Бенвер - Как понимать пророчества о конце времен - Майлз - Схемы пророчеств

Книга Пола Бенвера «Как понимать пророчества о конце времён. Комплексный подход» принадлежит к той линии американской евангельской мысли, которая на протяжении второй половины XX века связывала себя с Даллаской богословской семинарией, Библейским институтом Муди и именами Джона Уолвурда, Дуайта Пентекоста и Чарльза Райри. Сам Бенвер много лет преподавал в Институте Муди и известен прежде всего как автор учебных обзоров Ветхого и Нового Заветов, и его эсхатологический труд, впервые вышедший в издательстве Moody в 1995 году и существенно переработанный к изданию 2006 года, вырос из той же аудиторной практики. Русский перевод, выпущенный в 2013 году санкт-петербургским издательством «Библия для всех», связанным с Российским союзом евангельских христиан-баптистов, сделан с переработанной редакции, где уже присутствует развёрнутая глава против претеризма, отражающая полемику начала 2000-х годов. Предисловие Райри задаёт рамку всей книги: интерес к пророчествам в церквях, по его наблюдению, заметно поутих, а там, где он сохранился, его питают сенсационные издания, связывающие каждое мировое событие с Апокалипсисом. Бенвер стремится избежать обеих крайностей сразу: равнодушия, при котором эсхатология превращается в необязательное приложение к вероучению, и газетного пророчествования, дискредитирующего саму идею библейского предсказания. Отсюда и выбранный им метод. Он не начинает с сенсационных событий, а сначала закладывает герменевтические и заветные основания, затем последовательно излагает и оценивает соперничающие эсхатологические системы и лишь после этого переходит к хронологии грядущих событий и к участи отдельного человека. Знаменательно посвящение книги всем «возлюбившим явление Его» независимо от их эсхатологической позиции: автор с первой страницы заявляет о твёрдой убеждённости и одновременно о готовности говорить с инакомыслящими как с братьями.

Уже во введении, озаглавленном как рассуждение о жизненной важности библейских пророчеств, Бенвер формулирует пастырскую задачу, которой будет подчинено всё последующее изложение. Пророчеству, по его мысли, вредят не только враги, то есть скептики-натуралисты, считающие предсказание историей, написанной задним числом, но, как ни странно, в ещё большей степени друзья: толкователи, читающие Писание с газетой в руках и рождающие своими несбывшимися прогнозами апатию верующих. Против этого автор выдвигает тезис о практическом назначении пророчества, которое дано для жизни здесь и сейчас, и называет пять его плодов: пророчество напоминает о суверенитете Бога и о Его благости, побуждает к святости, помогает расставить жизненные приоритеты и даёт надежду. Апатию современной церкви он прямо связывает с утратой ожидания пришествия, ссылаясь на злого раба из притчи, сказавшего в сердце своём «не скоро придёт господин мой». Эта пастырская интонация затем станет обрамлением всей книги, потому что её заключительный раздел вернётся к тем же целям пророчества почти дословно.

Первая часть книги посвящена основаниям библейского пророчества, и открывающая её глава о толковании определяет весь дальнейший ход аргументации. Против того, что автор называет эсхатологическим агностицизмом, он утверждает, что Бог дал пророчество, чтобы его понимали, дал верующим помазание Духа для понимания и вдохновил каждое слово текста. Далее следуют четыре принципа толкования, из которых первый и главный есть принцип буквального, или историко-грамматического, прочтения, понимаемого как нормальное словоупотребление. Бенвер тщательно отличает его от механистического буквализма: образ Агнца у Иоанна или «Содом и Египет» в Откр. 11:8 передают буквальную истину посредством фигуры речи, и разногласия между буквалистами о «десяти днях» или о «крови» в Откр. 8:8 он объявляет проблемой применения, а не метода. Главный довод главы состоит в упрёке оппонентам в непоследовательности: если Лк. 1:31–33 понимается буквально в части непорочного зачатия, то нет оснований метафоризировать в том же тексте престол Давида. Сам автор выражает этот принцип так: «Мы верим, что Иисус Христос в буквальном смысле вернется на землю и будет царствовать после второго пришествия, потому что Он в буквальном смысле пришел на землю в первое пришествие и родился от девы Марии в Вифлееме». К этому добавлены принципы сравнения пророчества с пророчеством, при котором Новый Завет расширяет, но не отменяет Ветхий, учёта временных интервалов, наглядно описанных как «телескопический эффект» горных вершин (Ис. 61:1–2 и Лк. 4:16–21), и толкования образов через само Писание. Глава завершается этическим призывом отстаивать убеждения, не нападая на людей с иными взглядами.

Вторая глава вводит метафору, которая структурирует всю книгу: собирая пазл, сначала складывают края, и такой рамкой эсхатологии служат библейские заветы, а не богословские конструкции реформатской традиции. Различив двусторонний, условный завет, образцом которого является Синайский, и односторонний, безусловный, автор подробно разбирает завет с Авраамом в его трёх измерениях: личные благословения патриарху, обетования его народу и благословение всем племенам земли. Центральный вопрос главы состоит в том, условен ли этот завет. Изложив позицию Беттнера, Аллиса и Джоэла Грина, Бенвер отвечает, что единственное начальное условие Быт. 12:1 уже исполнено, что последующие тексты не прибавляют условий, поскольку, согласно Гал. 3:15, утверждённого завета никто не отменяет и не дополняет, и что обрезание есть знамение завета, а не его предпосылка. Решающим доводом служит сцена Быт. 15, где Бог один проходит между рассечёнными животными, пока Авраам спит. Отсюда следует тонкое и важное для всей книги различение, которое автор формулирует так: «Грех и непослушание ведут к потере благословений, но не к отмене завета». Вечность завета обосновывается значением слова олам и клятвой Иер. 31:35–37, а вопрос о семени Авраама разрешается указанием на три смысла: физическое потомство через Исаака и Иакова, верующие израильтяне и верующие язычники, причём последние наследуют лишь обетование о благословении народов, а не обетования, данные физическому семени.

Третья глава достраивает «края пазла», показывая, что Палестинский, Давидов и Новый заветы являются безусловными подразделами Авраамова. Палестинский завет (Втор. 29–30) уточняет обетование о земле, и автор различает право владения, которое подобно купчей, и фактическое проживание с благословениями, отвергая мнение, будто обетование исполнилось при Иисусе Навине или Соломоне. В разделе о Давидовом завете Бенвер отвечает на центральный тезис амилленаристов и постмилленаристов, будто Христос уже царствует на престоле Давида на небесах, различая престол Божий и престол Давида по времени утверждения, по сфере и месту правления, ссылаясь на Откр. 3:21, где престол Сына и престол Отца названы раздельно. Здесь же разобран прогрессивный диспенсационализм Блейзинга и Бока с его формулой «уже, но ещё не», заимствованной у Лэдда; автор считает такое царство изменённым по сравнению с обетованным и подчёркивает, что Иисус, подобно Давиду, был помазан задолго до воцарения, так что помазание на царство при крещении ещё не означает начала царствования. Новый завет Иер. 31 заключён с домом Израиля и домом Иуды, а Церковь, как настаивает Бенвер, не исполняет его и не подменяет Израиль, но участвует в его духовных благословениях, будучи «тайной», о которой молчали пророки. Поясняющие примеры взяты из евангельского эпизода с хананеянкой и из житейской ипотечной аналогии: дети живут в доме, не будучи сторонами договора с банком.

Вторая часть книги, посвящённая основным точкам зрения на пророчество, открывается сопоставлением диспенсационализма и богословия заветов в образе двух самолётов, вылетающих от соседних выходов в совершенно разные города. Богословие заветов с его заветами дел, благодати и искупления и с учением о Церкви как истинном Израиле автор упрекает в аллегоризации пророчеств при буквальном чтении прочих текстов, в стирании различий между Израилем и Церковью и между Авраамовым и Моисеевым заветами, а также в слишком узком, исключительно сотериологическом понимании цели истории, честно признавая при этом, что именно богословам заветов принадлежат наиболее значимые работы по сотериологии. Диспенсация определена не как период времени, а как способ Божьего домостроительства, и Бенвер настойчиво подчёркивает, что ни в одной диспенсации нет иного пути спасения, кроме благодати через веру. Вслед за Райри он называет три опоры системы: последовательный буквализм, различение Израиля и Церкви, которое объявлено её сутью, и славу Божью как конечную цель истории.

Глава о премилленаризме начинается с тоски человечества по золотому веку, которой Писание отвечает утверждением, что утопия реальна. Автор различает исторический премилленаризм Лэдда, опирающийся почти исключительно на Откр. 20 и не разделяющий Израиль и Церковь, и диспенсационный премилленаризм, шесть элементов которого он последовательно излагает: внезапное и видимое возвращение Христа до установления царства, два телесных воскресения, разделённые тысячью лет, реальное земное царство со снятым проклятием, наступление царства лишь после падения всех человеческих царств по Дан. 2 и 7, исполнение Авраамова завета и последовательная буквальная герменевтика, о которой, как напоминает автор, признавались и сами оппоненты вроде Аллиса. Пять типичных возражений, от упрёка в опоре на одну главу Откровения до опасения, что Израиль вытеснит Церковь, получают ответ: премилленаризм держался бы и без Откр. 20, поскольку его подлинное основание составляют заветы, а Царство Христово не «от мира сего» по происхождению, но будет в мире по месту осуществления.

Шестая глава, первоначально опубликованная отдельной статьёй в сборнике 2004 года, посвящена различию Церкви и народа израильского и является, пожалуй, богословским сердцем книги. Бенвер отличает национальное избрание Израиля от индивидуального, сотериологического, и противопоставляет своей позиции богословие замещения, представленное цитатами из Грудема, Беркхофа и Кокса. Исторический экскурс по Дипроузу возводит богословие замещения к антииудейским настроениям ранних апологетов и соборов и к влиянию греческой философии и аллегоризма, а не к экзегезе, и отмечает его смягчение после 1948 года. Семь аргументов различения выстроены по нарастающей: неисполненные безусловные заветы; употребление слова «Израиль» в Новом Завете всегда в этническом смысле, включая спорное Гал. 6:16; начало Церкви в Пятидесятницу, на которое указывает будущее время «создам» в Мф. 16:18; Церковь как «тайна» и «один новый человек» Еф. 2–3; логика Рим. 9–11; внешние и внутренние различия двух общностей. Итоговая формула главы звучит так: «Если понимать Писание прямо, без аллегорий, то невозможно не прийти к выводу, что Израиль означает просто Израиль».

Следующие три главы образуют полемический блок. Амилленаризм, исповедуемый Римско-католической и Православной церквями и значительной частью протестантов, рассматривается начиная с истории: от Оригена с его аллегорическим методом до Августина, отождествившего Царство Мессии с видимой кафолической церковью. Изложив семь элементов системы, от символической «тысячи» и прогрессивного параллелизма Откровения до учения о нынешнем связывании сатаны и духовном первом воскресении, автор указывает на пять проблем: двойную герменевтику, хронологическую последовательность Откр. 19–20, количественную природу библейских чисел, единство глагола «ожили» для обоих воскресений Откр. 20:4–5 и необъяснимость освобождения сатаны «после тысячи лет». Вывод главы лаконичен: аллегорическое толкование пророчеств названо шатким основанием для богословской системы, а сам амилленаризм, по мысли автора, делает многие чудесные обетования практически бессмысленными. Глава о постмилленаризме связывает его расцвет с духом Просвещения и прогресса, а кризис с мировыми войнами, отделяет классический библейский постмилленаризм Ходжа и Уорфилда от либерального социального евангелия и подробно разбирает новые формы движения: теономию с её требованием применять Моисеев закон со всеми санкциями к современным обществам, реконструктивизм, богословие владычества и харизматическое учение о «Царстве сейчас». Автор упрекает постмилленаризм в том, что тот не согласуется с текстами об отступлении последних дней, ставит в центр Церковь вместо Христа и пренебрегает Израилем, но признаёт и его достоинства: уверенность в силе Евангелия и вызов благочестивой пассивности.

Глава о претеризме, добавленная во второй редакции, является самой объёмной и, вероятно, самой полезной в полемической части. Различив умеренный претеризм Джентри и Спрола и полный претеризм, отрицающий будущее телесное воскресение и тем самым выходящий за пределы ортодоксии, Бенвер разбирает его основания в шести блоках. Претеристская герменевтика названа гибридной, поскольку сроки читаются буквально, а события фигурально; «род сей» в Мф. 24:34 определяется выражением «всё сие», а не наоборот; ранняя датировка Откровения опровергается свидетельством Иринея, Евсевия и Иеронима и состоянием семи малоазийских церквей; греческие tachos и tachus обозначают образ действия, внезапность, а не близость срока; Мф. 16:28 исполнилось в Преображении. Особенно сильна аргументация, связанная с Елеонской проповедью: пришествие Сына Человеческого у Захарии и Иоиля приносит Израилю избавление и покаяние, а не осуждение, «мерзость запустения» предполагает конкретное лицо в святилище, чего в 70 году не было, а parousia всегда означает реальное видимое присутствие. Претеризм, по выводу автора, подменяет блаженное упование Церкви историческими событиями, связанными с приходом римской армии.

Десятая глава, посвящённая Царству Божьему, служит мостом от полемики к позитивной эсхатологии. Определяя Царство через три элемента, а именно правителя, владения с подданными и реальное осуществление власти, автор возражает против абстрактного понимания Царства как одного лишь «правления» у Лэдда, а затем снимает кажущиеся противоречия библейских описаний различением шести аспектов Царства: вселенского, духовного, теократического, тайного (Мф. 13), тысячелетнего и вечного. Показательно, что Бенвер считает выражения «Царство Небесное» и «Царство Божье» синонимами, отходя тем самым от классического скофилдовского разделения. Одиннадцатая глава представляет собой обзорный «разведывательный полёт» над будущими событиями: восхищение, судилище Христово и брак Агнца, семилетняя скорбь, второе пришествие с сопутствующими ему судами и воскресениями, тысячелетнее царство, последние суды и вечное состояние.

Третья часть книги, посвящённая грядущим пророческим событиям, открывается двенадцатой главой о претрибулационизме. Описав восхищение по Ин. 14:1–3, 1 Кор. 15:51–53 и 1 Фес. 4:13–18 как событие без предваряющих знамений, касающееся только тех, кто «во Христе», автор признаёт, что у всех позиций есть свои трудности, но претрибулационизм, по его убеждению, наиболее соответствует принципам буквальной герменевтики. Семь аргументов выстроены так: различие Церкви и Израиля; цели скорби, которые относятся к Израилю (Иер. 30:7; Дан. 9:24–27); избавление Церкви от гнева, распространяющегося на все семь лет, поскольку уже печати снимает Агнец, с подробным разбором предлогов в 1 Фес. 1:10 и Откр. 3:10; имминентность, понимаемая вслед за Шауэрсом как внезапность, а не непременная близость; восемь различий между восхищением и вторым пришествием; необходимость промежутка для судилища Христова, брака Агнца и обращения тех, кто войдёт в царство в смертных телах; наконец, отсутствие Церкви в Откр. 6–19, которое автор честно называет аргументом от молчания. Практические выводы главы особенно ценны для любой церковной среды: «Следует отказаться от порочной практики установления точных дат и привычки отыскивать в текущих событиях признаки исполнения древних пророчеств. Это лишь наносит вред народу Божьему, бросает тень сомнения на Слово Божье и порочит дело Христово». Автор отвечает и на обвинение в эскапизме, признавая, что у части претрибулационистов оно справедливо.

Тринадцатая глава о посттрибулационизме начинается с подчёркнутого признания искренности и духовности оппонентов. Различив вслед за Уолвурдом классический, полуклассический, футуристический и диспенсационный посттрибулационизм, Бенвер разбирает шесть его аргументов. На исторический довод о позднем происхождении претрибулационизма он отвечает, что Дарби не заимствовал своё учение у Маргарет Макдональд, что у учения были предшественники, от Жюрье до Псевдо-Ефрема, и что решает всё-таки Писание, а не история. Против тезиса Гандри о том, что бедствия скорби суть гнев сатаны, а не Бога, выдвинут образный довод о приговорённом, которого мало утешит, что казнят его не на электрическом стуле, а смертельной инъекцией. Наиболее весома проблема «овец и козлов»: если все верующие будут прославлены при пришествии, кто войдёт в тысячелетнее царство в смертных телах? Но центральным автор считает экклезиологический вопрос, и здесь он формулирует едва ли не главный тезис всей третьей части: «Однако если проводить четкое разграничение между церковью и Израилем, то претрибулационизм станет единственно разумной позицией». Четырнадцатая глава разбирает частичное восхищение, мидтрибулационизм Арчера и учение о восхищении до гнева Розенталя и ван Кампена. Против первого автор выдвигает учение об оправдании по благодати и единство Тела Христова, против второго различие седьмой трубы Откровения и последней трубы 1 Кор. 15:52, против третьего двухчастное деление седмины, аорист elthen в Откр. 6:17 и образ родовых мук, первая схватка которых всегда внезапна. Итог части в том, что учение о восхищении дано не для соперничества, а для благоговения перед Господом.

Пятнадцатая глава посвящена семидесятой седмине Даниила. Автор различает скорбь как всю седмину и великую скорбь как её вторую половину, подчёркивает, что главная цель периода есть спасение Израиля, и описывает действующих лиц: антихриста, проходящего путь от лидера западной державы до мирового диктатора, лжепророка, 144 000 иудейских благовестников и двух свидетелей, которых он считает просто двумя иудеями, а не Илией и Моисеем. Далее следует хронология: восстановленный храм, печати первой половины, «великая блудница» как экуменическая отступническая церковь, мерзость запустения в середине седмины, трубы и чаши второй половины, Армагеддон как военная кампания, а не единичная битва, и второе пришествие, связанное с покаянием Израиля по Зах. 12:10. Важна оговорка, что Дух Святой не покидает землю, но прекращается лишь Его сдерживающее действие, ибо иначе невозможно было бы обращение миллионов в годы скорби.

Шестнадцатая глава о судах и воскресениях начинается с утверждения, что «Великого судного дня» в единственном числе не будет: суды многочисленны и различаются по субъектам, времени и основаниям. Судилище Христово, изображённое через образ помоста Истмийских игр, есть место наград, а не осуждения, и на нём оцениваются верность, управление вверенным и мотивы верующих церковной эпохи. При втором пришествии судятся язычники и Израиль, воскресают ветхозаветные святые и святые периода скорби, а после тысячелетия совершается суд над сатаной и суд великого белого престола, где книги дел определяют степень наказания. Семнадцатая глава описывает тысячелетнее царство как возвращение утраченного в Эдеме на этой самой земле, и богословский мотив этого возвращения выражен у автора ярко: «Поскольку кажущееся поражение Бога (в Эдеме и на кресте) произошло на этой земле, Его явная и окончательная победа должна произойти тоже на этой земле, когда Он низложит всех узурпаторов и утвердит Свое владычество». Христос правит из Иерусалима, апостолы над коленами, верные христиане над народами; проклятие снято, смерть в сто лет считается ранней, а последний мятеж в конце тысячелетия доказывает, что корень зла в невозрождённом сердце, а не в обстоятельствах. Отдельно защищаются жертвоприношения храма Иезекииля как напоминание о кресте и средство обрядовой чистоты для смертных. Вечное состояние Откр. 21–22 описано как совершенно новое творение без храма и без моря, с Новым Иерусалимом в форме куба.

Четвёртая часть, посвящённая будущему отдельного человека, переводит эсхатологию из космического масштаба в личный. Восемнадцатая глава, открывающаяся словами Екклесиаста о том, что лучше ходить в дом плача, противопоставляет библейское учение о смерти реинкарнации, популярным рассказам о клинической смерти и универсализму. Экзегеза 2 Кор. 5:6–8 и Флп. 1:23 подводит к ясному выводу, сформулированному автором в духе Реформации: верующий либо в теле на земле, либо в присутствии Христа, «ни чистилища, ни сна души». Учение адвентистов о бессознательном состоянии души разобрано на материале притчи о богаче и Лазаре и слов Христа разбойнику. Девятнадцатая глава защищает учение о вечном сознательном наказании: прилагательное aionios в Мф. 25:46 одинаково для обеих участей, небытие не может быть наказанием, а глаголы погибели означают крушение, а не исчезновение, подобно тому как разбитый корабль остаётся кораблём. Заключительный раздел «Ожидая явления Христа» возвращается к пастырским целям введения и предостерегает от холодного теоретизирования, спрашивая, всё ли в порядке, если мы способны проанализировать все теории восхищения, но сами не особенно желаем увидеть Грядущего.

Пятая часть состоит из приложений, которые превращают книгу в полноценное учебное пособие. Обзор Откровения строится на трёхчастном делении по Откр. 1:19, рассматривает семь церквей как типы духовных состояний, а не как эпохи церковной истории, что вновь отличает автора от классической скофилдовской схемы, и прочитывает печати, трубы и чаши как последовательные серии. Приложение о Елеонской проповеди излагает схему Райри, согласно которой Мф. 24:4–14 даёт обзор всей скорби, а Лк. 21:12–24 описывает разрушение 70 года. Глоссарий из двадцати семи терминов и таблица пророчеств Даниила служат удобным справочным аппаратом для преподавателя и студента.

Определяя аудиторию книги, следует прежде всего назвать студентов библейских школ и институтов, для которых она и писалась: строгая структура, схемы, глоссарий и сводная таблица четырёх эсхатологических позиций в восьмой главе делают её почти готовым курсом. Не меньшую пользу получат пасторы и учителя воскресных школ в церквях, где претрибулационный премилленаризм является общепринятым, но часто остаётся неосмысленным наследием: Бенвер показывает, как это учение вырастает из заветов и герменевтики, и тем самым даёт проповеднику возможность излагать его не как набор схем, а как связное богословие. Для мирян, сбитых с толку сенсационной литературой о последних временах, книга полезна своей трезвостью и прямым запретом на назначение дат. Отдельно стоит отметить значение глав о претеризме, теономии и учении о «Царстве сейчас» для русскоязычной среды, где эти течения распространяются через переводную литературу и интернет, а также глав о промежуточном и вечном состоянии, полезных в пастырской работе с адвентистскими и аннигиляционистскими идеями. Специалисту по истории церкви или академическому библеисту книга даст меньше, поскольку она не претендует на исследовательскую новизну, но и ему она послужит точным и авторитетным изложением классической диспенсационной позиции.

Сильные стороны книги очевидны и значительны. Прежде всего это её архитектоника: метафора «краёв пазла» не остаётся риторическим украшением, но действительно организует материал, так что критика амилленаризма, постмилленаризма и претеризма каждый раз возвращается к заветам, а претрибулационизм, порядок судов и характер тысячелетия выводятся из различения Израиля и Церкви. Читатель получает не сборник доказательных текстов, а систему, логику которой можно проследить от первой главы до последней. Последовательная буквальная герменевтика изложена ясно и без карикатуры, с признанием роли образов и символов, а довод о непоследовательности оппонентов, читающих Лк. 1:31–33 наполовину буквально, сохраняет всю свою силу. Разработка учения о заветах, особенно различение потери благословений и отмены завета, богословски продумана и позволяет объяснить одновременно верность Бога и реальность суда над неверным Израилем. Аргументы в пользу претрибулационизма собраны с редкой полнотой, а их уязвимые места, вроде аргумента от молчания, автор называет сам. Глава о семидесятой седмине и разделы о судах дают цельную картину, где каждое событие имеет своё место, а описание вечного состояния и последних глав о смерти и аде отличается библейской основательностью. Наконец, нельзя не оценить пастырскую интонацию книги: братский тон к оппонентам, признание достоинств богословия заветов и постмилленаризма, трезвое отношение к газетному пророчествованию и постоянное напоминание, что эсхатология существует ради святости и надежды.

Вместе с тем интеллектуальная честность требует указать и на слабые места, тем более что для читателя, разделяющего позицию автора, они менее заметны. Главная из них связана с самим понятием буквализма. Определение Бенвера оказывается настолько эластичным, что вмещает образы, символы и фигуры речи, а разногласия внутри собственного лагеря автор объявляет «проблемой применения, а не метода», тогда как сходные интерпретационные решения оппонентов квалифицирует как аллегоризм. Сам он прочитывает «крылья орла» в Откр. 12:14, виссон невесты, свиток с семью печатями как «купчую» на вселенную и блудницу как Рим вполне символически. Критерия, отделяющего образ, передающий буквальную истину, от аллегории, книга не даёт, и потому упрёк в двойной герменевтике может быть отчасти обращён против самого автора. С этим связана и известная круговая структура аргументации: различение Израиля и Церкви служит одновременно предпосылкой и выводом, и в третьей части оно уже не доказывается, а принимается как установленное. Показательно, что претрибулационизм начинает предполагаться ещё в шестой главе, где семидесятая седмина без пояснений названа начинающейся с восхищения Церкви, задолго до того, как в двенадцатой главе приведены соответствующие доводы.

Изложение оппонентов в целом корректно, автор цитирует их собственные слова и избегает передёргиваний, однако выбор собеседников обращён скорее в прошлое: Беттнер, Аллис, Кокс, Беркхоф и Хекема представляют поколение середины XX века, тогда как новейшая амилленаристская экзегеза почти не учтена. Отсюда и показательные пропуски. Опираясь многократно на Гал. 3:15–19 как на доказательство неизменности завета, Бенвер нигде не разбирает ст. 16, где семя Авраама прямо названо Христом, а ведь именно этот стих служит главной опорой христологического прочтения обетований у его оппонентов. Недостаточно разобраны Евр. 8, где пророчество Иеремии о новом завете прилагается к новозаветной общине, Деян. 15:15–17 с цитатой из Амоса о восстановлении скинии Давидовой и Евр. 11 и 12 с их «небесным отечеством» и «горой Сионом». Ипотечная аналогия, при всей её наглядности, обходит этот вопрос, а не разрешает его. Тезис о Церкви как ветхозаветной «тайне» строится на одном прочтении Еф. 3:5, тогда как выражение «как ныне открыта» допускает и сравнительный смысл, который автор не обсуждает. Аргумент о «двух престолах» убедительно показывает различие сфер, но не отвечает на новозаветное утверждение о полноте нынешней царской власти воскресшего Христа (Мф. 28:18; Еф. 1:20–22), а Деян. 2:30–31 разобраны преимущественно через чужие цитаты.

Отдельная оговорка необходима для читателей, стоящих в арминианской традиции, к которой принадлежит значительная часть славянских баптистов. Во второй главе Бенвер подкрепляет безусловность Авраамова завета аналогией с учением о неотпадаемости: «Те из нас, кто верит в вечную безопасность верующих, несомненно, усмотрят параллель между нашим положением во Христе и заветом Бога с Израилем». Далее он утверждает, что от послушания зависят благословения и награда, но окончательное спасение от послушания не зависит. Для арминианского читателя эта параллель не только не убедительна, но и методологически опасна, поскольку связывает эсхатологический тезис с сотериологической посылкой, которую разделяют далеко не все сторонники премилленаризма. Безусловность завета с Израилем вполне может быть обоснована из Быт. 15, Рим. 11:29 и Иер. 31:35–37 без привлечения учения о вечной безопасности, тем более что речь у апостола идёт о национальном избрании, которое сам автор в шестой главе справедливо отличает от индивидуального. Преподавателю, использующему книгу в арминианской общине, следует прямо прокомментировать этот пассаж.

Полемика с амилленаризмом и претеризмом, при всей её экзегетической силе, страдает историческими упрощениями. Утверждение о безусловном преобладании премилленаризма в первые три века преувеличено, ведь уже Иустин в «Диалоге с Трифоном» признаёт, что многие православно мыслящие христиане думают иначе. Ориген представлен почти гностиком, считавшим материю злом, что упрощает александрийскую мысль, Августину приписано без ссылки ожидание конца тысячелетия в 650 году, а в разных местах книги даны две разные даты его рождения. Уитби назван «священником-унитарием», хотя его антитринитарные взгляды относятся к позднему периоду жизни и не имели отношения к его эсхатологии. В главе о претеризме довод о бедности Лаодикии после землетрясения 60 года уязвим: Тацит сообщает, что город отстроился своими средствами, без помощи Рима, то есть свидетельствует скорее о его богатстве. В тринадцатой главе тезис Пентекоста о том, что эсхатологию серьёзно изучают лишь в прошлом веке, игнорирует патристический хилиазм, Августина и эсхатологию Реформации, а ссылки на предшественников Дарби опираются отчасти на популярного автора Гранта Джеффри. Аргумент о количественной природе чисел Откровения держится на одной неопубликованной диссертации, а статистические выкладки в седьмой главе внутренне не сходятся.

В третьей части также есть места, требующие осторожности. Довод о том, что гнев Божий охватывает всю седмину, держится на отождествлении уже первой печати с гневом, тогда как сам автор допускает, что люди не сразу поймут божественное происхождение бедствий. Альтернативное прочтение Откр. 3:10 как сохранения внутри испытания, опирающееся на ту же конструкцию в Ин. 17:15, не разобрано. Восхищение усматривается в Ин. 14, но не в Мф. 24:31, а хронологическая гармонизация «двумя днями спустя» выглядит натянутой; к тому же вывод всей Елеонской проповеди из адресации к Церкви лишает Церковь важнейших увещеваний о бодрствовании, которыми автор сам охотно пользуется в назидательных целях. Защита жертвоприношений в тысячелетнем храме ради «обрядовой чистоты» плохо согласуется с богословием Послания к Евреям, а типологическое прочтение Иез. 40–48 даже не упомянуто. Без комментария оставлена цитата Фрюхтенбаума о том, что Иисус не вернётся, пока Его не попросят об этом иудеи, создающая впечатление условности второго пришествия. Наконец, рядом с похвальной осторожностью соседствуют уверенно поданные спекуляции: восемьдесят процентов погибших, семьдесят пять дней на учреждение «администрации царства», антихрист, приходящий с Запада, а не из России, великая блудница, сосредоточенная в Риме, отсутствие моря как следа потопа и Новый Иерусалим, парящий над Палестиной. Эти детали не принадлежат к существу диспенсационного премилленаризма и способны оттолкнуть вдумчивого читателя от тех выводов, которые автор обосновывает действительно хорошо.

Русскому изданию недостаёт редакторской тщательности: в тексте встречаются неверные библейские ссылки, путаница седьмой и шестой печатей, разнобой в передаче имён (Уолвурд и Валвурд, Хичкок и Хитчкок), перепутанные «постмилленаризм» и «посттрибулационизм», ссылка на «шестую главу» об амилленаризме, который разбирается в седьмой, и многочисленные следы небрежной вёрстки. При переиздании эти огрехи стоило бы устранить, поскольку книга явно рассчитана на учебное использование. Ни одно из указанных возражений, однако, не отменяет общей ценности труда. Бенвер дал евангельским церквям ясное, систематическое и пастырски ответственное изложение диспенсационного премилленаризма и претрибулационизма, в котором сильные экзегетические доводы сочетаются с честным признанием трудностей и с братским отношением к инакомыслящим. Для клуба, разделяющего эту позицию, книга будет надёжным путеводителем, но читать её стоит вдумчиво, отличая несущие конструкции системы, то есть заветы, герменевтику и различение Израиля и Церкви, от второстепенных спекуляций и сотериологических предпосылок, которые не обязательно разделять, чтобы ожидать явления Господа с той же надеждой, к которой призывает автор.