Поиск
Настройки
Тема

Бердашева - Карельские боги: за 300 лет до «Калевалы»

Бердашева, Т. В. - Карельские боги: за 300 лет до «Калевалы» - Древний свод
Это обзор книги «Бердашева - Карельские боги: за 300 лет до «Калевалы»» Перейти к книге

Для большинства русскоязычных читателей карельская мифология начинается и заканчивается «Калевалой». Между тем поэма, которую Элиас Лённрот выпустил в 1835 году и коренным образом переработал к изданию 1849 года, является не столько памятником народной веры, сколько искусным сотворчеством учёного-филолога и безымянных рунопевцев: Лённрот соединял разрозненные сюжеты, дописывал связки, вводил персонажей, которых не знала живая традиция, и опускал то, что не укладывалось в эпический замысел. Под этим литературным пластом лежит слой куда более древний и куда менее известный, и книга Татьяны Бердашевой «Карельские боги: за 300 лет до „Калевалы“. Древний свод» (М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2024; иллюстрации Е. Демаковой) обращается именно к нему. Её отправная точка – документ, рождённый не в фольклорной экспедиции, а в кабинете церковного реформатора. В 1551 году Микаэль Агрикола (ок. 1510–1557), ученик Виттенберга, создатель финской письменности и вскоре первый лютеранский епископ Турку, издал финский перевод Псалтири и предпослал ему стихотворное предисловие, в котором перечислил по двенадцать «лжебогов» двух племён: хяме, то есть тавастов, и карелов. Перечень был составлен ради обличения, но именно он стал древнейшим письменным свидетельством о дохристианских верованиях прибалтийских финнов. Для читателя богословского клуба уже сама эта ситуация содержит интригу: свод языческих имён дошёл до нас благодаря Реформации и переводу Писания на народный язык, а значит, история «карельских богов» неотделима от истории миссии на финских землях.

Историческая рамка, в которой следует читать книгу, заслуживает краткого напоминания, поскольку автор касается её лишь по необходимости. Финляндия середины XVI века была восточной провинцией шведского королевства, где Густав Ваза с конца 1520-х годов проводил лютеранскую Реформацию, во многом руководствуясь политическими и фискальными мотивами. Финноязычное крестьянство к тому времени около трёх столетий формально числилось христианским, но христианство это было латинским, литургически чужим и вероучительно поверхностным; народная религиозность жила календарём святых, обетными пирами и заговорами, в которых имена святых соседствовали с именами духов. Восточнее, за границей, проведённой Ореховецким миром 1323 года, жили карелы, крещённые из Новгорода и входившие в орбиту православия. Агрикола, сын зажиточного крестьянина из Нюланда, учившийся в Выборге и в Виттенберге у Лютера и Меланхтона, видел свою задачу в том, чтобы дать этому народу Слово Божие на его собственном языке: в 1543 году вышел его букварь, в 1544 году – молитвенник, в 1548 году – Новый Завет, в 1551 году – Псалтирь и части пророческих книг. Бердашева приводит его знаменитое самоопределение, точно передающее дух реформаторского гуманизма: «Язык моего народа существовал всегда, своей заслугой я считаю лишь перенесение его на бумагу». Именно в этом контексте перечень языческих божеств в предисловии к Псалтири приобретает смысл: он стоит на пороге книги, которая должна научить народ молиться истинному Богу, и потому служит не этнографической справкой, а катехизическим обличением.

Какую задачу ставит перед собой автор? Бердашева не претендует на самостоятельное научное открытие и сама признаётся в послесловии, что основу её книги составляют труды и идеи финского фольклориста Мартти Хаавио (1899–1973), прежде всего его монография «Карельские божества» (Karjalan jumalat, 1959), до сих пор не переведённая на русский язык. Хаавио, сам того не провозглашая, превратил список Агриколы в ключ к пониманию народного религиозного синкретизма: по его убеждению, большинство «божеств» карельского перечня суть переосмысленные в народной среде образы католических святых, чьи имена изменились до неузнаваемости, а праздники срослись с хозяйственным календарём. Задача Бердашевой – популяризаторская: сделать эти выводы доступными русскому читателю, дополнив их сведениями других исследователей, фольклорными текстами и этнографическими подробностями. Метод изложения выдержан от главы к главе. Каждый раздел открывается строкой Агриколы в оригинальной орфографии с переводом, затем следует руна из многотомного свода «Древние руны финского народа» (SKVR) или из «Калевалы» на языке оригинала и в русском переводе, далее излагаются по хронологии гипотезы учёных от XVIII века до середины XX, и всё завершается этнографическим материалом и иллюстрацией, снабжённой двуязычной русско-карельской подписью. Такая композиция превращает книгу в своеобразный путеводитель по истории финской фольклористики, где сам перечень Агриколы служит маршрутом.

Введение, озаглавленное «Древний свод Микаэля Агриколы», знакомит читателя с личностью реформатора и с самим текстом. Автор кратко излагает его биографию, отмечает совпадение дат, ставшее для финнов символическим (девятого апреля умер Агрикола и родился Лённрот, и этот день празднуется как День финского языка), и подробно перечисляет оба списка. В финском перечне названы Тапио, лесной бог, приносящий дичь, Ахти, подающий рыбу, Эйнемёйнен, то есть Вяйнямёйнен, творец рун, Рахкой, затемняющий луну, Лиеккиё, властитель трав и корней, Илмаринен, дающий погоду и ведущий путников, Турисас, податель победы, Кратти, хранитель имущества, домовой Тонтту, нечистый Пиру, пожирающие луну Капеет и сыны Калевы, косящие луга. Карельский список почти целиком состоит из покровителей хозяйства: Ронготеус даёт рожь, Пеллонпекко растит ячмень, Виранканнос смотрит за овсом, Эгрес отвечает за горох, бобы, репу, капусту, лён и коноплю, Кёндёс делает подсеки и поля, Укко и Рауни посылают дождь, Кякри умножает скот, Хийси даёт победу над лесным зверем, Веден Эмэ гонит рыбу в сети, Нюркес приносит белок, Хиттаванин – зайцев. Автор справедливо замечает, что деление на финских и карельских персонажей условно, и подчёркивает парадокс всей истории: «именно благодаря борьбе с языческими верованиями священник Агрикола оставил потомкам свод древних божеств». Оригинальный стихотворный текст сопровождается современным поэтическим переводом Елены Сойни, выполненным в 2021 году, который сохраняет обличительную интонацию подлинника. Агрикола описывает весенний пир с «Чашей Укко», где пьянели и мужчины, и женщины и творилось много срама, говорит о пище, которую носили на могилы, и о почитании камней, пней, звёзд и луны, а завершает риторическим вопросом, который в переводе звучит так: «Неужели был народ умен, / раз таким богам молился он?» Причину заблуждения реформатор видит в действии Пиру и греха, то есть мыслит категориями духовной брани, а не этнографии.

Первая часть книги, «Халтиа», посвящена духам-хозяевам, которых Хаавио отделял от собственно божеств. Карельская пословица, вынесенная в эпиграф, утверждает, что нет земли без духа-хозяина и нет воды без хранителя. Халтиа обитал в лесу, на поле, в бане, на мельнице; более того, у каждого человека был свой личный халтиа, или вартиа, страж и помощник, которого можно было призвать в беде и потерять от сильного испуга. Особенно интересны для читателя-богослова сведения о колдунах: считалось, что свою силу колдун получает от духов леса и воды, обменивая на магический дар собственную душу, а в трансе становится одержимым своим халтиа. Автор приводит и почти анекдотический рассказ знахарки из Кестеньги, утратившей помощника вместе с зубами. Затем следует большая глава о Хийси. Опираясь на Аймо Турунена, Бердашева показывает, что слово «хийси» первоначально обозначало священную рощу, место жертвоприношений, и лишь затем стало именем обитающего там духа; с принятием христианства отрицательные черты Хийси только усилились, и он превратился в злого лесного великана, почти в чёрта, хотя в народных рассказах сохранил двойственность и мог, например, выгнать из леса работника, нарушившего запрет трудиться в праздник. Глава прослеживает параллельные имена Хийси (Лемпо, Хитто), образ потустороннего мира Хийтолы, сюжет сватовства к дочери Хийси и следы этого имени в топонимике Ленинградской области и Карелии.

Свита Хийси раскрывается в серии небольших очерков, где фольклор переплетается с эпосом. Лось Хийси, созданный великаном из кочек и кувшинок, становится добычей в сватовстве Лемминкяйнена; конь Хийси, олицетворявший чуму, в «Калевале» превращается в огненного жеребца, которого усмиряет градом верховный Укко; огненная кошка Кипинятяр карает воров, и автор подробно, со ссылкой на записи Хейкки Мериляйнена 1888–1889 годов, описывает обряды вызова этой «девы-искры» с помощью пальцев покойника и кладбищенской земли; пёс Хийси стережёт границу Маналы, мира мертвых. Особого внимания заслуживает очерк о стоглазой змее из двадцать шестой руны «Калевалы». Ведьма Сюетар плюёт в воду, Создатель отказывается оживлять эту слюну, говоря, что из зла выйдет только зло, но Хийси, подслушав разговор, сам решается предстать творцом и вкладывает в слюну душу. Здесь в народной поэзии отчётливо проступает дуалистический мотив злого подражателя творению, хорошо известный по апокрифической и богомильской традиции, хотя автор этой параллели не проводит. Не менее важен и сформулированный ею принцип заговорной магии: знание происхождения напасти даёт над ней власть, поэтому заклинатель рассказывает змее историю её рождения.

Главы о Хиттаванине и Нюркесе впервые в полной мере демонстрируют метод Хаавио. Хиттаванин, повелитель зайцев, не встречается в рунах под этим именем, и книга проводит читателя через двухвековую череду толкований: Ленквист и Ганандер видели в нём женское божество, гонящее зайцев подобно собаке; Лённрот, Крон и Уно Харва связывали его с Хитто, одним из имён Хийси; Крон одно время предполагал культ святого Губерта; Хаавио же возвёл его к святому Виту, покровителю охотников, изображавшемуся с загнанным зайцем. Имя, по Хаавио, прошло путь от немецкого Фитт к карельскому Хитт, подобно тому как Филипп стал у карелов Хилиппой, а Феодор – Хуотари; распространению культа способствовала торговля дёгтем через Выборг, ведь Вит считался и покровителем дегтярщиков, а миссионеры пользовались теми же торговыми путями. Показателен приведённый в этой главе охотничий заговор, где к Хийси обращаются наряду с Ютасом и Перкеле: имя Иуды, усвоенное из церковного предания, превратилось в народной речи в имя беса. Нюркес, сын лесного царя Тапио и покровитель беличьей охоты, по Хаавио, восходит к апостолу Варфоломею, с которого, по преданию, живым сняли кожу: нож мученика, отмечавший двадцать четвёртое августа на рунических календарях, слился с ножом для свежевания, а один из вариантов имени, Нюлькес, сохраняет корень глагола «сдирать шкуру». Аймо Турунен считал эти построения недостаточно точными, и автор добросовестно отмечает его скепсис. Попутно она объясняет, что слово raha, сегодня означающее деньги, некогда обозначало мех, напоминает о церковном оброке 1345 года, взимавшемся «лучным мехом», и высказывает предположение, что чудесное сампо в народном воображении мололо не монеты, а шкурки.

Завершают первую часть главы о Веден Эмэ, хозяйке воды, и о жемчужном промысле. Мать воды, она же Велламо, прекрасная дева с тростниковой грудью, которая увлекает мужчин в подводные покои, сопоставляется с водяным Ахто или Ахти, отнесённым Агриколой к финскому списку; Турунен полагал, что «ахти», как и «хийси», первоначально было родовым обозначением духа вообще. Автор описывает приношения водным хозяевам (хлеб, табак, монету, первую рыбу), обычай делать на прибрежных соснах затёсы-карсикко в благодарность за улов, а затем, опираясь на путевые записки фотографа Инто Конрада Инха, рассказывает о добыче жемчуга в Беломорской Карелии и об умилостивительной песне ловцов, обращённой к Велламо. Здесь же появляется шутливое отступление о кратере Велламо на Венере и о поисках Ахти на Марсе, наглядно показывающее, что книга адресована широкой публике.

Вторая часть открывается главой об Укко, самом известном персонаже карельского пантеона, имя которого сохранилось в финских словах «гроза» и «гром». Укко в рунах выступает и громовержцем, и демиургом, поднимающим бурей ил со дна первозданного моря, и подателем снега охотникам. Однако центральное место занимает праздник весеннего сева, упомянутый Агриколой: «Корзины Укко» и «Чаша Укко» с ритуальным пивом. Автор излагает несколько трактовок этого празднества и подробно разбирает гипотезу Хаавио, согласно которой Укко у Агриколы – не громовержец, а бог плодородия, и само слово «укко» (старик, хозяин, муж) служит не собственным именем, а почтительным наименованием верховного божества, подобно тому, как христиане называют Бога Отцом. Рядом стоит загадочная Рауни, которой посвящена отдельная глава. Якоб Фелман связывал её с саамской богиней Равдной и священной рябиной, Уно Харва – с радугой после грозы, а Хаавио пришёл к выводу, что Рауни – мужское имя самого Укко, супруга же его безымянна, и строка Агриколы описывает священный брак богов плодородия, родственный союзу Фрейра и Фрейи или соединению Ясиона с Деметрой на трижды вспаханном поле в «Одиссее». Сюда же примыкают сопоставления Укко с Тором, чьи амулеты в виде молота находили в финских погребениях железного века, и с саамским громовником Пайоном. Сам Агрикола, впрочем, толкует непристойную строку о Рауни трезво и кратко: это значит, что посылались непогода и дождь.

Глава о девах-духах деревьев представляется одной из самых сильных в книге, поскольку в ней автор от пересказа гипотез переходит к подлинной критике источников. Карельский язык не различает грамматического рода, и для обозначения женского существа используется суффикс -tar; этим приёмом охотно пользовался сам Лённрот, который, по собственному признанию, создал Кантелетар, фею кантеле, и дал её имя сборнику лирических песен. Бердашева прослеживает историю записи образов Хонкатар (девы сосны), Туометар (черёмухи), Пихлаятар (рябины) и Катаятар (можжевельника) и показывает, что лишь Хонкатар засвидетельствована рано, уже в охотничьем заговоре 1675 года, и, по Хаавио, связана с тем же культом святого Варфоломея, покровителя пчёл и мёда; Пихлаятар и Катаятар известны по единственной руне, записанной Европеусом в 1846 году, а в «Калевале» 1835 года фигурирует только Хонкатар, тогда как все четыре девы появляются лишь в издании 1849 года. Вывод сформулирован ясно: «образы древесных халтиатар появились в народной поэтической среде гораздо позднее периода фиксации языческих духов Агриколой». Этот эпизод полезен как противоядие от популярного представления о «древней северной мудрости»: значительная часть того, что принимают за архаику, оказывается продуктом XIX века и литературного творчества. Глава дополнена любопытным отрывком из прозы Пекки Пертту о десятке карельских названий сосны и замечанием о том, что русские переводы «Калевалы» раскрывают имена дев описательно, так что сами имена от русского читателя скрыты.

Кёндёс, создатель подсек и полей, вновь демонстрирует путь от лингвистики к агиографии. Сетяля видел в нём олицетворённое зерно, Харва связывал его с сынами Калевы, Крон подозревал за ним какого-то римско-католического святого, а Хаавио назвал его прямо: святого Урбана, покровителя виноградарей, чьим атрибутом служит виноградная лоза, по-фински köynnös. На севере, где винограда нет, патрон виноделия стал покровителем сева, а его день, двадцать пятое мая, совпал с окончанием посевной. Лингвист Нирви уточнил, что «делать поля» означает их засевать, и потому «Чаша Укко», по прочтению Хаавио, есть просто «божественная чаша», поднимаемая в честь Кёндёса. Автор не обходит и того, что средневековая церковь сурово порицала обычай пить за святых, усматривая в нём лишь любовь к выпивке. За этим следует обстоятельная этнографическая глава о земледелии, где описаны трёхполье и трёхлетний цикл подсеки, орудия труда и голодные годы, случавшиеся каждые два-три года, и где приведён заговор при сушке снопов. Глава о Ронготеусе, покровителе ржи, излагает гипотезу Хаавио о слиянии в этом имени образов первомученика Стефана и святых Феодора и Феофана, чья память приходится на святочные дни, и сопровождается описаниями рождественских обрядов с соломой, ряжеными и гаданиями. Здесь же неожиданно возникает вставная главка с рецептом карельских калиток, основанным на личном опыте автора.

Особенно показательна для читателя-богослова глава о Виранканносе. Обзор гипотез начинается с саамского слова «силок» у Фелмана, проходит через толкование Сетяля, который сначала видел в имени слово «налог», а затем понятие мировой оси, держащей мир, и через «овёс» Виклунда, а завершается построением Хаавио: «вирак» означает священный дым, фимиам, которым окуривали зерно, а «аннос» – искажённое имя Иоанна Богослова, чья память двадцать седьмого декабря была связана в западных церквях с освящением овса. Решающим доводом служит руна «Суд Вяйнямёйнена», где Виранканнос, «белый дед», крестит новорождённого младенца, которого Вяйнямёйнен хотел погубить. Автор лишь мимоходом упоминает, что Лённрот этим сюжетом завершил «Калевалу», но для христианского читателя важно и то, о чём в книге не сказано прямо: в пятидесятой руне поэмы девственница Марьятта зачинает от брусничины, её сын крещён Вироканнасом и становится царём Карелии, а старый Вяйнямёйнен, творец рун, уплывает прочь. Эпос, таким образом, заканчивается народной версией вытеснения язычества Христом, и фигура крестителя в нём, если верить Хаавио, сама возникла из почитания апостола Иоанна.

Пеллонпекко, покровитель ячменя и пива, буквально «Полевой Петр», возводится Кроном и Хаавио к апостолу Петру, почитание которого, особенно сильное в Бремене и Гамбурге, ещё до крестовых походов разошлось по торговым путям в Скандинавию, Эстонию (где известен бог плодородия Пеко) и Карелию. Автор пересказывает руну «Подсека Пекки», заговор о рождении соринки, в котором вновь действует принцип власти через знание происхождения, и зимний праздник Петра с пивоварением, отмечавший перелом зимы. Далее следуют главы о ручных жерновах и о сампо, где книга покидает список Агриколы ради одного из центральных символов карельской поэзии. Изложены шесть толкований сампо, перечисленные Лённротом в 1858 году (музыкальный инструмент, мельница, идол, корабль, талисман, вся Финляндия), и его собственное понимание сампо как символа достигнутой ступени культуры; приведены варианты, записанные Готтлундом, Топелиусом, Шёгреном и самим Лённротом от Архиппы Перттунена, с которым он за два с половиной дня записал более четырёх тысяч стихов. Глава заканчивается сравнением сампо с ящиком Пандоры и Граалем, так что окончательного ответа читатель не получает, да и вряд ли может его получить.

Эгрес, бог репы и огородных культур, становится, пожалуй, самым убедительным примером тезиса Хаавио. Священник Алопеус в 1761 году зафиксировал форму Эгряс и почитание его как покровителя репы; печенгские карелы называли его святым кормильцем, который даёт рыбу из воды, созданной Всевышним, и хлеб из земли, созданной Всевышним; в заговорах при посеве к нему обращались с эпитетами pyhä («святой») и kormelitsa («кормилец»). Обсуждаются версии о святом Григории, о русском Егории, о почитании родового предка в приходе Эуряпяя, но Хаавио предлагает иное: Эгряс есть искажённое «Святой крест», где финское pyhä слилось с фризским заимствованием kros. В пользу этого говорят и сроки уборки репы, приходившейся на Воздвижение, и поразительный обряд: найденную сросшуюся репу несли в погреб, вздыхая, спотыкаясь и припадая на колено, словно повторяя крестный путь Христа, после чего она стерегла урожай от мышей. Итог сформулирован осторожно, но определённо: «эпитет „святой“ и определение „кормилец“ были присвоены богу репы Эгрясу благодаря православной культуре». Значительно слабее примыкающая к главе главка «Эгрес – родственник мандрагоры», где сравнительный материал (латышский jumis, русская спорынья, перуанская «мать-картошка», платоновский миф об андрогинах, германский Туйсто) нагромождается без ясной методологии.

Последняя глава посвящена Кякри, или Кегри. Хаавио настаивал, что Кегри – прежде всего название осеннего праздника, а не божество, и книга подробно описывает этот переходный период начала ноября, совпадавший с Днём Всех Святых и Дмитриевской субботой. Окончание выпаса, уборка урожая и поминовение предков слились в один круг обрядов: в жертву приносили годовалую «овцу Кегри», кости которой закапывали в лесу; для умерших, которых называли маналайсет, туонелайсет или святыми мужами, накрывали стол, топили баню и стелили постель; молодёжь рядилась в вывернутые шубы и пугала детей. Песня о Большом Быке, которого не могут забить ни Укко, ни Палванен, ни Виранканнос, по Хаавио, восходит к космогоническому мифу о первосуществе, из тела которого возник мир. Автор отмечает, что праздник отмечался местами до середины XX века, и сочувственно упоминает современные попытки его возродить.

Послесловие собирает разрозненные наблюдения в единую схему, которая, по существу, и составляет главный научный результат, донесённый книгой до русского читателя. Если расположить праздники святых, стоящих, по Хаавио, за карельскими «богами», в календарном порядке, получится годовой круг крестьянского труда: Кегри в начале ноября, Виранканнос и Ронготеус в святочные дни, Пеллонпекко на исходе зимы, Кёндёс в конце мая, Хиттаванин в середине июня, Нюркес в конце августа, Эгрес на Воздвижение. Каждое божество, по выражению автора, «актуализировалось» в свой срок, и в этом Хаавио видел свидетельство того, что карельские обряды были приспособлены к готовой календарной системе: «Хаавио пришел к заключению, что мифы и обряды карелов были когда-то заимствованы из европейских центров». Лишь Хийси и Веден Эмэ, духи природы, признаются действительно древними. Книгу замыкает обширный раздел «Исследователи», где помещены биографии примерно тридцати учёных и собирателей, от Агриколы, Юслениуса и Ганандера до Евсеева, Никольской и ныне здравствующего этнографа Алексея Конкки; эти очерки сами по себе представляют краткую историю финской и карельской фольклористики, включая драматические сюжеты вроде соперничества Готтлунда с Лённротом.

Кому адресован этот труд и что он может дать участникам нашего клуба? Прежде всего, это добротная научно-популярная книга для читателя, интересующегося Карелией, «Калевалой» и культурой финно-угорских народов: для краеведов, учителей, путешественников, переводчиков, для тех, кто впервые хочет узнать, что стоит за знакомыми именами Укко, Хийси и Ахти. Двуязычные эпиграфы и подписи к иллюстрациям делают её полезной и для изучающих карельский или финский язык. Однако у книги есть и иная, не вполне осознанная самим автором аудитория. Церковным историкам и миссиологам она предоставляет на русском языке редкий материал о том, как христианство усваивалось северными народами: сквозь торговые пути Ганзы, через почитание святых, через календарь, а не через проповедь Слова. Пастырям и служителям, несущим служение среди финно-угорских народов России, она поможет понять, откуда в народной религиозности берутся «святые кормильцы» и почему поминальные столы и обряды плодородия упорно живут под христианскими именами. Студентам богословия, изучающим Реформацию, она покажет Агриколу не только как автора финского Нового Завета, но и как пастыря, вступившего в прямую полемику с народным синкретизмом. Наконец, для переводчиков Писания книга служит напоминанием о том, что перевод Библии на народный язык одновременно сохраняет культуру и преображает её.

Сильные стороны книги очевидны. Во-первых, она впервые делает доступными русскому читателю основные идеи Мартти Хаавио, чья работа о карельских божествах остаётся классикой финской фольклористики, и при этом не скрывает зависимости от неё. Во-вторых, автор последовательно излагает историю каждого вопроса, показывая, как от Ганандера и Ленквиста к Крону, Харве и Хаавио менялись гипотезы, и тем самым учит читателя видеть в мифологии предмет исследования, а не готовое знание. В-третьих, книга проявляет похвальную честность в разграничении подлинной народной традиции и литературного творчества: глава о девах-духах деревьев и замечания о том, как Лённрот изменял сюжеты, разрушают романтический миф о «Калевале» как о нетронутом голосе предков. В-четвёртых, богатство первоисточников (руны из SKVR в оригинале и переводах Марии Койвестойнен, Алексея Конкки, Марии Кундозеровой, записи Мериляйнена, Инха, Паулахарью) придаёт изложению фактурность, а иллюстрации Евгении Демаковой с карельскими подписями делают издание привлекательным для широкой аудитории. Наконец, итоговая календарная схема убедительно показывает, что «пантеон» Агриколы был не системой древних богов, а годовым кругом хозяйственных святынь. С христианской точки зрения особенно ценно то, что книга, сама того не подчёркивая, ведёт к трезвому выводу: значительная часть того, что Агрикола обличал как язычество, была плодом непросвещённого, лишённого Писания средневекового христианства, в котором святые превратились в покровителей ржи и зайцев.

Вместе с тем ряд недостатков книги нельзя обойти. Первый и самый существенный касается её концептуальной цельности. Название обещает древний свод и карельских богов, известных за триста лет до «Калевалы», внушая представление о глубокой дохристианской архаике, тогда как содержание, следуя Хаавио, доказывает обратное: большинство персонажей карельского списка оказываются позднесредневековыми переработками образов католических святых. Автор так и не разрешает это противоречие, колеблясь между романтической риторикой древности и выводом о заимствовании «из европейских центров». Второе слабое место – почти безоговорочная зависимость от одного учёного. Гипотезы Хаавио изложены как итог научного поиска, хотя некоторые из них (превращение Вита в Хитта, фризского kros в Эгряса, Иоанна в «аннос») остаются смелыми лингвистическими конструкциями; скепсис Турунена упомянут, но последовательного взвешивания аргументов, сопоставления с более поздней финской и российской наукой книга не предлагает. Тезис о заимствовании, к тому же, сформулирован слишком широко: из того, что имена святых наложились на хозяйственные культы, не следует, что сами эти культы, жертвы и поминовения были принесены извне.

Второй ряд замечаний связан с собственно богословской и церковно-исторической стороной дела. При всей центральности Агриколы для замысла книги его фигура обрисована бегло. В биографическом очерке сказано лишь, что он перевёл «некоторые части Ветхого Завета», и не упомянут главный труд его жизни – финский Новый Завет 1548 года; нигде не проанализировано само предисловие к Псалтири как пастырский документ. Между тем вопрос, почему реформатор открыл книгу псалмов перечнем идолов, напрашивается сам собой: Псалтирь, где сказано, что все боги народов суть идолы, а Господь небеса сотворил (Пс 95:5), была для Агриколы противоядием от того самого двоеверия, которое он описал. Без этого измерения Реформация в книге предстаёт лишь случайным поводом для фиксации имён, а не силой, которая через перевод Писания и катехизацию действительно изменила религиозную жизнь народа. Столь же слабо представлена православная сторона истории: хотя автор признаёт, что эпитеты «святой» и «кормилец» пришли из православной культуры, о новгородской миссии, о Валааме и Коневце, о разделе Карелии между Швецией и Новгородом, наконец, о различии в судьбах западных лютеранских и восточных православных карелов в книге почти ничего не сказано, а ведь именно эти обстоятельства объясняют, почему у одного народа образовались два столь разных пласта двоеверия.

Третье замечание касается этической и духовной нейтральности изложения. Этнограф вправе описывать обряды с отрезанными пальцами покойника, вызывание огненного духа против вора, сделки колдуна с духами в обмен на душу и заговоры с призыванием Хийси и Перкеле без оценок, но читателю-христианину следует помнить, что речь идёт не о безобидном «культурном наследии», а о практиках, которые Писание недвусмысленно называет мерзостью пред Господом (Втор 18:10–12), и что Агрикола, обличавший их, действовал как пастырь, а не как гонитель культуры. Сочувственное упоминание о попытках возродить праздник Кегри также требует трезвого комментария, которого в книге нет: возрождение поминальных трапез с приготовлением стола и бани для духов умерших – не невинная реконструкция фольклора, а воскрешение того самого культа предков, от которого христианская проповедь призвана освобождать. Наконец, книга не свободна от досадных фактических погрешностей и небрежностей. Кристиан Ленквист, родившийся в 1761 году, будто бы получил степень магистра в 1745 году; большой пожар Турку, уничтоживший архив академии, датирован 1872 годом вместо 1827-го; лингвист Нирви начинает преподавать в 1831 году, а осетинская грамматика Шёгрена отнесена к 1944 году; главный источник книги, монография Хаавио, именуется то «Карельскими богами», то «Карельскими божествами»; разнится и написание фамилии собирателя Хяухя. Сравнительно-мифологические экскурсы о мандрагоре, андрогинах и «инцестном браке», шутки о Марсе и Венере и вставной рецепт калиток придают изложению живость, но размывают жанр и ослабляют доверие к научной стороне книги.

И всё же итоговая оценка должна быть скорее положительной. Татьяна Бердашева создала увлекательную, богато иллюстрированную и в целом добросовестную книгу, которая открывает русскому читателю малоизвестный пласт северной культуры и знакомит его с одной из самых интересных концепций финской фольклористики. Для участников богословского клуба её главная ценность лежит, вероятно, не там, где её видит автор. Это не столько рассказ о «карельских богах», сколько документальное свидетельство о том, что происходит с христианством, когда народ получает имена святых, но не получает Слова: апостол Пётр становится покровителем пива, Иоанн Богослов – окуривателем овса, Крест Господень – репой, оберегающей погреб от мышей. Ответ Агриколы на эту ситуацию был ответом Реформации – Библия на родном языке, катехизис, молитвенник, Псалтирь, предварённая призывом оставить идолов. Читая книгу Бердашевой с этим ключом и восполняя её богословские пробелы собственным знанием церковной истории, евангельский читатель извлечёт из неё немало полезного и для понимания миссии на финно-угорском севере, и для размышления о том, сколь неглубоким может оказаться крещение, не сопровождаемое научением всему, что заповедал Господь.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!