестройку храма и гавань Кесарии. Особый интерес для христианского читателя представляет экскурс о том, что иудаизм благодаря услуге Антипатра Юлию Цезарю стал признанной религией, под защитой которой, по мнению автора, христианство беспрепятственно распространялось как иудейская секта вплоть до Нерона. Беннетт трезво показывает Ирода не карикатурным злодеем, а сложной личностью, одновременно архитектурным гением, щедрым благотворителем во время голода и параноиком, переодевавшимся по ночам, чтобы выведать мнение подданных. Эта картина подводит к рассказу о волхвах: тревога Ирода и «всего Иерусалима с ним» становится понятной, если помнить, что пришельцы с востока были подданными враждебной Парфии, а избиение младенцев вполне вписывается в логику человека, убивавшего собственных сыновей.

Пятая глава переносит внимание с политической истории на топографию Иерусалима, и это, пожалуй, одна из наиболее удачных частей книги. Беннетт напоминает, что значительная часть евангельского повествования относится к последней неделе жизни Иисуса и, следовательно, к Иерусалиму, а затем последовательно прослеживает рост города от иевусейской крепости к столице Давида и Соломона, расширение при Езекии с его Широкой стеной и Силоамским тоннелем, восстановление при Неемии, хасмонейские и иродовы укрепления. Древний храм автор описывает как крепость, банк, архив, рынок и мясную лавку одновременно, и это помогает читателю понять гнев Иисуса при очищении храма. С большой наглядностью представлены подпорные стены Храмовой горы, лестница у арки Робинсона, южные ступени, где, по мнению автора, учили раввины, миквы у входов, царская базилика с менялами, крепость Антония и дворец Ирода на западном холме, где, как убедительно показывает Беннетт, останавливался Пилат. Интересна мысль о «храмовых стадах», которые пасли наёмные пастухи близ Вифлеема и на Елеоне, и о том, что образ Доброго Пастыря противопоставлен именно этим наёмникам. Эпизод исцеления слепорождённого из девятой главы Евангелия от Иоанна оживает, когда читатель представляет себе крутой спуск от Храмовой горы к Силоамской купальне через переполненный во время праздника Кущей город. Глава завершается описанием трёх паломнических праздников, огромного скопления народа в Иерусалиме и местоположения Голгофы у старой каменоломни рядом с дорогой из Яффы.

Шестая глава, посвящённая повествованиям о Рождестве, наиболее богата культурно-историческими наблюдениями и одновременно наиболее смела в реконструкциях. Беннетт объясняет устройство двадцати четырёх священнических черед и показывает, что жребий на каждение выпадал священнику лишь раз в жизни, отчего немота Захарии становится личной драмой. Затем описывается дом в Назарете с пещерой и двором, ранний брачный возраст, юридическая природа обручения и два способа заключения брака, а в примечании автор, в согласии с протестантской традицией, отвергает учение о приснодевстве и считает Иисуса старшим из нескольких детей Иосифа и Марии. Центральная часть главы посвящена переписи. Беннетт полагает, что Лука говорит не о налоговом цензе, а о всеобщей присяге, связанной с присвоением Августу титула «отец отечества» во 2 году до Р. Х., для которой потомки правивших родов, в том числе дома Давидова, должны были явиться в свой родовой город; отсюда он выводит, что Рождество произошло летом 3 года до Р. Х. Далее автор полемизирует с привычными образами бессердечного хозяина гостиницы, доказывая, что хлев в пещере был наилучшим из возможных мест для родов, а из того, что пастухи проводили ночь в поле, а стада подходили к Вифлеему на сжатые поля после жатвы, заключает, что Иисус родился между концом августа и серединой сентября. Волхвы, по его мнению, пришли не в ночь Рождества, а в дом, когда Младенцу было от девяти до пятнадцати месяцев, о чём свидетельствуют употреблённое Матфеем слово «пайдион» и бедное приношение Марии в храме; число убитых вифлеемских младенцев автор трезво оценивает в двадцать или тридцать.

Седьмая глава посвящена началу общественного служения. Беннетт датирует крещение Иисуса осенью 27 или началом 28 года и предлагает весьма спорную реконструкцию истоков крещения: по его мнению, обряд пришёл из греческих мистерий, был заимствован иудеями для обращения прозелитов и уже в этом качестве понимался как «второе рождение», что, согласно автору, объясняет и беседу с Никодимом. Искушение в пустыне истолковано как выбор между тремя возможными путями мессианского служения, и автор не упускает случая сделать пастырское приложение к церквам, удерживающим людей всё более впечатляющими программами. В этом же контексте появляется христологическая формула, требующая внимания: «Да, Он был Богом, но, будучи во плоти, Он „отложил“ Свою Божественную сущность, чтобы стать человеком». Затем Беннетт выстраивает подённую хронологию весны 28 года, от встречи с первыми учениками у Иордана через брак в Кане и Капернаум к первой Пасхе в Иерусалиме, рассказывает о конфликте Иоанна Крестителя с Антипой и Иродиадой и подробно разбирает призвание учеников. Здесь автор гармонизирует рассказы Марка и Луки и приходит к выводу, что ученики следовали за Иисусом постепенно, отходя к своим сетям и вновь призываемые, вплоть до последнего призвания на берегу Тивериадского моря в двадцать первой главе Евангелия от Иоанна. Из этого он делает развёрнутый пастырский вывод: ученичество есть процесс, Бог ждёт и не оставляет медлящего человека, а представление о мгновенном следовании за Христом после нескольких слов, по мнению автора, нанесло ущерб церковному пониманию призвания.

Восьмая глава прослеживает развитие галилейского служения, рост толп, привлечённых исцелениями, насыщение пяти тысяч, которое, по подсчёту автора, накормило около двадцати пяти тысяч человек, и резкий перелом после слов о плоти и крови Сына Человеческого, когда толпы отхлынули и Иисус сосредоточился на учениках. Исповедание Петра в окрестностях Кесарии Филипповой с её языческими святилищами и пещерой, считавшейся входом в подземный мир, становится поворотным пунктом, а Преображение Беннетт, вопреки традиции, связывающей его с Фавором, помещает на Ермон, аргументируя это маршрутом и контрастом между языческим городом и откровением на вершине. Любопытен анализ композиции Евангелия от Луки: главы с первой по десятую, по мнению автора, следуют историческому порядку, раздел от одиннадцатой главы до середины восемнадцатой представляет собой свод учения без хронологической привязки, после чего повествование вновь становится историческим. Подробно разобрано воскрешение Лазаря: опираясь на иудейское представление о том, что душа три дня пребывает возле тела, автор показывает, что четвёртый день не оставлял сомнений в реальности смерти, и использует это как аргумент против теории обморока Иисуса. Завершают главу объяснение пребывания Иисуса в Перее, где у Него было больше политической свободы, полемика с идеей «мессианской тайны» и остроумное решение известного противоречия в рассказах о слепых у Иерихона через указание на существование двух Иерихонов, ветхозаветного и иродианского.

Девятая глава, самая обширная, посвящена Страстной неделе. Вход в Иерусалим описан на фоне тысяч паломников, расположившихся на склонах Елеона, и символики въезда на осле как знака мирного правления; рассеяние толпы у Храмовой горы автор объясняет необходимостью ритуального омовения и разочарованием тех, кто ждал похода на дворец Пилата. Проклятие смоковницы истолковано как наглядный урок о внешнем благолепии без плода, предваряющий второе очищение храма. Наиболее необычна реконструкция последних дней: Беннетт считает, что Тайная вечеря состоялась во вторник вечером в ессейском квартале по ессейскому календарю, что арест, ночные допросы у Каиафы и Анны и заседания синедриона заняли среду, что Пилат и Антипа разбирали дело в четверг, а приговор и распятие пришлись на пятницу. Ярко написаны страницы о Гефсимании, где Иисус, видя с горы приближающуюся по долине Кедрон толпу с факелами, сознательно не воспользовался возможностью уйти в пустыню, о трёхкратном отречении Петра, о казни и смерти на кресте, о возгласе «Совершилось!» как победном крике и о разодранной завесе как знаке открытого доступа к Богу для всех верующих. Особенно выразителен разбор слов покаявшегося разбойника, где автор с чисто евангельской интонацией говорит, что для него «признания Иисуса Господом и обращения к Нему было достаточно, чтобы войти в Царство Небесное», и противопоставляет этой простоте позднейшие наслоения церковных требований к спасению. Глава завершается сопоставлением отчаяния Иуды и покаяния Петра, рассказом о пустом гробе, явлениях Воскресшего, последнем призвании учеников и вознесении.

Дополнение собирает разнородные вопросы, не вошедшие в основной текст. Автор отстаивает подлинность места погребения в храме Гроба Господня и подробно показывает, почему так называемая «Садовая гробница», предложенная лишь в XIX веке, относится к иной эпохе. Он рассуждает о том, как Иоанн и Пётр попали во двор первосвященника, о числе уверовавших священников, о топографии Храмовой горы и устройстве храмового богослужения, о крепости Акре и о Сионской горнице. Спорным выглядит экскурс о Мелхиседеке, в котором Беннетт склонен отождествлять Салим не с Иерусалимом, а с одноимённым селением в долине Иордана, упомянутым в третьей главе Евангелия от Иоанна. Отдельный раздел посвящён вопросу об отцовстве Иисуса: автор показывает, какую социальную цену заплатила Мария, согласившись на слово ангела, и как сомнения назарян отразились в евангельских выражениях вроде «сын Марии». Последний большой раздел о разводе завершается характерным для всей книги сочетанием исторического анализа и пастырского вывода: по мнению Беннетта, из евангельских текстов следует лишь то, что «развод не является предпочтительным Божьим способом разрешения семейных конфликтов», а прелюбодеянием является новый брак тогда, когда развод совершается именно ради него. Приложение содержит схемы Иерусалима и Храмовой горы, карты и фотографии, многие из которых сделаны самим автором и его друзьями и заметно оживляют изложение.

Если говорить об аудитории, то книга лучше всего подойдёт тем, кому она прямо адресована, то есть пасторам, проповедникам и учителям воскресных школ, а также вдумчивым членам церкви, которые хотят читать Евангелия глазами современника событий. Проповеднику она даст множество конкретных деталей, способных оживить хорошо знакомый текст: устройство дома и постоялого двора, социальное положение пастухов и мытарей, расстояния между Иерихоном, Вифанией и Иерусалимом, топографию Гефсимании, значение места за столом на Тайной вечере. Учителю библейской истории книга предложит связный рассказ о «молчаливых» четырёх веках, который обычно остаётся белым пятном в церковном образовании. Очень полезна она будет и для тех, кто готовится к паломнической поездке в Израиль, поскольку многие страницы фактически представляют собой комментарий к местам, которые увидит путешественник. Студентам богословских учебных заведений книгу можно рекомендовать как первое, ознакомительное чтение, однако с непременной оговоркой, что она не заменяет специальных исследований таких авторов, как Иоахим Иеремиас, Эверетт Фергюсон или Харольд Хёнер, а многие её фактические утверждения требуют проверки. Специалистам по истории Церкви и по межзаветному периоду книга мало что прибавит, но может быть интересна как пример того, как западный преподаватель-методист подаёт этот материал постсоветской аудитории.

Сильные стороны книги очевидны и заслуживают искреннего признания. Прежде всего, это редкое умение превратить географию в богословский комментарий: Беннетт знает землю Израиля не по картам, и его наблюдения о сезонах дождей, крутизне склонов, расстояниях и днях пути позволяют увидеть евангельскую историю объёмно. Многие его культурные прочтения действительно полезны и хорошо обоснованы, будь то разрушение сентиментального образа жестокого хозяина гостиницы, указание на то, что волхвы пришли в дом спустя значительное время, трезвая оценка числа вифлеемских жертв, объяснение того, почему суд Пилата проходил во дворце Ирода, а не в крепости Антония, или напоминание, что мостовая и арка «Ecce Homo», которые до сих пор показывают паломникам, относятся ко времени Адриана. Автор нередко проявляет похвальную научную честность, называя кумранскую реконструкцию лишь гипотезой, оговаривая, что значение слова «пайдион» не абсолютно, и замечая, что свидетельство Иосифа Флавия о ессеях, живших во всех городах, плохо согласуется с образом уединённой монашеской общины. Для евангельского читателя ценно и то, что книга, будучи вполне исторической, нигде не превращается в разрушительную критику: автор защищает раннюю датировку Даниила, историчность чудес, реальность смерти и телесного воскресения Христа, отвергает теорию обморока и последовательно подчёркивает, что основной смысл служения Иисуса заключался в кресте. Пастырские отступления о ученичестве как процессе, о Петре и Иуде, о благодати, явленной разбойнику, написаны с теплотой и вполне созвучны арминианскому акценту на свободном человеческом отклике на Божье призвание, что неудивительно для служителя уэслианской традиции.

Вместе с тем рецензент, к сожалению, должен предупредить, что фактическая надёжность книги существенно ниже её педагогических достоинств, и именно это составляет её главную слабость. Количество ошибок, которые невозможно списать на опечатки перевода, слишком велико для пособия, претендующего быть «мостом» к научному изучению. Отцом Маккавеев назван Елеазар, тогда как Первая книга Маккавеев называет им Маттафию, а Елеазар был братом Иуды; самому Иуде приписано первосвященство, которого он не занимал; очищение храма отнесено к 168 году вместо 164-го; независимость Иудеи в 142 году связана с Иоанном вместо Симона; Антиох III умирает в 175 году вместо 187-го, а Рим присоединяет Египет на полтора столетия раньше, чем это произошло в действительности. Едомитяне объявлены потомками Лота и почитателями Хамоса, Вельзевул отождествлён с сирийским Ваал-Цафоном, правление Калигулы помещено в 43–37 годы до Р. Х., рождение Иосифа Флавия отнесено к 36 году до Р. Х., еврейское имя Иоанна передано как «Yonatan». В евангельском материале путаницы не меньше: в Евангелии от Матфея якобы упоминается Закхей, Андрей назван сыном Зеведеевым, Никодим, а не Иосиф Аримафейский, просит у Пилата тело Иисуса, взятку от Павла ожидает Фест, а не Феликс, а в рассказе о споре с иудеями в восьмой главе Евангелия от Иоанна неожиданно появляется первосвященник, раздирающий одежды. Позднесредневековая легенда о колокольчиках и верёвке, привязанной к ноге первосвященника, дважды подана как известная «согласно источникам того времени», а сельский анекдот о том, что овцы захлёбываются, глядя на дождь, становится аргументом в датировке Рождества.

Отдельного разговора заслуживает обращение с источниками. Иосиф Флавий цитируется в книге постоянно, но почти без указания мест, и некоторые приписанные ему сведения, например рассказ о подмене забракованного жертвенного животного или подробности о храмовых стадах, в его сочинениях найти затруднительно. Сам по себе выбор между археологией и Иосифом, как в вопросе о еврействе Ирода, сделан методически грамотно, но в большинстве случаев читатель вынужден принимать утверждения автора на веру, а единственная прямая ссылка на научную литературу в основном тексте, на книгу Меира Бен-Дова о раскопках у Храмовой горы, лишь подчёркивает эту бедность аппарата. Сюда же относятся внутренние противоречия: в одной главе Ханука объясняется чудом масла, в другой восьмидневной процедурой его приготовления; высота храмового крыла указывается то в тридцать, то в сорок метров; название «Лобное место» выводится то из множества гробниц, то из падающих с крестов черепов; Ирод назван то обращённым идумеем, то человеком, который «даже не был евреем». Неоднократно в текст проникают политические отступления о современных палестинцах, израильских поселенцах и спорах вокруг раскопок в Иерусалиме, которые не имеют отношения к теме и лишь отвлекают читателя. Наконец, остались и следы недостаточной редактуры, вплоть до вопросительных знаков-заглушек вместо отсылки к последующему тексту.

Особого внимания заслуживает хронологическая система книги, поскольку именно хронологию автор считает своим главным вкладом. Беннетт выстраивает последовательность, по которой Иисус родился в конце лета 3 года до Р. Х., Ирод умер в начале 1 года до Р. Х., служение началось на рубеже 27 и 28 годов, а распятие состоялось весной 30 года после вторничной ессейской Пасхи и трёхдневного суда. Каждый элемент этой схемы имеет своих защитников в науке: связь переписи с присягой Августу и поздняя дата смерти Ирода восходят к построениям Эрнеста Мартина, а гипотеза о вторничной вечере по кумранскому календарю была выдвинута Анни Жобер, однако в тексте эти авторы не названы, а сами гипотезы излагаются как почти несомненные, хотя большинство исследователей по-прежнему относит смерть Ирода к 4 году до Р. Х. и не принимает ессейскую датировку. Схема страдает и внутренней несогласованностью. Утверждение, что Иоанн Креститель был обезглавлен уже к середине мая 28 года, противоречит синоптикам, по которым Иоанн из темницы посылает учеников к Иисусу в разгар галилейского служения, а весть о его казни приходит значительно позже. Ещё нагляднее противоречие с Сеяном: автор объясняет уступчивость Пилата страхом после падения своего покровителя, но Сеян был казнён в октябре 31 года, то есть после предлагаемой даты распятия, так что этот аргумент работает скорее в пользу 33 года, которую автор упоминает лишь вскользь. Для читателей нашего клуба, придерживающихся премилленаристского понимания пророчеств, заметно и другое: Беннетт, защищая раннюю датировку Даниила, вовсе не обращается к пророчеству о семидесяти седминах в девятой главе этой книги, которое в консервативной евангельской традиции, например у Харольда Хёнера, служит одним из главных аргументов в пользу 33 года и придаёт хронологии Страстей пророческое измерение. Точно так же вопрос учеников о восстановлении царства Израилю в первой главе Деяний автор толкует лишь как переключение внимания с земного на миссию, не замечая, что Господь отвергает здесь не само ожидание, а притязание знать сроки.

Наиболее серьёзные возражения у баптистского читателя вызовут, однако, некоторые богословские суждения, высказанные мимоходом, но с неоправданной уверенностью. Утверждение, что крещение не имеет корней в иудейской религии и пришло из греческих мистерий, а пример с кровавым крещением митраистов относится к гораздо более позднему времени и к иному культу, игнорирует ветхозаветные омовения, кумранские практики и прежде всего пророческую новизну крещения Иоанна как покаянного эсхатологического знака. Ещё тревожнее примечание о том, что понимание способа крещения, будь то погружение, окропление или обливание, «варьируется в зависимости от того, кто совершает крещение»: для традиции, которая видит в погружении образ погребения и воскресения со Христом, подобный релятивизм неприемлем. Сведение павловского учения о праведности к гражданской верности полису фактически устраняет из него судебное и заветное измерение оправдания по вере, которое Павел черпает из Ветхого Завета, а не из греческой политической философии. Формула об Иисусе, Который «отложил» Свою Божественную сущность, звучит как неосторожный кенотизм, расходящийся с халкидонским исповеданием, согласно которому Сын, став человеком, не перестал быть Богом, а лишь не пользовался Своими божественными прерогативами по собственной воле; слова о том, что после крещения жизнь Иисуса была «по-новому начата», при всех оговорках автора опасно приближаются к адопционистскому прочтению. Сомнительно и утверждение, что спор христиан с иудеями в первом веке касался не мессианства Иисуса, а лишь условий принятия язычников, ведь уже проповедь апостолов в Деяниях сосредоточена именно на том, что распятый Иисус есть Христос и Господь.

Последнее, но существенное замечание относится к разделу о разводе. Исторические наблюдения автора о школах Гиллеля и Шаммая, о положении разведённой женщины и о контексте скандального брака Антипы полезны, однако выводы, к которым он приходит, вызывают несогласие. Утверждение, что связь женатого мужчины с незамужней женщиной в условиях узаконенного многожёнства не была прелюбодеянием, едва ли может служить ключом к учению Христа, Который в девятнадцатой главе Евангелия от Матфея прямо возвращает вопрос к замыслу творения и к соединению двоих в одну плоть. Тезис, что ответ Иисуса был лишь ситуативным и не предлагал универсального решения, в сущности, лишает евангельское учение о браке нормативной силы и открывает путь к тому смягчению дисциплины, против которого исторически выступали баптистские общины. В том же разделе история о женщине, взятой в прелюбодеянии, разбирается без единого упоминания о её текстологической проблематичности, а обвинителями неожиданно названы первосвященники. Всё это не отменяет пастырской чуткости автора, но требует от читателя внимательности и самостоятельной проверки по Писанию.

Подводя итог, следует сказать, что «Исторический фон Нового Завета» Ричарда Беннетта представляет собой живое, увлекательное и во многом полезное введение в мир Евангелий, написанное человеком, который любит Святую Землю, верит в историческую достоверность евангельского свидетельства и умеет связать топографию с проповедью. Его культурные и географические наблюдения способны освежить чтение Писания у многих служителей, а пастырские экскурсы о благодати, ученичестве и покаянии вполне созвучны евангельскому благочестию. Однако обилие фактических ошибок, бедность ссылочного аппарата, рискованные хронологические гипотезы, поданные как установленные факты, и ряд богословски неосторожных формулировок не позволяют рекомендовать книгу в качестве надёжного справочника. Её лучше всего читать так, как читают конспект увлечённого лектора: с благодарностью за яркие наблюдения, но с карандашом в руке, сверяя каждую дату и каждое имя с первоисточниками и с более основательными исследованиями. В таком режиме книга может принести пастору и учителю воскресной школы немалую пользу, а участникам нашего клуба послужить хорошим поводом для обсуждения того, как историческая точность и богословская верность должны соединяться в служении Слову.