Бэрд - Лекции по апологетике

Книга Джима Бэрда «Лекции по апологетике», выпущенная петербургским Центром христианских ресурсов в переводе Д. Козлова и Е. Разинова как подарок Восточноевропейской миссии и не предназначенная для продажи, принадлежит к тому особому жанру христианской литературы, который возник в постсоветском пространстве в конце XX и начале XXI века: это не трактат, написанный за письменным столом, а живая стенограмма курса, прочитанного западным богословом русскоязычным студентам библейской школы. Автор, выпускник Оклахомского христианского колледжа и Высшей школы религии Хардинга, защитивший в 1992 году в Оксфорде докторскую диссертацию по философии, в которой, согласно издательской справке, был предложен новый аргумент в пользу бытия Бога, основанный на ограничениях науки в объяснении человеческого мышления, многие годы преподавал христианские свидетельства и философию религии в Оклахомском христианском университете, а в 1999 году вместе с коллегой получил грант Фонда Темплтона на разработку курса о взаимоотношениях науки и религии. Важно с самого начала отметить церковную принадлежность лектора: он служит проповедником Церкви Христа в Оклахома-Сити, то есть представляет движение Реставрации, богословски близкое евангельскому миру, но имеющее собственные акценты, которые, как будет показано ниже, временами проступают сквозь ткань апологетических рассуждений. Лекции читались в Петербурге, судя по оговоркам самого Бэрда, около 2007 года, и лектор то и дело обращается к слушателям по именам, отвечая на их вопросы. Отсюда и главная особенность книги: она сохраняет разговорную интонацию, отступления и шутки, но наследует и все слабости устного жанра, не прошедшего серьезной редакторской обработки.

Главный вызов, на который отвечает Бэрд, можно сформулировать как наследие Просвещения в его двух взаимосвязанных формах. Первая форма представляет собой натурализм, то есть убеждение, что все подлинно существующее исчерпывается природой и в принципе может быть объяснено наукой, а значит, гипотеза Бога является излишней. Вторая форма есть привилегированный скептицизм академической культуры, в которой бремя доказательства всегда лежит на том, кто утверждает, а сомнение по умолчанию считается признаком интеллектуальной честности. Для слушателей, выросших в советской школе с ее научным атеизмом, обе эти формы были не абстракцией, а воздухом, которым они дышали, и Бэрд это понимает, обращаясь то к образам Петра Первого и Екатерины, то к памяти блокадников. Его метод аргументации можно назвать кумулятивным и одновременно предварительным: он не надеется доказать бытие Бога силлогизмом, а стремится показать, что натуралистическая картина мира внутренне неустойчива, что она не способна объяснить сознание, свободу, красоту, нравственность и саму возможность науки, тогда как христианский теизм объясняет все это естественно. При этом апологетика у Бэрда сознательно подчинена керигме. Он прямо говорит своим студентам, что «Функция тех свидетельств, которые я буду с вами рассматривать, состоит в том, чтобы разбудить людей, чтобы показать им, что аргументы, которые они выдвигали против Бога, ложные и неразумные», после чего человек, сбитый с толку и пробужденный, способен услышать голос Божий. Вера, по Бэрду, рождается от слышания Слова, а доводы разума лишь расчищают завалы, которые человек нагромоздил, чтобы укрыться от Бога.

Именно поэтому курс открывается не доказательствами, а размышлением о природе веры. В первой лекции Бэрд задает аудитории вопрос о том, как понимает веру средний образованный петербуржец, и, выслушав ответы, указывает, что расхожее представление о вере как о принятии чего-либо без достаточных оснований является не библейским, а продуктом эпохи Просвещения, философии Локка, Юма, Вольтера и Дидро. Опираясь на первые стихи одиннадцатой главы Послания к Евреям, он предлагает собственное определение, согласно которому вера есть «фундаментальное убеждение о существовании невидимой реальности, которая служит основанием для нашей жизни». Из этого определения следует важнейший для всей книги вывод: верой живут все без исключения, поскольку ответы на вопросы о происхождении мира, его конце, основаниях нравственности и смысле жизни всегда относятся к невидимому. Атеист, полагающийся на Большой взрыв, вавилонянин, рассказывающий о битве Мардука с Тиамат, и христианин, ожидающий нового неба и новой земли, находятся в одинаковом положении, а противопоставление веры и знания, на котором настаивали Фрейд и Маркс, оказывается мифом. Столь же мифическим Бэрд считает и представление о независимости разума от нравственности: образ жизни, как показывает четырнадцатый псалом, влияет на способность человека судить о Боге, а Послание к Римлянам свидетельствует, что люди не ищут Бога, но подавляют истину неправдою. Отсюда и педагогика лектора: вместо спора следует задавать вопросы, обнажающие подлинные убеждения собеседника, например что изменилось бы в его жизни, если бы он полностью подчинил себя Богу.

Значительная часть первой лекции посвящена сомнению, и здесь Бэрд говорит как пастор, а не только как философ. Он признается, что с двенадцати лет его терзали вопросы, на которые не могли ответить ни родители, ни учителя Библии, ни проповедники, и что слова Иакова о сомневающемся, подобном морской волне, долго звучали для него как удар плети. Лектор вводит пять шкал убеждений, от видимого к невидимому, от знакомого к неизвестному, от общепринятого к спорному, от необязательного к вынужденному и от тривиального к жизненно важному. Вера в Бога неизбежно оказывается на «сомнительном» краю каждой из них, а значит, сомнения в ней естественны и не свидетельствуют об отсутствии веры. Притом вера не допускает агностического воздержания, поскольку Христос говорит, что кто не с Ним, тот против Него, и отказ от решения сам оказывается решением; Бэрд иллюстрирует это историей о том, как три года не решался сделать предложение будущей жене, пока друг не пригрозил жениться на ней сам. Сопоставляя повествование о смехе Авраама в семнадцатой главе Бытия с похвалой его непоколебимой вере в четвертой главе Послания к Римлянам, лектор приходит к выводу, что непоколебимой была не безмятежность ума, а верность, ибо в еврейском и греческом языках вера и верность практически неразделимы. Осуждаемое Писанием сомнение есть не вопрос, возникающий в уме, а двоедушие, превращающее колебания в оправдание непослушания. Завершается лекция пастырскими советами: сохранять верность, как сохраняют брак во время ссор, выводить сомнения на свет, честно говорить о них Богу по примеру псалмопевцев и искать ответов, как Иоанн Креститель, пославший учеников к самому Иисусу.

Вторая лекция начинается с вопроса о чудесах, и Бэрд дает на него ответ, который может показаться неожиданным для апологета: чудеса реальны и сильны, но они не решают проблему неверующего сердца. Израиль, видевший казни египетские, расступившееся море и манну, у Массы и Меривы спрашивал, есть ли Господь среди него. Вера есть отклик сотворенного человека на призыв Божьего Слова, и в этом отклике всегда присутствует выбор: при голосе с неба в двенадцатой главе Евангелия от Иоанна одни услышали ангела, а другие гром. Затем лектор переходит к классическим доказательствам бытия Бога, излагая три версии космологического аргумента Фомы Аквинского, а именно переход от потенциальности к актуальности, различение необходимого и случайного бытия и аргумент от степеней совершенства, после чего разбирает онтологический аргумент Ансельма вместе с возражениями монаха Гаунило о совершенном острове и Канта о том, что существование не является предикатом. Бэрд не скрывает, что эти рассуждения коренятся в платоновско-аристотелевском мировоззрении, где благость и реальность совпадают, но замечает, что онтологический аргумент пережил в XX веке серьезное возрождение. Лекция завершается ответом на вопрос о душе, в котором автор предостерегает от платонического разделения души и тела и от так называемой «вечной философии», делающей ненужными Церковь и Слово, подчеркивая библейскую надежду на воскресение тела и называя бессмертие даром Божьим, а не неотъемлемым свойством человека.

Третья лекция посвящена принципу простоты. Бритва Оккама, некогда направленная против схоластического реализма, сегодня используется натуралистами против теизма: зачем добавлять к природе еще и Бога? Бэрд отвечает, во-первых, что бритва требует простейшей гипотезы, которая действительно работает, а во-вторых, вслед за Ричардом Суинберном показывает, что Бог с бесконечными атрибутами есть простейшая из всех мыслимых личностей. Почему Зевс обладает именно такой мерой власти? На этот вопрос нет ответа, тогда как всемогущество не требует объяснений. Такой Бог не мог возникнуть, Он является естественным основанием нравственности, и к Нему тянется религиозная история человечества, в которой местные боги постепенно превращаются во вседержителей. Отсюда лектор переходит к центральной критике натурализма, указывая на свободу воли. Опыт свободного выбора, парадокс предсказания, при котором человек, узнав прогноз своего поведения, поступает наоборот, и мысль Эпикура о том, что детерминист не может упрекать оппонента, ибо тот говорит по необходимости, подводят к выводу, что всякая рациональная аргументация предполагает свободу. Бэрд формулирует «принцип когнитивной уверенности», согласно которому следует верить тому, что представляется истинным, пока нет достаточных оснований считать иначе, и показывает, что тотальный скептицизм не позволяет вообще ничего познать. Компатибилистское переопределение свободы превращает, по его словам, правосудие в ремонт компьютеров. В ответах на вопросы лектор утверждает, что Бог знает будущее, однако знание не есть принуждение, а всемогущество Бога проявляется в том, что Он дарует творению власть свободного выбора и даже ограничивает собственное вмешательство в мир.

Четвертая лекция переносит спор в область естествознания. Бэрд излагает модель научного объяснения как выведения явления из законов природы и начальных условий и прослеживает лестницу объяснений от Галилея и Кеплера к Ньютону и Эйнштейну. Но даже искомая теория всего, если она будет найдена, останется необъясненным фактом, ибо нет теории, превосходящей теорию всего; именно здесь наука упирается в предел, за которым требуется личностное объяснение. Затем следует аргумент тонкой настройки вселенной, который лектор представляет как сюрприз физики 1960-х и 1970-х годов: из всех мыслимых вариантов Большого взрыва лишь ничтожная доля проходит через «три окна», а именно правильную скорость расширения, существование медленно горящих звезд и достаточную химическую сложность с синтезом углерода. Ни слабый антропный принцип, который Бэрд сравнивает с ответом полиции единственному выжившему в крушении поезда, ни гипотеза пульсирующей вселенной, ни популярная гипотеза мультивселенной не устраняют проблему; последняя, по его мнению, отказывается от простоты и ненаблюдаема ровно в той же мере, в какой атеист упрекает в ненаблюдаемости Бога, а кроме того, подобно бесконечной библиотеке Борхеса, подрывает доверие к индукции, ибо в бесконечном ансамбле миров хаос вероятнее порядка.

К этой лекции примыкает и единственное в книге обсуждение возраста Земли, которое следует изложить особенно точно, поскольку оно занимает лишь несколько страниц в виде ответа на вопрос из зала. Бэрд прямо говорит, что не считает Землю молодой, но тут же подчеркивает, что спор касается прежде всего толкования Книги Бытия, которую он не воспринимает как источник сведений о точном возрасте мира. Его доводы носят отчасти литературный, отчасти экзегетический характер. Повествователь посвящает всей истории вселенной и человечества одиннадцать глав, а четырем патриархам тридцать девять, из чего лектор заключает, что первые главы представляют собой огромное сокращение и что «Библия говорит о теологии, а не о космологии». Кроме того, он указывает на трудность, возникающую даже при буквальном понимании дней творения: в шестой день Бог творит животных и Адама, затем Адам дает имена всем животным и лишь после этого создается Ева, и лектор спрашивает, сколько же времени для этого потребовалось. При этом Бэрд честно признает: «Если бы у нас не было никаких внешних свидетельств о возрасте Земли, то я, скорее всего, считал бы, что ей шесть тысяч лет или что-то подобное». Иначе говоря, его позиция есть умеренный старо-земельный конкордизм, не связанный с какой-либо определенной моделью, будь то теория дня-эпохи или рамочное толкование, и мотивированный прежде всего данными естественных наук, которые, впрочем, сам он в книге не разбирает. Главный же пастырский пафос этого фрагмента состоит в предостережении: собеседники нередко охотно уводят разговор к возрасту Земли, чтобы не говорить о собственной душе и о необходимости прийти ко Христу.

Пятая лекция открывается словами Шрёдингера о том, что научная картина мира хранит молчание о красном и синем, о добре и зле, о Боге и вечности. Бэрд выделяет три феномена, перед которыми натурализм оказывается беспомощным. Первым является сознание: нейрофизиология, по его словам, делает мысли эпифеноменом мозговой деятельности, а тогда, вслед за Алвином Плантингой, следует спросить, почему наши осознанные представления должны соответствовать реальности. Вторым феноменом выступает объективная красота: мы естественно говорим, что красивы песня и закат, а натурализм вынужден объявить красоту иллюзией, выработанной ради успешного размножения, тогда как для христианина красота существует объективно, ибо Бог есть Художник, создающий коралловые рифы и созвездия, которых не увидит ни один человек. Третьим является нравственность: полное физическое описание выстрела не содержит ни слова о том, что убийство есть зло, и Бэрд цитирует Майкла Руса и Эдварда Уилсона, утверждавших, что вера в нравственность есть лишь адаптация, служащая целям воспроизводства. Вторая половина лекции посвящена историческому вопросу о том, почему наука возникла именно в христианской Европе, а не в Египте, Месопотамии, Греции, исламском мире или Китае. Ответ состоит в том, что наука предполагает ряд мировоззренческих убеждений, выросших из христианского учения о творении: веру в существование порядка, который невозможно доказать опытом, поскольку всякий опыт его уже предполагает, веру в постижимость этого порядка и веру в соответствие математики глубинной структуре мира. Особенно выразительна здесь история Кеплера, отказавшегося от пятилетнего труда из-за расхождения в две десятитысячных процента, ибо он был убежден, что Творец ничего не делает случайно, и пример неевклидовой геометрии, которая из математической игры стала основанием общей теории относительности.

Шестая лекция продолжает эту линию разговором о принципе математической элегантности, о котором говорили Дирак, Эйнштейн и Вайнберг, и о четвертой предпосылке науки, а именно доверии к человеческому разуму. Натуралист обосновывает надежность разума эволюцией, и Бэрд подвергает этот ответ остроумной критике. По эволюционному критерию успешнее людей оказываются тараканы, так что инопланетяне назвали бы Землю планетой тараканов; подавляющее большинство видов вымерло, а значит, приспособленность в прошлом не гарантирует надежности мышления в настоящем; наконец, эволюция предпочитает экономию и «срезание углов», и в борьбе за существование лягушка, умеющая отличить муху от пролетающего самолета, проиграет своей более легкой и глупой соседке. Вывод лектора звучит так: «Если я действительно считаю, что мой ум произошел в результате эволюции, то я теряю причину верить в теорию эволюции, потому что теряю уверенность в своих мыслях». Теизм же объясняет рациональность просто: мы разумны потому, что разумен Бог, создавший и наш ум, и мир, который этот ум призван познавать.

Во второй половине шестой лекции начинается разбор проблемы зла, которую Бэрд называет величайшим вызовом, стоящим перед верующим человеком. Он настаивает, что благовестие должно быть честным в отношении Бога: Бог, потребовавший от Авраама принести в жертву Исаака, проведший Иосифа через рабство, допустивший испытание Иова и ответивший отказом на гефсиманскую молитву Сына, может быть очень требовательным к тем, кого любит. Принципиально важным оказывается различение логической и экзистенциальной проблем зла. Логический аргумент, выводящий небытие Бога из факта страдания, держится на посылке, согласно которой благое существо не допустило бы страдания, однако эта посылка необоснованна: мать, позволившая врачу сделать ребенку прививку от полиомиелита, остается доброй, а человек, претендующий знать мотивы бесконечного Бога, ставит себя в смехотворное положение «психоаналитика у Бога». Положительная часть теодицеи строится у Бэрда на учении о Троице: Бог есть вечное общение любви, мир устроен не как парк развлечений, а как «школа любви», где брак, рождение детей, забота о стареющих родителях и сам человеческий язык выводят нас из кокона себялюбия. Любовь же невозможна без свободы, а свобода предполагает возможность отказа любить, которой люди воспользовались, начиная с Адама и Евы. Природное зло объясняется необходимостью упорядоченного мира, без которого свободные поступки не имели бы смысла: молотком, которым можно построить дом, можно ударить себя по пальцу.

В седьмой лекции эта теодицея дополняется размышлением о боли как благом механизме, иллюстрированным примером проказы, лишающей человека чувствительности и потому калечащей его, и ответом Юму, предлагавшему заменить боль одним лишь удовольствием. Упоминается и действие падших духов. Однако подлинный центр лекции составляет экзистенциальная проблема страдания, и здесь книга достигает, пожалуй, наибольшей пастырской глубины. Бэрд предостерегает служителей от того, чтобы предлагать скорбящим логические аргументы, поскольку это звучит как запрет на скорбь; лучшее, что сделали друзья Иова, состояло в семи днях молчания рядом с ним. Он вспоминает Клайва Льюиса, который в «Проблеме боли» ответил на логический аргумент, но после смерти жены признался, что опасается не атеизма, а ужасных мыслей о Боге. Ответ Бога Иову состоит не в объяснении, а в том, что человек вновь видит себя перед лицом Творца и находит в этом покой еще до восстановления своего благополучия. Ответ же Нового Завета состоит в том, что Бог в Сыне сошел к нам и страдал с нами, сохранив раны и в славе, и именно воспоминание о страдании Господь заповедал Церкви в Вечере. Конец лекции посвящен уже новой теме, а именно истокам современного скептицизма по отношению к Библии. Индивидуализм Просвещения, пропасть Лессинга между истинами истории и истинами разума и университетская культура, где выживает говорящий новое, создали ситуацию, в которой на утверждающем лежит презумпция виновности. Показательно приводимое Бэрдом высказывание Джона Доминика Кроссана, по мнению которого ученым, подобным Тому Райту, вообще не место в университете, поскольку настоящий ученый обязан указать, что в Евангелиях неисторично.

Восьмая лекция предлагает три ответа на этот гиперскептицизм. Против тезиса Бультмана о несовместимости электричества и радио с верой в мир Нового Завета Бэрд указывает на незавершенность науки и на «снобизм современности», забывающий, что древние прекрасно знали, что девственница не беременеет, а человек не ходит по воде. Против довода о том, что Евангелия написаны заинтересованными христианами, он отвечает, что всякий, кто действительно убедился бы в воскресении Иисуса, не смог бы остаться нейтральным, подобно тому как пережившие блокаду не могут бесстрастно говорить о ней, и это не делает их лжецами. Против перевернутого бремени доказательства, которое сформулировали авторы книги «Пять Евангелий», он предлагает простой мысленный эксперимент: если бы евангельский текст был найден в египетских песках как неизвестная рукопись, его сочли бы историческим свидетельством. Далее лектор обращается к пророчествам Даниила о четырех царствах, к Михею, Исаии, двадцать первому псалму и Иеремии. Бэрд предупреждает против механического подсчета вероятностей исполнения пророчеств и предлагает видеть во Христе неожиданное, но славное завершение оборванной истории Ветхого Завета: обетование вечного Царства исполняется в народе из всех племен, проклятие закона снимается тем, что Христос становится проклятием на древе, а вечность Царства обеспечивается его новым принципом. В одном из самых сильных мест книги лектор говорит: «Впервые в истории царство было утверждено не с помощью пролития крови врагов, а с помощью пролития крови Царя за своих врагов». Лекция завершается разговором о нравственном учении Иисуса и о контрасте между Иисусом, умирающим отвергнутым, и Мухаммедом, умирающим победителем.

Девятая лекция развивает тему уникальности Христа и христианства. Бэрд говорит о соответствии жизни и учения Иисуса, о крещении и Вечере как центре, из которого христианство вновь и вновь черпает силы для реформы даже в периоды упадка, о выживании Церкви под римскими гонениями, которые успешно уничтожили друидов, но не смогли уничтожить христиан, и о том, что христианство выдержало триста лет систематической интеллектуальной критики Просвещения, чего не пережила ни одна другая религия. Ссылаясь на Карла Поппера, лектор утверждает, что теория, выдержавшая многие попытки опровержения, заслуживает умеренного доверия. Далее говорится о секуляризации университетов, о преодолении в Церкви этнических и социальных барьеров, о миссионерской силе Евангелия, особенно в Африке, о больницах, отмене рабства и самой идее прав человека, которую Ницше с ненавистью приписывал христианству. Признавая вину христиан за крестовые походы и инквизицию, Бэрд называет их проявлением общей падшей природы человека, противоречащим учению Христа. Посреди лекции он произносит проповедь, призывая будущих служителей сочетать помощь нуждающимся, благовестие погибающим и назидание верных.

Заключительная, десятая лекция начинается с признания, что ни один из рассмотренных аргументов не является основанием веры самого лектора; вера приходит через слышание Слова. Тем не менее воскресение Христа, по Бэрду, есть то чудо, которое ближе всего подходит к исторической доказуемости, и потому он излагает десять фактов, признаваемых большинством исследователей, включая скептически настроенных. К ним относятся иудейская вера в телесное воскресение в конце времен, ранняя формулировка веры в воскресение, отраженная в древнем предании пятнадцатой главы Первого послания к Коринфянам, которое Бэрд вслед за многими исследователями датирует первыми годами после распятия, смерть Иисуса на кресте, иллюстрируемая рассказом Иосифа Флавия о трех распятых, из которых выжил лишь один, отчаяние учеников, пустая гробница, явления, описанные в терминах телесного воскресения и полные «неотполированных» деталей вроде сомнения некоторых из одиннадцати, превращение трусов в бесстрашных свидетелей, перенесение дня поклонения на первый день недели, обращение Иакова, брата Господня, и обращение гонителя Савла. Ни гипотезы обмана, обморока, галлюцинаций и кражи тела, ни гипотеза легенды не объясняют всей совокупности этих фактов, и показательно признание Энтони Флю в дебатах с Гэри Хабермасом, что данных якобы недостаточно, чтобы решить, что произошло на третий день; Бэрд комментирует, что именно так выглядит чудо для того, кто отказывается видеть в нем Бога. Книга завершается возвращением к исходной мысли: «вера, в сущности, основана не на свидетельствах, а на том, что ты услышал Слово Божье и доверился Ему», и никакое количество доказательств не лишит человека свободы ответа.

Говоря об аудитории, следует прежде всего учитывать, для кого изначально создавались эти лекции: для студентов библейской школы, готовящихся к служению и к благовестию в постсоветском обществе. Именно молодым служителям, руководителям молодежных групп и тем, кто только начинает изучать апологетику, книга может принести наибольшую пользу. Она дает широкую панораму основных проблем, знакомит с ключевыми именами и все время держит перед глазами практическую цель, а именно беседу с конкретным человеком. Особую ценность книга представляет для старшеклассников и студентов из христианских семей, сталкивающихся в школе и университете с натурализмом как с самоочевидной истиной: простые и запоминающиеся образы тараканов, хозяйничающих на Земле, лягушки, ловящей самолет, или спасительной прививки делают сложные философские аргументы доступными для молодежного обсуждения. Пасторам книга будет полезна прежде всего главами о сомнении и страдании, содержащими зрелую пастырскую мудрость. Ищущим мирянам, особенно людям с инженерным и естественнонаучным образованием, будут интересны лекции о науке, тонкой настройке и христианских корнях научной революции. Студентам богословия книга подойдет как вводный обзор, но не как учебник, а специалистам она покажется слишком беглой.

Переходя к оценке, прежде всего следует отметить редкое сочетание интеллектуальной честности и пастырской теплоты, которое делает книгу привлекательной. Бэрд не изображает из себя непоколебимого защитника веры, а признается в собственной склонности к сомнению, сравнивая себя с Фомой, и это признание придает его аргументам особую убедительность для тех, кто сам борется с вопросами. Его определение веры как основополагающего убеждения о невидимом, на котором строится жизнь, и его анализ сомнения как естественного спутника важных убеждений разрушают ложную альтернативу слепого фидеизма и холодного рационализма, а настойчивое подчеркивание единства веры и верности хорошо согласуется с библейским словоупотреблением. Чрезвычайно ценно и различение логической и экзистенциальной проблем зла, предостерегающее служителей от того, чтобы бросать скорбящим силлогизмы вместо утешения. Критика натурализма у Бэрда хорошо выстроена и достаточно современна: аргументы от свободы воли, сознания, нравственности и надежности разума образуют связное целое, сходящееся к мысли, что натурализм подпиливает сук, на котором сидит, а его рассуждения о мультивселенной, о пределе научного объяснения и о мировоззренческих предпосылках науки знакомят читателя с темами, которые оставались малоизвестными в русскоязычной евангельской литературе. Наконец, для арминианского читателя, каким является большинство участников нашего клуба, будет близка теодицея, основанная на свободе любви, и мысль о Всемогущем, который решает завоевать человека не силой, а бесконечной любовью креста.

Вместе с тем книга вызывает ряд серьезных критических замечаний, первое из которых касается ее формы. Перед нами практически не отредактированная стенограмма с явными следами устного перевода, без примечаний, библиографии и предметного указателя. Имена и факты нередко искажены: Фред Хойл превратился в «Фридриха Коэла», Барроу и Типлер в «Фрэне Беллера и Джона Тейплера», Н. Т. Райт в «Энди Райта», Иустин Мученик в «Августина Мученика», Джой Дэвидмен в «Джой Дэвиндон», а лиссабонское землетрясение, вдохновившее Вольтера, перенесено «на остров Святой Елены». Встречаются и неточности, восходящие, по-видимому, к самому лектору: «Прослогион» назван первоначальным сложным трудом Ансельма, а «Монологион» его упрощенной версией, хотя хронологический порядок был обратным; Поппер причислен к Венскому кружку, критиком которого он был; утверждение о том, что семьдесят процентов основателей Королевского общества были пуританами, есть весьма вольное изложение спорного тезиса Роберта Мертона; статистика роста христианства в Африке приведена по памяти и сильно занижена. Для стенограммы такие оплошности простительны, но для учебной книги по апологетике досадны, ибо внимательный скептик воспользуется ими, чтобы дискредитировать и здравые аргументы. Структура также не всегда ясна: проблема зла начинается посреди лекции о математике, а вопрос о Библии возникает в конце лекции о страдании.

Более существенны содержательные пробелы. Обсуждение возраста Земли, которому в книге отведено несколько страниц в ответ на вопрос слушателя, оказывается слишком беглым для темы, столь болезненной в евангельской среде. Пастырское предостережение Бэрда о том, что спор о возрасте Земли нередко используется для уклонения от разговора о Христе, совершенно справедливо, а его наблюдения над композицией Книги Бытия и над насыщенностью событий шестого дня известны в литературе и заслуживают внимания. Однако лектор не излагает по существу ни аргументов сторонников молодой Земли, для которых последовательность дней, родословия пятой и одиннадцатой глав и учение Павла о вошедшей через грех смерти имеют принципиальное богословское значение, ни альтернативных старо-земельных моделей, ни самих естественнонаучных данных, на которые он ссылается. Его замечание о том, что разнообразие животных, может быть, возникло благодаря эволюции, брошено мимоходом и тут же снято, а вопрос об историчности Адама, неизбежно возникающий при таком подходе, вовсе не затронут. Следует заметить и то, что аргумент тонкой настройки у Бэрда построен на космологии Большого взрыва с ее четырнадцатью миллиардами лет, так что его апологетика естественнонаучного раздела неявно предполагает именно старую вселенную. Это не делает его позицию ошибочной: в евангельском мире исторически сосуществуют и молодоземельный креационизм, и различные старо-земельные модели, и благоразумный читатель вправе держаться любой из них, не превращая этот вопрос в мерило правоверия. Но читателю, желающему разобраться в проблеме, книга Бэрда даст лишь отправную точку и отношение к спору, а не его анализ.

Не менее заметно отсутствие того, что сегодня считается стержнем апологетики естественного богословия, а именно космологического аргумента калам, который особенно естественно было бы изложить в контексте Большого взрыва. Раздел о достоверности Библии сводится к критике гиперскептицизма и к минимальным историческим фактам о воскресении; читатель не найдет здесь ни разговора о рукописной традиции и тексте Нового Завета, ни о каноне, ни о богодухновенности Писания, ни об археологических подтверждениях. Сравнение с другими религиями местами упрощено до карикатуры: сводить сущность буддизма к апатии значит лишить себя возможности серьезного разговора с буддистом. Удивляет и почти полное молчание о Святом Духе в рассуждениях о рождении веры: вера у Бэрда возникает как естественный отклик сотворенного человека на Слово, и хотя он справедливо подчеркивает роль Слова, учение об убеждающем и возрождающем действии Духа, столь важное для евангельской сотериологии, остается в тени.

Наконец, ряд утверждений требует богословской сверки с позиций баптистского вероучения. Описывая крещение, лектор говорит о нем как о моменте, в который приходит спасение, и это выражение отражает характерное для Церквей Христа учение о спасительном значении крещения, которое баптисты, исповедующие спасение по благодати через веру и видящие в крещении послушное исповедание уже обретенного спасения, разделить не могут. Замечания о душе и о бессмертии как даре сформулированы настолько осторожно, что их можно прочитать в духе учения об условном бессмертии, и неподготовленному читателю здесь потребуется пояснение. Фраза о том, что наше страдание стало теперь частью самого Бога, нуждается в христологическом уточнении: Сын Божий пострадал в Своей человеческой природе, и евангельская ортодоксия всегда избегала растворения божественной природы в страдании творения. Толкование четырех царств Даниила и Царства Сына Человеческого у Бэрда целиком обращено к установлению Церкви в римскую эпоху; премилленаристский читатель, видящий в камне, сокрушающем истукан, и в восшествии Сына Человеческого прежде всего картину Второго пришествия и тысячелетнего Царства, найдет это толкование односторонним, хотя и признает за ним апологетическую силу, ибо исполнение пророчеств в первом пришествии не отменяет их окончательного исполнения в будущем. Даже симпатичная арминианам критика кальвинизма в первой лекции чрезмерно упрощена, поскольку реформатская традиция никогда не учила, что всякое сомнение доказывает отсутствие спасения, и сама подробно говорила о колебаниях уверенности у подлинных верующих. Наконец, ссылка на Поппера в пользу христианства, выдержавшего триста лет критики, звучит скорее как риторический прием, ведь долговечность учения сама по себе не доказывает его истинности.

Подводя итог, можно сказать, что «Лекции по апологетике» Джима Бэрда представляют собой не столько систематическое руководство, сколько живую школу апологетического мышления, где важнее всего не отдельные доводы, а сама интонация: честная по отношению к сомнению, бережная по отношению к страдающим, уверенная в том, что свидетельства расчищают путь, но веру рождает Слово. Для молодых служителей, для молодежи, впервые всерьез столкнувшейся с натурализмом, и для пасторов, ищущих слова для сомневающихся и скорбящих, эта небольшая книга может стать хорошим введением, особенно если восполнять ее пробелы трудами, с которыми она сама знакомит, от Суинберна и Плантинги до Льюиса и Райта. Читатель нашего клуба найдет в ней немало созвучного своей арминианской интуиции о свободе и любви, но должен будет читать ее с карандашом в руке, сверяя отдельные утверждения о крещении, о бессмертии и о пророчествах с Писанием и собственным исповеданием и помня, что перед ним стенограмма доброй беседы, а не выверенный трактат.