Немного найдётся в истории поздней античности фигур, которые так упорно притягивали бы к себе воображение новоевропейской культуры, как император Флавий Клавдий Юлиан, прозванный церковной традицией Отступником. Племянник Константина Великого, воспитанный в христианстве и ставший в зрелые годы посвящённым мистерий, философ на троне, блестящий полководец галльских кампаний и неудачливый реставратор язычества, погибший в тридцать один год в персидской пустыне, он после эпохи Просвещения превратился в своего рода знамя для всех, кто видел в торжестве христианства трагическую утрату эллинской ясности. Предисловие доктора исторических наук М. В. Бибикова к русскому изданию книги Жака Бенуа-Мешена справедливо напоминает, что на рубеже XIX и XX веков образ Юлиана стал сквозным для европейской и русской словесности: о нём писали Ибсен в драматической дилогии «Кесарь и Галилеянин», Мережковский в романе «Смерть богов», Брюсов. Книга, вышедшая по-русски в 2001 году в серии «Жизнь замечательных людей» в издательстве «Молодая гвардия», принадлежит именно к этой традиции и потому заслуживает внимания богословского клуба не как нейтральный учебник по истории IV века, а как яркий, талантливый и последовательно пристрастный образец того, что можно назвать европейским «юлиановским мифом».
Автор книги, Жак Бенуа-Мешен (1901–1983), был французским историком и писателем, получившим известность многотомной «Историей германской армии», трудами о Мустафе Кемале, об Ибн Сауде и арабском мире. Его биография сложилась драматически: убеждённый человек правых, националистических взглядов, он в годы войны вошёл в правительство Виши, после освобождения Франции был осуждён, приговорён к смертной казни, помилован и в середине 1950-х годов вышел на свободу, после чего посвятил себя главным образом исторической прозе. Бибиков об этой стороне жизни автора деликатно умалчивает, но для понимания книги она не безразлична, поскольку сквозь всё повествование проступает характерное для правой мысли XX века восхищение харизматическим вождём-идеалистом, одиноко противостоящим «течению истории», и презрение к прагматикам. Как поясняет предисловие, «Император Юлиан» составляет третий том цикла «Самые долгие грёзы истории», где каждая книга посвящена человеку, воплотившему некую великую мечту: Александру Македонскому, Клеопатре, Фридриху II Гогенштауфену, Бонапарту в Египте, Лоуренсу Аравийскому. Французский подзаголовок «le rêve calciné», переданный в русском издании как «опалённая мечта», Бибиков толкует через образ обжига керамики: император, обратившийся к Солнцу, был им же и сожжён. Сама мечта, по замыслу автора, состояла в том, чтобы в последний раз соединить исторические судьбы Востока и Запада, и в этом контексте герой предстаёт, по словам предисловия, «не столько Отступником, сколько ревнителем» имперского сознания.
Отсюда понятна главная задача, которую ставит перед собой Бенуа-Мешен. Он пишет не столько историю царствования, сколько апологию души: ему важно показать, что Юлиан не был ни лицемером, ни безумцем, ни мстительным гонителем, а был искренним мистиком и государственным мужем, честно пытавшимся остановить распад античного мира. Метод автора определяется жанром романизированной биографии. Подлинные цитаты из писем и речей Юлиана, из Либания, Аммиана Марцеллина, Григория Богослова, Евнапия перемежаются сочинёнными сценами, диалогами, снами и внутренними монологами, причём граница между документом и вымыслом читателю почти никогда не обозначена. Важнейшим приёмом становится несобственно-прямая речь, в которой голос героя и голос повествователя сливаются настолько, что нередко невозможно понять, излагает ли автор мысли Юлиана или высказывает собственные. Вся конструкция держится на солярном мифе: эпиграф «Soli invicto», названия частей «Заря», «Восход», «Зенит», «Гелиос-Царь» и «Опалённая мечта» выстраивают жизнь героя как суточный путь солнца, а события его биографии подаются как цепь вмешательств Гелиоса, о котором повествователь говорит почти в модусе веры.
Предисловие Бибикова, предваряющее текст, само по себе представляет ценность. Оно даёт сравнительно взвешенный обзор источников, от восторженного энкомия Евнапия до обличительных речей Григория Назианзина, от сдержанно-критического Сократа Схоластика до язычника Аммиана, и сопоставляет столь несхожие портреты императора, что, по замечанию Бибикова, можно подумать, будто речь идёт о совсем разных людях. Со ссылкой на А. Ф. Лосева предисловие подчёркивает близость солнечного богословия Юлиана к христианскому монотеизму, а завершается осторожным предупреждением, что метафора, лежащая в основе всей серии, не может удовлетворить читателя во всех отношениях. Следует, впрочем, отметить досадный анахронизм: Бибиков пишет, будто в трактате «Против галилеян» Юлиан спорил с Кириллом Александрийским, тогда как Кирилл составил своё опровержение Юлиана примерно семьдесят лет спустя, и именно благодаря этому опровержению трактат и известен.
Первая часть, «Заря», охватывает детство и юность героя, от дворцовой резни 337 года до афинских занятий 355 года, и задаёт символический каркас всей книги. Открывается она вымышленной, но тщательно продуманной сценой: девятилетний мальчик тайком убегает к морю с «Илиадой», и в его голове, как сказано у автора, «Ахилл, Александр, Гелиос, Христос» окончательно смешиваются. Раскинув руки крестом и обратив лицо к солнцу, он шепчет «Отче наш», и христианская молитва незаметно превращается в гимн светилу, после чего ему в видении является Гелиос, называющий себя его отцом. Вторая глава переносит читателя к тёмному воспоминанию о резне, в которой по приказу или с попустительства Констанция II погибли отец Юлиана и почти вся мужская родня. Мальчика спасают два христианских священника, спрятав его за алтарём рядом с ракой мощей, но утреннее солнце он воспринимает как подлинного избавителя. Это противопоставление церкви как мрака, смерти и костей и солнца как жизни и спасения станет у автора сквозным. В последующих главах изложена генеалогия Флавиев, где «законная» иллирийская ветвь солнцепоклонников противопоставлена «узурпаторам» Елене, Константину и Констанцию, использовавшим христиан как опору власти. Воспитание в Никомидии под надзором Евсевия Никомидийского изображено карикатурно, тогда как раб-сириец Мардоний, открывший мальчику Гомера и Гесиода, предстаёт лучом света. Ссылка в каппадокийский Мацелл, тотальная слежка, планы Констанция сделать из кузена монаха и знакомство в библиотеке арианина Георгия с Плотином, Порфирием и Ямвлихом образуют следующее звено, а принятие крещения подаётся как вынужденный, ни к чему не обязывающий шаг.
Идейный центр первой части приходится на восьмую главу, где юный Юлиан в Константинополе вынужден сопровождать императора в базилику Святых Апостолов и читать за богослужением Апостол и Евангелие. Здесь автор даёт развёрнутую критику христианства, изложенную несобственно-прямой речью. Христиане, по этому изложению, поклоняются Распятому, и в их религии есть нечто болезненное и полное теней: «Это был культ страдания и отречения от мира, это была религия поражения». Светлым храмам Афины и Аполлона противопоставлены церкви-склепы, выстроенные над мощами, а таинства и учение об искуплении объявлены механическим средством, отменяющим нравственную ответственность. Особенно показательно, что в этом месте повествователь уже открыто присоединяется к герою: «Юлиан же считал, что любая религия, не воплощенная в способе жизни, — всего лишь обман. Несомненно, он во многом был прав». Далее следует экскурс в арианские споры, весьма неточный, где единосущие приписано «римскому духовенству», а христология сведена к спору о том, был ли Иисус одним из многих пророков пустыни. Юлиана, по словам автора, догматика не волнует; его возмущает отрицание очевидного всемогущества Солнца и почитание того, кто не сумел навязать свою волю прокуратору Иудеи. К этому добавляется политический упрёк: христиане будто бы не знали патриотизма, отрицали земную родину и тем самым разъедали государство. Возведение Галла в цезари Юлиан воспринимает как первый знак воли богов.
Дальнейшие главы первой части прослеживают духовное становление героя. Встреча с Аэцием, вождём аномеев, первым «убеждённым» христианином, которого он узнал, учит его искусству полного внешнего согласия при внутреннем несогласии, и автор настойчиво оправдывает это притворство, которое христианские историки называли лицемерием. Странствия по Малой Азии вводят читателя в круг языческих риторов и философов, и здесь Бенуа-Мешен даёт доступное, хотя и упрощённое, изложение неоплатонизма от Плотина до Ямвлиха с его учением о трёх солнцах. Именно в этом месте книга приобретает подлинную глубину. Автор замечает, что слабым местом всей системы оказывается Посредник между человеком и высшим Началом и что Юлиан прекрасно понимал: притягательная сила христианства происходит прежде всего из того, что это религия Воплощения. Психологический портрет юноши, сочетающего экзальтацию с внутренней иссушенностью, завершается образом молитвы, на которую нет ответа: руки встречают пустоту, а небеса молчат. В двенадцатой главе, в Пергаме, Юлиан признаётся Максиму Эфесскому: «Я жажду жизни, причащения, встречи лицом к лицу с моим Создателем!» Ответом становится вымышленный катехизис Митры, явно выстроенный как антиевангелие: Посредник, Сын Солнца, сам являющийся Путём, рождённый от девы двадцать пятого декабря, почитаемый пастухами и вкушаемый в хлебе и вине. Следуют посвящение в пещере, трёхдневный пост во тьме, повторение детского видения с тремя повелениями Гелиоса, паломничество в Илион и встреча с епископом Пегасием, тайным почитателем древних святынь, которая убеждает Юлиана в существовании множества скрытых сторонников язычества. Первая часть завершается казнью Галла, арестом героя в Милане, заступничеством императрицы Евсевии, учёбой в Афинах, где Григорий Назианзин изображён завистливым соглядатаем, и посвящением в Элевсине, где иерофант в трансе предрекает Юлиану «апофеоз огня».
Вторая часть, «Восход», посвящена галльскому цезарству. Юлиан, облачённый Констанцием в пурпур в ноябре 355 года и окружённый соглядатаями, постепенно превращается из книжника в полководца, учится военному делу наравне с солдатами, освобождает Кёльн и рейнскую границу, а в августе 357 года одерживает блестящую победу под Аргенторатом, нынешним Страсбургом. Эти главы, вместе с описанием налоговой реформы, снижения подушной подати и конфликта с префектом Флоренцием, принадлежат к лучшим страницам книги: здесь Бенуа-Мешен опирается на Аммиана и пишет как историк военного дела, умеющий передать и логику кампании, и разорение провинции, из которой, по его выражению, уже выглядывала средневековая Франция. Богословски любопытен эпизод 356 года, когда Юлиан по настоянию Констанция подписывает указ о запрете языческих культов и декреты об изгнании никейских епископов Илария Пиктавийского и Родания Тулузского, но одновременно восстанавливает в Кёльне святилище Митры. Затем следуют отзыв галльских легионов на Восток, солдатский мятеж в Лютеции, провозглашение Юлиана августом в 360 году, примирительное письмо Констанцию, участие в Богоявленской службе во Вьенне в январе 361 года, которую автор толкует как «прощание с Церковью», беллетризованное посвящение в высшие степени митраизма с кровавым омовением, которое, в отличие от не оставившего следа христианского крещения, пробуждает в герое опьяняющий восторг, и, наконец, молниеносный поход по Дунаю к границам Фракии.
Третья часть, «Зенит», описывает кратковременное единоличное правление. Смерть Констанция в ноябре 361 года избавляет империю от гражданской войны и истолковывается в книге как очередное вмешательство Гелиоса. Автор подробно излагает реформы: чистку двора, Халкедонский трибунал, отказ от восточного церемониала, реорганизацию почты, лишившую духовенство бесплатных поездок на соборы, замену лабарума солнечной символикой. Центральное место занимает «исцеление душ»: эдикт о веротерпимости 362 года, возвращение храмам имущества, созыв епископов разных партий, реформа языческого жречества с отбором по нравственным качествам, архижрецами, наставлениями и благотворительными учреждениями. Бенуа-Мешен называет это беспрецедентным новаторством, не замечая или не желая замечать, что перед нами зеркальное отражение церковного устройства, которому Юлиан сознательно подражал. Школьный закон, запретивший христианам преподавать классическую словесность, автор передаёт пространной цитатой из самого императора, предлагавшего христианским учителям идти в галилейские храмы и толковать Матфея и Луку, и сопровождает её лишь сдержанным сожалением о том, что многие образованные священники лишились заработка. Далее Максим Эфесский внушает Юлиану, что тот есть новый Александр, призванный вернуть Востоку «Откровение Солнца», а пребывание в насмешливой Антиохии завершается горьким «Мисопогоном». Восьмая глава собирает конфликты, ставшие роковыми: перенос мощей святого Вавилы из Дафны, пожар храма Аполлона, закон о ночных погребениях и попытка восстановить Иерусалимский храм. Об этом последнем эпизоде автор говорит удивительно кратко, но без всякого скепсиса: «Юлиан решил показать, что ни во что не ставит пророчество христианского Бога, и велел приступить к восстановлению храма. Однако в самый разгар работ новое землетрясение разрушило постройку до основания, а падавшие с неба огненные шары сожгли все, что от нее оставалось». Христиане, продолжает он, увидели в этом подтверждение того, что слова Христа неопровержимы, и их оппозиция сразу осмелела.
Четвёртая часть, «Гелиос-Царь», представляет собой подробную и драматичную хронику персидского похода 363 года. План двойного охвата, при котором Прокопий с армянскими союзниками должен был идти по Тигру, а сам император по Евфрату, переход через Хабур, взятие крепостей, успешная переправа у Ктесифона, затем роковое промедление Прокопия, которое автор возлагает на христианина Аршака Армянского, военный совет, сожжение флота, марш вглубь страны, выжженные персами поля, жажда и галлюцинации в пустыне и вынужденное отступление изложены с несомненным мастерством баталиста. Армия, по наблюдению автора, несла в себе все противоречия античного мира: христиан, ненавидевших солнечное знамя, римских традиционалистов с их авгурами и эзотериков из окружения Максима. Кульминация наступает в двенадцатой главе, где раненный дротиком в бок император, глядя на скапливающуюся в ладонях кровь, восклицает: «О Солнце, Солнце! Почему ты покинуло меня?» Проходившие мимо командиры-христиане замечают в его чертах странное «сходство с образом Распятого». Знаменитые слова, которые Феодорит вкладывает в уста умирающего, обращённые к Галилеянину, в книге отсутствуют; вместо них автор даёт солнечную перелицовку крика Христа на кресте и выстраивает целую цепь евангельских аллюзий, от пронзённого бока до уксуса с водой. Сократическую беседу о бессмертии души, о которой сообщают Аммиан и Либаний, Бенуа-Мешен отвергает возгласом «Какая глупость!», а взамен предлагает собственную визионерскую реконструкцию восхождения души к невидимому чёрному Солнцу.
Пятая часть и Заключение подводят итог. Иовиан заключает с персами позорный мир, память Юлиана подвергается последовательному уничтожению, его эдикт о веротерпимости переименован в эдикт о преследованиях, а в течение нескольких десятилетий закрываются митреумы, Элевсин и храмы. Автор признаёт эту ярость разрушения «не лучшей страницей» в истории Церкви, но объясняет её страхом перед императором, который мог бы изменить ход истории. Неожиданный поворот происходит в Заключении. Возвращаясь к сну о старом дереве и молодом ростке, который Орибасий когда-то истолковал как Констанция и Юлиана, автор предлагает представить, как истолковали бы его Афанасий или Григорий: дерево есть Римская империя, росток есть Церковь, и такое толкование он признаёт верным. Он перечисляет всё, что отталкивало Юлиана в христианстве, и всё же заключает, что Юлиан ошибался. Для верующих, пишет автор, победа христианства есть исполнение пророчеств, но для историка она была революционным преобразованием общества. Более того, Бенуа-Мешен прямо признаёт слабость солнечной религии своего героя: «Однако солнечный культ Юлиана не был плодом Озарения, каковым было учение Иисуса; этот культ был результатом длинной цепи абстрактных рассуждений, выведенных из чтения Плотина, Порфирия и Ямвлиха». Решающим союзником христианства оказывается страдание: измученным людям нужен был не «гиперкосмическое Солнце», а близкий Бог, сошедший на землю. Последняя фраза книги говорит о Гелиосе-Царе, сброшенном с трона «религией, родившейся из человеческого страдания», а итоговый довод из истории искусства показывает, как с III века лица в скульптуре начинают выражать томление духа.
Определяя круг читателей, которым эта книга может принести пользу, следует прежде всего назвать тех, кто изучает или преподаёт церковную историю. Для студентов богословских учебных заведений она ценна не как источник сведений о Юлиане, ибо для этого существуют более надёжные исследования, а как концентрированное выражение той интерпретации IV века, которая с XVIII столетия формирует светское восприятие христианства: христианство как религия страдания и мрака, разрушившая светлую античность. Встретившись с этим взглядом в талантливой художественной форме, студент научится распознавать его в популярных книгах и фильмах, где он воспроизводится постоянно. Пастырям и проповедникам книга может быть полезна как психологический этюд об отпадении от веры: история мальчика, узнавшего христианство в лице убийц своей семьи, придворных епископов и надзирателей, и потому никогда не узнавшего Христа, содержит немало пастырских уроков. Апологеты найдут в ней материал для обсуждения таких сюжетов, как неудача иерусалимского проекта, школьный закон и причины победы христианства. Мирянам, интересующимся историей, книга будет интересна как увлекательное повествование об эпохе, однако читать её без критического комментария не рекомендуется: неподготовленный читатель легко примет литературные реконструкции за установленные факты, а пристрастные оценки за историческую истину.
Начиная оценку с сильных сторон, нельзя не признать литературного дарования автора. Книга написана живо, образно, с чувством ритма; пейзажи Каппадокии, Афин, рейнских лесов и месопотамской пустыни запоминаются, а батальные главы о Страсбурге и персидском походе выдают знатока военной истории. Наибольшей удачей следует признать психологическую реконструкцию героя: травмированный резнёй ребёнок, одинокий юноша под постоянным надзором, экзальтированный мистик, страдающий от внутренней пустоты, вызывает у читателя сочувствие, и это сочувствие не бесполезно для христианина, поскольку позволяет увидеть в Отступнике человека, а не только символ. Ценно и то, что автор, при всей своей пристрастности, умеет быть честным в ключевых пунктах. Он признаёт неловкость «Панегирика Констанцию», допускает, что портрет, оставленный Григорием, не вполне ложен, называет закон о ночных погребениях ошибкой, а в Заключении, вопреки всей логике предшествующего повествования, признаёт историческую правоту Церкви и интеллектуальную бесплодность элитарного неоплатонического синтеза. Богословски проницательно и наблюдение о том, что Юлиан тосковал именно по Посреднику и Воплощению. В этом месте книга, вероятно помимо воли автора, перекликается с седьмой книгой «Исповеди» Августина, где сказано, что платоники видят отечество издали, но не знают пути к нему. Наконец, книга содержит пространные цитаты из первоисточников, прежде всего из писем Юлиана, «Мисопогона» и Аммиана, которые сами по себе дают читателю возможность услышать голос эпохи.
Вместе с тем как историческое сочинение книга вызывает серьёзные возражения. Главное из них касается стирания границы между документом и вымыслом. Целые сцены, такие как спасение мальчика священниками за алтарём с мощами, внутренние монологи Констанция, диалоги с Максимом о Митре, ритуалы посвящения, пророчество элевсинского иерофанта и предсмертное видение, представляют собой литературную реконструкцию, но ничем не отличаются по тону от изложения подлинных событий. К этому добавляется систематическая двойная мерка в отношении источников. Григорий Назианзин объявлен клеветником, склонным к ненависти и раздорам, тогда как сообщения Либания признаются точно соответствующими действительности. Рассказы о чудесах при посвящении автор называет возможной ложью врагов Юлиана, хотя восходят они к Евнапию, языческому почитателю и Максима, и самого императора. Аммиан, участник похода, высмеян за рассказ о предсмертной беседе, тогда как собственные видения повествователя никакой опоры в источниках не имеют. Слова о том, что ни один дикий зверь не опасен для человека так, как христиане друг для друга, в действительности принадлежат Аммиану и относятся к догматическим распрям, но в книге превращены в вывод ребёнка из семейной трагедии. Встречаются и фактические ошибки: Евсевий Никомидийский к 340-м годам был уже епископом Константинополя и вскоре умер, так что едва ли мог воспитывать Юлиана в описанном виде; тавроболий принадлежал культу Кибелы, а не Митры; Плотин назван учеником Оригена; храм, разрушенный Титом, именуется Давидовым. Умолчания не менее красноречивы: автор не сообщает, что язычник Аммиан осудил школьный закон как жестокий и что созыв епископов, по его же свидетельству, был рассчитан на разжигание их раздоров, не упоминает о насилиях над христианами в Газе и Александрии, а убийство Юлиана намёком приписывает христианину на основании голословной формулы «это сделал не парфянин».
Ещё серьёзнее богословские проблемы книги. Христианство IV века показано почти исключительно глазами Юлиана: Церковь в этом изображении состоит из придворных интриганов, накрашенных епископов, дерущихся монахов и доносчиков, а положительные христиане оказываются либо безымянными, либо полуязычниками. Евангельский читатель не станет отрицать, что арианские споры были временем тяжёлого соблазна, что Констанций, покровитель арианской партии, проливал кровь родных и преследовал никейских исповедников и что смешение Церкви с имперской властью принесло горькие плоды. Пример Юлиана, узнавшего христианство в лице убийц своей семьи, есть поистине суровое предостережение о соблазне, о котором говорит Господь (Мф 18:6–7). Однако автор делает из этого вывод не о грехе христиан, а о ложности самого христианства, и потому не замечает Афанасия, Илария, Василия, тех самых исповедников, которые в эту же эпоху противостояли и Констанцию, и Юлиану. Столь же тенденциозна критика благодати. Когда повествователь соглашается с Юлианом, что учение об искуплении нарушило равновесие между виной и возмездием, он воспроизводит древний языческий упрёк, на который ответил уже апостол Павел: благодать не упраздняет праведной жизни, а впервые делает её возможной, научая нас, отвергнув нечестие, жить целомудренно, праведно и благочестиво (Тит 2:11–12), ибо во Христе сильна «вера, действующая любовью» (Гал 5:6). Для евангельских христиан, убеждённых, что Божья благодать предлагается каждому и требует ответа веры и послушания, спор о «способе жизни» решается не противопоставлением, а единством оправдания и освящения.
Отдельного возражения заслуживает изображение Митры как прообраза Христа. Рождение от девы двадцать пятого декабря, поклонение пастухов, тридцать три года земной жизни, вознесение и вкушение плоти и крови суть набор утверждений популярной мифологической школы XIX–XX веков, не подтверждаемых источниками: по античным изображениям Митра рождается из скалы, а сведения о его культе крайне скудны. Тот же приём повторяется при описании Богоявленской службы во Вьенне, где никейская формула «Свет от Света» объявлена заимствованием из митраистского гимна. Вкладывая в уста Максима мысль, что галилеяне ничего не придумали, автор не корректирует её ни единым словом и тем самым оставляет читателя наедине с аргументом, давно опровергнутым историками религии. Показательно и то, что августиновскую формулу «верую, чтобы понимать» он вкладывает в уста языческого теурга. Особую же тревогу вызывает сцена смерти. Заменив засвидетельствованное церковной традицией признание Галилеянина солнечной парафразой крика Христа из Мф 27:46 и подчеркнув пронзённый бок и окровавленные руки, автор превращает Юлиана в языческого страдальца христоподобного типа. Для христианского читателя это не просто литературная вольность, а подмена: на месте единого Посредника между Богом и человеками, Человека Христа Иисуса (1 Тим 2:5), оказывается трагический император, а на месте Креста, где совершено искупление, оказывается гибель мечты.
Богословски особенно важен эпизод с Иерусалимским храмом, который автор изложил кратко, но, к его чести, без привычного скепсиса. Сама попытка была задумана Юлианом как прямой вызов пророчеству Христа о разрушении храма (Мф 24:2), и её провал засвидетельствован не только Григорием Богословом, Руфином, Сократом, Созоменом и Феодоритом, но и язычником Аммианом Марцеллином, другом и почитателем императора, который сообщает о страшных огненных шарах, вырывавшихся у основания постройки и делавших место недоступным для рабочих. Жаль, что Бенуа-Мешен не упоминает этого свидетеля: его показание придаёт эпизоду исключительный апологетический вес, поскольку исходит от человека, вовсе не заинтересованного в прославлении христианского Бога. Вместе с тем евангельскому читателю, разделяющему премилленаристское понимание пророчеств, следует толковать этот эпизод с должной осторожностью. Слова Христа о том, что не останется камня на камне, исполнились в 70 году, а сказанное Им в Лк 21:24, что Иерусалим будет попираем язычниками, доколе не окончатся времена язычников, указывает на определённый Богом исторический срок. Провал Юлиана свидетельствует не о том, что Писание исключает всякое будущее восстановление храма, ведь Дан 9:27, 2 Фес 2:4 и Отк 11:1–2 предполагают иное, а о том, что история Израиля и Иерусалима находится в руке Божьей и не может быть поставлена на службу языческому замыслу, направленному против Христа. Именно здесь «опалённая мечта» приобретает смысл, которого автор не вкладывал: огонь, уничтоживший постройку, стал для современников знаком того, что «времена или сроки» Отец положил в Своей власти (Деян 1:7).
Наконец, и Заключение, при всей его честности, оставляет богословскую неудовлетворённость. Признав, что Юлиан ошибался, Бенуа-Мешен объясняет победу христианства только социально-психологически: измученным массам нужен был близкий Бог и обещание загробного воздаяния, и потому христианство предстаёт у него религией утешения для страждущих и рабов. Вопрос об истинности христианской веры, о Воскресении Христа, без которого, по слову апостола, «тщетна и вера ваша» (1 Кор 15:14), о реальности Откровения автор сознательно оставляет «чисто богословскому подходу» верующих. Между тем первые христиане победили не потому, что предложили страдающим наиболее подходящую утешительную идею, а потому, что свидетельствовали о Воскресшем, за Которого шли на смерть. Не замечает автор и того, что солнечная мистика его героя, проповедующая вечный, не сотворённый космос, прямо противоречит библейскому учению о творении, и что тоска Юлиана по Посреднику, которую он описал так проникновенно, находит ответ не в Митре и не в гиперкосмическом Солнце, а в Том, Кто назвал Себя путём, истиной и жизнью (Ин 14:6). Романтизация язычества, светлая «религия Зевса и Аполлона», противопоставленная церквам-склепам, остаётся эстетической конструкцией, мало связанной с реальной религиозностью поздней античности, с её кровавыми жертвоприношениями, гаданиями по внутренностям и магической теургией, которые автор описывает, но которых словно не замечает.
Подводя итог, следует сказать, что книга Жака Бенуа-Мешена есть произведение высокого литературного достоинства и сомнительной исторической и ещё более сомнительной богословской надёжности. Её стоит читать, но читать с открытыми глазами: как свидетельство того, как Европа XX века мечтала о Юлиане, а не как достоверный рассказ о том, каким он был. Для участников богословского клуба она может стать поводом для плодотворного разговора о том, как формальное, лишённое любви христианское воспитание и соблазн, исходящий от самих христиан, порождают отступничество; о том, почему никакая философская мистика не может заменить живого Посредника; о том, как Бог хранит Своё Слово и в истории, и в пророчестве. В этом смысле сама книга, вопреки замыслу автора, подтверждает вывод, к которому он пришёл на последних страницах: величественное солнце Юлиана закатилось, а росток, который казался ему преходящей болезнью, вырос в дерево, в ветвях которого, по слову притчи, укрываются птицы небесные.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!