Бердников - Церковь и Империя

Книга, вышедшая в 2013 году в издательстве ФИВ в серии Российского института стратегических исследований под названием «Церковь и Империя» с подзаголовком «История Православной симфонии отношений», принадлежит перу Ильи Степановича Бердникова (1839–1915), многолетнего профессора церковного права Казанской духовной академии и одного из самых последовательных русских канонистов-государственников рубежа XIX и XX веков. Читателю важно с самого начала понимать, что перед ним не монография, задуманная автором как цельное исследование о симфонии, а переиздание обширного раздела его учебного «Краткого курса церковного права Православной Церкви» во втором, переработанном издании (выпуск второй, Казань, 1913), о чём прямо сообщает справка об авторе в конце тома. Название и подзаголовок даны составителем, Михаилом Смолиным, который снабдил книгу пространным предисловием; сам Бердников в первой части текста слово «симфония» не употребляет вовсе. По упоминаниям Государственной думы, законов 1905–1906 годов, правил о сектантских собраниях 1910 года и циркуляров 1911–1912 годов видно, что окончательная редакция текста создавалась в последние годы перед революцией, в разгар острейших споров о свободе совести, вызванных указом 17 апреля 1905 года. Именно этот контекст придаёт книге её внутреннее напряжение: старый канонист пишет не отстранённую историю, а защитительную речь за систему господствующей Церкви, которая на его глазах начинает расшатываться.

Главный вызов, на который отвечает Бердников, можно сформулировать так: возможно ли и желательно ли для православного государства перейти к модели так называемого правового, неконфессионального государства, где религия объявлена частным делом, все исповедания уравнены, а Церковь отделена от государства? Ответ автора отрицательный, и вся книга выстроена как многоступенчатое обоснование этого ответа. Метод его историко-юридический, по преимуществу описательный: Бердников излагает нормы, указы, соборные постановления и прецеденты, опираясь на обширную литературу от Дьяконова и Каптерева до Гиншиуса и Блюнчли, а собственный голос автора звучит прежде всего в оценочных вставках и полемике с оппонентами. Аргументация строится по принципу сравнительного исторического доказательства: показать, что византийская и древнерусская традиция знала нормальную форму союза Церкви и государства, что западные системы, будь то папская иерократия, протестантский территориализм или либеральное отделение, являются местными и искажёнными решениями, и что русское законодательство о вере, при всех пороках синодального строя, в основе своей верно и должно быть защищено от разрушительного влияния идей свободы совести.

Предисловие Смолина требует отдельного упоминания, поскольку оно задаёт тон всему изданию и объясняет, ради чего книга переиздана в 2013 году. Это не научное введение, а публицистический манифест, обращённый к постсоветской России, которая, по мысли составителя, после поражения советской государственности оказалась под нашествием западных и восточных сект. Смолин отвергает принцип свободной Церкви в свободном государстве, ссылаясь на епископа Иоанна (Соколова), объявляет индифферентизм наиболее расчётливым противником Церкви, а стремление к воцерковлению государственности приравнивает к миссии. Особенно тревожно для евангельского читателя то, что в предисловии отвергается персоналистическое измерение веры: в религиозном мире, по формуле составителя, существуют только общины, а не личности. Здесь же содержится экзегетически произвольное рассуждение, выводящее из Чисел 15 и Второзакония 23 мысль о допустимости переселения в Россию лишь православных иностранцев, и отрицательная оценка законов после 1905 года именно за то, что они перестали карать совращения из православия. Важно подчеркнуть, что сам Бердников в основном тексте во многом умереннее своего публикатора: он трезво и подчас резко критикует синодальную систему, сочувственно излагает Блюнчли и допускает терпимость, хотя и в строго очерченных пределах.

Краткое введение самого Бердникова программно. Исходным пунктом он берёт евангельское слово о кесаревом и Божием и делает из него вывод, который заслуживает быть приведённым полностью: из этих слов Господа, пишет он, видно, «что у христианина кроме обязанностей к государству есть отношения к Богу и что эти отношения составляют особую сферу нравственных отношений, отличную от государственной и независимую от нее». Отсюда выводится трёхчастная схема: вероучение, нравоучение, богопочтение и внутренняя дисциплина находятся всецело в ведении Церкви, и государство в них некомпетентно; внешнеправовое положение Церкви, то есть покровительство, привилегии, терпимость или гонения, определяет государство; наконец, существует область дел смешанного характера, к которой относятся епархиальное и приходское устройство, монастыри, брак, запись рождений и смертей, праздники, преподавание Закона Божия. По тому, как решаются именно смешанные дела, и следует, по Бердникову, судить о системе отношений в той или иной стране. Эта схема изящна и для многих читателей неожиданна, ведь исходная точка у канониста-государственника по сути та же, что и у защитников свободы совести: признание особой, независимой от государства сферы отношений человека с Богом.

Первая глава посвящена Римско-Византийской империи и написана в описательном ключе. Бердников констатирует, что римское государство всегда видело в религии необходимую принадлежность государственного строя, а потому после Миланского эдикта не смогло долго удерживаться на началах свободы вероисповедания: оно не могло остаться без божественного покровителя. Язычеству не дали умереть естественной смертью, иудеев сначала терпели, затем ограничивали и порой принуждали к крещению, ересь считалась государственным преступлением, поскольку оскорбляла Бога, хранителя империи. Автор перечисляет меры против еретиков вплоть до казней манихеев и павликиан, но не выносит им морального суждения. Затем следует перечень церковных привилегий, от права убежища до освобождения клира от низших повинностей, и описание общественных функций византийского епископа, от опеки и посещения тюрем до третейского суда. Главный итог главы состоит в том, что внутренняя жизнь Церкви оставалась вне государственного вмешательства, а внешняя тесно переплеталась с государственной; Византия, хотя автор и не говорит этого прямо, служит для него нормой.

Вторая глава, посвящённая западноевропейским государствам, представляет собой, пожалуй, наиболее интеллектуально насыщенную часть книги. Бердников выстраивает типологию трёх систем. Первая из них, папская иерократия, восходит к лжеисидоровым декреталиям и утверждает, что империя должна служить Церкви, а светская власть обязана истреблять ересь огнём и мечом; автор показывает, что папство не отказалось от этих притязаний и в XIX веке, и прослеживает реакцию светской власти от Филиппа IV до галликанства. Вторая система, территориальное верховенство государства над Церковью, рождается с Реформацией: протестанты, не имея епископов, вверили церковное управление князьям и затем оправдали это теоретически, и тут же звучит характерная для автора реплика о том, что идти далее им некуда. Принцип cujus regio, ejus religio, Вестфальский мир с его нормальным годом и, наконец, иосифизм, превративший клириков в чиновников, рассматриваются как развитие этой линии. Третья система, правовое, или новое, государство, провозглашает свободу совести, неконфессиональность, частный характер религии, гражданский брак и светскую школу. Изложив учение о трёх правах государства, праве реформирования, покровительства и надзора, Бердников прослеживает воплощение новых принципов от США до Франции с её законом 1905 года об отделении.

Центральный ход аргументации второй главы состоит в доказательстве того, что чистого отделения нигде нет. В Соединённых Штатах, показывает автор, существует общее христианство как фактическая государственная религия: воскресный покой, капелланы, чтение Библии и молитвы Господней в школах, религиозные цензы в конституциях ряда штатов, судебные решения, провозглашающие американцев народом христианским. В германских государствах религиозные общества разделены на ступени от частных союзов до публичных корпораций, над которыми стоят великие исторические церкви; для историка свободных церквей ценно, что в этих перечнях встречаются меннониты, квакеры, гернгутеры, ирвингиане, дарбисты и анабаптисты. Генезис отделения Бердников считает местным: в Америке оно вызвано политической нуждой войны за независимость, в Европе явилось плодом борьбы с папством, а потому не может претендовать на безусловное значение. Опираясь на Моля, он утверждает, что государство не может считать религию чуждой себе, поскольку религия есть основа цивилизации народа, и завершает главу сильным и запоминающимся выводом: «Оказывается, таким образом, что отношение нового государства к делу религии не просто безразличие к религии, а безразличие тенденциозное: оказывается, на tabula rasa нового государства ясно изображен новый принцип: не должно быть религии ни в гражданских, ни в политических отношениях». Подлинной религией последовательного нового государства, по Бердникову, оказывается гражданская религия Пуфендорфа и Руссо, а за нею безрелигиозное воспитание нескольких поколений.

Третья глава, посвящённая России, занимает большую часть книги и развивается от древности к современности автора. Русь, по Бердникову, унаследовала от Византии весь уклад церковно-общественной жизни, включая теорию всемирного православного царства, которую иллюстрирует знаменитая грамота патриарха Антония великому князю Василию I о том, что христианам невозможно иметь Церковь, но не иметь царя. Духовенство поддерживало единовластие и примиряло князей, московские митрополиты от Петра до Ионы представлены поборниками утверждения единодержавия, а учение о Божественном происхождении власти автор называет краеугольным камнем государственного строительства отечества, видя высшее назначение государства в служении делу спасения людей. Здесь же Бердников фиксирует, что учение Иосифа Волоцкого о казни еретиков было закреплено в чине венчания Ивана IV, но, как и в византийской главе, не даёт этому оценки. Наиболее глубокая историософская мысль раздела касается парадокса автокефалии: независимость от Константинополя, по наблюдению автора, повлекла за собой преобладание государственной власти над церковным авторитетом. Великий князь вручает жезл митрополиту, фактически назначает епископов и патриархов, созывает соборы, ведёт на них прения и утверждает их решения; собор при царе превращается в совет по церковным делам, параллельный Боярской думе, хотя в вопросах веры и канонов он сохраняет самостоятельность.

Кульминацией древнерусской части становится разбор спора патриарха Никона с царём и соборов 1666–1667 годов. Бердников излагает аргументы Никона о превосходстве священства над царством и подробно разбирает «Свиток» восточных патриархов 1663 года, обнаруживая здесь подлинную филологическую проницательность: славянский перевод неверно передал греческое выражение о всяком политическом деле, из-за чего создавалось впечатление, будто царю подчинены и церковные дела, и именно поэтому митрополиты Павел Крутицкий и Иларион Рязанский отказались подписывать акт о низложении Никона, пока это место не было разъяснено. Итоговую соборную формулу, согласно которой царь имеет преимущество в делах гражданских, а патриарх в церковных, автор признаёт выражением православного учения, отличного и от католического подчинения государства Церкви, и от протестантского поглощения Церкви государством. Нормальное отношение, по его мысли, должно состоять во взаимном признании солидарности, взаимном уважении к задачам, указанным волей Божией, и взаимном содействии. Однако светская власть, констатирует он, от этой формулы уклонилась.

Петровская реформа описывается Бердниковым без всякой идеализации. Он объясняет симпатии Петра к протестантизму его личным опытом: царь наблюдал высокую нравственность протестантских стран, присутствовал на квакерском богослужении, изучал синодальное устройство, читал Пуфендорфа и следовал советам Феофана Прокоповича; Духовный регламент подписывался архиереями под угрозой, а сама реформа, по прямому суждению автора, преследовала исключительно политические интересы. Далее прослеживается рост единоличной власти обер-прокурора вплоть до министерства духовных дел Голицына и эпохи Протасова. С заметной иронией Бердников передаёт требование Николая I о единогласии в Синоде, замечая, что такой порядок предполагал в обер-прокуроре превосходство над архиереями и по талантам, и по богословскому образованию, и по нравственности. Итог автора однозначен: все перемены в строе Синода вели к постепенному отклонению от канонического строя и к обезличению его с точки зрения церковной автономии. С сочувствием изложены записка архиепископа Агафангела Волынского о пленении Русской Церкви и проекты Предсоборного присутствия 1906 года о соборе, Синоде из двенадцати епископов и патриархе, а статьи 64 и 65 Основных законов, называющие императора верховным защитником догматов и главой Церкви, автор признаёт сбивчивыми и дающими повод к заблуждению о русском цезарепапизме. Здесь Бердников выступает убеждённым сторонником соборной реформы.

Следующий большой блок книги описывает государственные права и преимущества господствующей Церкви. Автор прослеживает превращение духовенства в замкнутое сословие, разборы церковников, борьбу клира за статус и освобождение от телесных наказаний, с горечью цитируя жалобы митрополита Гавриила на то, что светские люди бесчестили священников не только словами, но и побоями. Итог этого раздела показателен: Синод приравнен к Сенату, архиерей к губернатору, консистория к губернскому присутственному месту, а духовенство в законах предстаёт сословием, несущим государственную службу. Без комментария автор излагает и такие детали, как обязанность тюремных священников увещевать арестантов к признанию в преступлениях или право на орден святой Анны для духовного лица, обратившего к господствующей Церкви не менее ста иноверцев или раскольников.

Раздел о государственной помощи Церкви посредством суда принадлежит к наиболее значимым для понимания позиции Бердникова. Исходный тезис гласит, что наказание за религиозные преступления есть нравственная обязанность государства как защитника Церкви. Автор подробно излагает спор Иосифа Волоцкого с Нилом Сорским и заволжскими старцами по делу новгородских еретиков: заволжцы ссылались на прощение жены-прелюбодейцы, притчу о плевелах и Златоуста, Иосиф же опирался на градские законы и пример ветхозаветных царей. Бердников констатирует, что на практике возобладало мнение Иосифа, и правило о казни еретиков действовало до второй половины XVIII века; порядок, при котором нераскаянный еретик после церковного суда передаётся суду уголовному, он считает сообразным с существом дела. Вместе с тем именно здесь звучит самая богословски чуткая нота книги. Критикуя петровскую и екатерининскую практику, при которой покаяние стало назначаться светским судом, автор пишет: «Наложение покаяния в светском суде не сообразуется с нравственным состоянием преступника, а считается только с наличностью деяния. При таком наложении покаяния от наказанного не требуется ни слез раскаяния, ни смирения души бдением и постом, как это предполагается при покаянии церковном». Это подлинное понимание того, что дисциплина Церкви по своей природе духовна и не может быть передоверена полиции.

Далее Бердников разбирает судьбу религиозных преступлений в Уголовном уложении 1903 года. Он одобряет Государственный совет, вернувший главу о религиозных преступлениях на одно из первых мест в кодексе, и резко критикует новую формулу, по которой совращение наказуемо лишь при насилии, обмане, обещании выгод или злоупотреблении властью: этой оговоркой, по его словам, пробита брешь в прежнем законодательстве о совращении. Отмечено и то, что после указа 17 апреля 1905 года совращение в неизуверные секты вообще перестало быть наказуемым. Для истории русских евангельских христиан это ключевой момент, поскольку именно статьи о совращении служили правовой основой преследования штундистов и баптистов. Раздел завершается полемикой с С. В. Позднышевым, требовавшим равной защиты всех исповеданий. Бердников отвечает с позиций органической теории государства: общество не есть куча сыпучего песка, его основой служит сплочённая народность, в облике которой первенствует одна религия, а значит, неравенство исповеданий естественно. Здесь же звучит намёк на сектантскую миссию как на канал иностранной политической пропаганды. Неожиданным оказывается финал раздела: раз государственный кодекс игнорирует церковный суд, Церкви пора подумать о самостоятельном применении собственной судебной власти.

Самый обширный раздел третьей главы посвящён государственному положению раскольников и сектантов. Бердников определяет раскол как следствие недостаточного образования и ревности не по разуму, полностью приводит двенадцать статей указа 1685 года с сожжением упорных в срубе, описывает бегство на Выг, Керженец и Ветку и массовые самосожжения. Петровская политика представлена как сочетание первоначальной терпимости с двойным окладом и указным посрамительным платьем, которое автор, к его чести, оценивает критически как нетерпимое к иномыслящим. Екатерининская эпоха с отменой ограничений и запретом самого слова «раскольник» привела к расцвету старообрядческих центров, а николаевское царствование изображено как время последовательной борьбы, вдохновлённой митрополитом Филаретом Московским, главным положительным героем книги. Интересно, что в одном пункте автор расходится с Филаретом: держать раскольников формальными прихожанами он считает положением неестественным и нецерковным и полагает, что лучше было бы своевременно отделить их. Начинается и рассказ о так называемых рационалистических сектах, к которым отнесены духоборы, молокане и впервые названные штундисты; синодальная классификация 1842 года, переселения на Молочные Воды и в Закавказье, ссылки, сдача в солдаты описаны подробно, а терпимость Александра I, мотивированную словами о милости, а не жертве, автор называет благочестивой идиллией.

Окончание главы охватывает эпоху Александра II и его преемников. Бердников с одобрением излагает «Наставление» 1858 года, запрещавшее преследовать рождённых в расколе за мнения о вере, но не допускавшее публичного оказательства, и затем подробно передаёт мнения митрополита Филарета, обосновывавшего меру терпимости ссылками на Константина, Юстиниана, правила Карфагенского собора и обширные выдержки из блаженного Августина о полезном страхе, соединённом со спасительным наставлением. Особую ценность для евангельского читателя имеет изложение работы комиссии 1875 года и записки П. И. Мельникова (Печерского), который доказывал, что церковные признаки ереси для государства безразличны, защищал трудолюбивых и честных молокан и предсказывал, что рационалистические секты имеют будущность и сами по себе не вредны в гражданском отношении. Комиссия приняла позицию Мельникова, признав вредными лишь скопцов и хлыстов, но Бердников, вполне присоединяясь к профессорам Нильскому и Ивановскому, называет Мельникова адвокатом раскольников. Показателен эпизод с донскими молоканами Захаровым и Стояловым, которые в 1869–1870 годах заявили о молитве за государя, о крещении через троекратное погружение, о преломлении хлеба и пожелали именоваться евангелическими христианами; и Нильский, и Бердников видят в этом лишь фальшь ради получения прав. Затем полностью приводится закон 3 мая 1883 года, давший раскольникам всех толков, кроме скопцов, паспорта, право торговли, общественные должности и право общественной молитвы в домах и особых зданиях при запрете публичного оказательства; автор сожалеет, что после него раскол чрезвычайно поднял голову.

На последних страницах главы появляются новые секты, и здесь книга превращается в прямое свидетельство о ранней истории русского баптизма. Пашков и Корф высланы за границу, а штундизм в южных губерниях автор объясняет экономической зависимостью от немецких колонистов, деятельностью проходимцев, деньгами из неизвестных источников и, наконец, ревностью самих верующих: «Всегда имея при себе Евангелие, штундисты не пропускают ни малейшего случая для распространения своего лжеучения». Евангельский читатель вряд ли сможет прочитать эту фразу без волнения, ибо то, что канонист описывает как порок, представляет собой точный портрет первых русских баптистов, читавших Писание соседям по домам, на улицах и базарах. Далее изложены просьба миссионерского съезда 1891 года об ограничительных мерах, проект признания штундизма противогосударственной сектой с каторгой за совращение и, вместо него, положение Комитета министров 4 июля 1894 года, объявившее штундистов особо вредной сектой и запретившее их молитвенные собрания. Описано и то, как штундисты на суде стали называть себя баптистами и добивались оправдания, пока экспертиза миссионеров не объявила, что науке не известна секта русских баптистов, а известны лишь штундисты.

Четвёртая глава посвящена иностранным исповеданиям. Бердников утверждает, что русские всегда были терпимы к иноземцам, но с XVI века сдержанны к католикам из-за их прозелитизма. Наиболее пространно изложена история католической Церкви в России: от обещаний Петра и екатерининской Могилевской архиепископии, которую автор считает самой светлой страницей, через опыты Павла I и Голицына к воссоединению униатов в 1839 году, описанному в торжественно-апологетических тонах, к конкордату 1847 года, который автор считает ошибкой, и к восстанию 1863 года, названному чудовищным союзом церкви и революции. Теоретическое обобщение о папском полновластии приводит его к выводу, что католичество стремится быть государством в государстве. Протестанты же, по мнению автора, уживчивее и безвреднее, нигде они не благоденствовали так, как в России; в уставе иностранных исповеданий упомянуты немецкие колонисты-меннониты и баптисты, и это различие между иностранными баптистами и русскими штундистами для автора принципиально. Завершают главу очерки об армяно-григорианах, евреях, мусульманах, ламаитах и язычниках.

Пятая глава, посвящённая действующим законам о веротерпимости, подводит итог всей книге. Сначала излагается система до 1905 года: православие как первенствующая и господствующая вера, исключительное право православной Церкви убеждать иноверцев, смешанные браки по православному чину с подпиской о воспитании детей, переход между терпимыми исповеданиями с разрешения министерства и особая категория изуверных сект, к которым автор причисляет не только скопцов, но и духоборов и молокан. Затем Бердников добросовестно излагает критику этой системы М. А. Рейснером, который видел в ней лишь снисхождение внутри системы религиозного гнёта, где исповедания отгорожены друг от друга стеной, преодолимой только при помощи чиновника. Ответ автора составляет богословское ядро книги: свобода совести, по его убеждению, ведёт к равенству и безразличию религий, к приватизации веры и отделению Церкви от государства. «Когда высшим судьей в религиозных вопросах признается личное убеждение каждого, тогда теряет почву признание религии богооткровенной, единой истинной и общеобязательной, значит, начало свободы совести в таком смысле совершенно неудобоприемлемо с христианской точки зрения». Христианство, добавляет он, есть религия всеобъемлющая, и христианин не может быть христианином лишь в частной жизни.

Изложение норм, введённых после 1905 года, охватывает указ 17 апреля 1905 года «Об укреплении начал веротерпимости» с его свободой перехода из православия в иное христианское исповедание, вступление в силу статей Уголовного уложения о вере в 1906 году, отмену запрета на молитвенные собрания штундистов и закон 17 октября 1906 года об общинах старообрядцев и сектантов. Последний Бердников критикует с неожиданной позиции: государство навязывает всем демократическую форму общины, в которую укладываются лишь немногие мелкие секты вроде баптистских, и создаёт православию искусственного конкурента. Подробно описаны думские проекты 1909 года и их провал в Государственном совете, а затем административные распоряжения, ставшие для евангельских общин повседневной реальностью: порядок выхода из православия с месячным увещанием, съезды сектантов, включая конференцию в Ростове-на-Дону 1906 года, правила 1910 года о собраниях с присутствием чиновника и запретом детских собраний, признание министерством невозможности теоретически отделить проповедь от пропаганды. По поводу циркуляра, признавшего правомерным полицейский запрет крещения под открытым небом, автор пишет: «Совершение водного крещения под открытым небом не может быть дозволено администрацией во имя общественного приличия, независимо от того, существенное или несущественное значение имеет этот обряд в учении сектантов». Завершает книгу собственная программа Бердникова: закрыть православным доступ на сектантские собрания, не допускать иностранцев и разъездных проповедников, без церемоний закрывать нарушающие общины и утверждать уставы сект, исключая из их учения неудобные пункты.

Кому адресована эта книга сегодня? Прежде всего историкам Церкви и права, а также всем, кто изучает историю русского евангельского движения. Для них она представляет собой редкую по полноте сводку нормативного материала от указа 1685 года до циркуляров 1912 года, причём увиденного глазами противоположной стороны: канониста, разделявшего взгляды миссионеров и Синода. Пастырям и преподавателям евангельских семинарий книга позволит понять, в какой правовой и идейной среде рождались штундизм и баптизм, почему борьба за метрики, браки, собрания и право на крещение была для наших отцов вопросом выживания и почему указ 1905 года воспринимался ими как дарованная свобода, а их оппонентами как пробоина в корабле государства. Студентам богословия она будет полезна как наглядный образец экклезиологии государственной Церкви, с которой полезно сопоставить собственное понимание Церкви как добровольного собрания возрождённых верующих. Мирянам, ищущим лёгкого чтения, книга скорее не подойдёт: она написана языком учебного курса и требует терпения.

Достоинства труда значительны. Прежде всего это широта сравнительно-правовой панорамы, редкая в русской литературе и сегодня: Византия, папство, галликанство, иосифизм, США, германские государства, Австрия, Италия, Франция укладываются в продуманную типологию. Наблюдение о том, что так называемое нейтральное государство несёт собственную аксиологию, а американская модель неотделима от общего христианства, предвосхищает позднейшие дискуссии о гражданской религии и сохраняет силу аргумента и для современных споров о секуляризме. Вызывает уважение интеллектуальная честность автора в критике синодального строя: канонист-государственник ясно видит, что автокефалия парадоксально усилила подчинение Церкви государю, что петровская коллегия не может считаться каноническим собором и что Церковь в XIX веке оказалась в положении, которое православные, по его словам, не могут признать нормальным. Его филологический разбор «Свитка» 1663 года, различение церковной епитимии и уголовной кары, мысль о нецерковности фиктивного прихожанства раскольников и требование самостоятельного церковного суда свидетельствуют о подлинной экклезиологической чуткости. Немаловажно и то, что Бердников излагает аргументы своих оппонентов, Мельникова, Позднышева, Рейснера, подробно и в целом добросовестно, так что читатель получает возможность услышать обе стороны спора.

Для евангельского историка особенно ценна документальная сторона последних глав. Метрическая запись баптистских браков 1879 года, запрет собраний штундистов 1894 года и его отмена в 1905 году, тактика самоназвания баптистами и оправдательные приговоры кассационного суда, стремление донских молокан именоваться евангелическими христианами с крещением погружением и хлебопреломлением, конференция в Ростове-на-Дону, правила о собраниях 1910 года, разъездные проповедники и запрет крещения под открытым небом: всё это собрано в одной книге и подано с точностью юриста. Тонко и церковно-правовое наблюдение автора о том, что гражданская форма общины не подходит иерархическим обществам, но естественна для конгрегационалистских, баптистских, и его остроумное доведение до абсурда министерского толкования слова «предки».

Вместе с тем книга вызывает и серьёзные возражения, и первое из них касается самой центральной оси её мысли, противопоставления симфонии и отделения Церкви от государства. Бердников убедительно показывает, что безразличие государства к религии не нейтрально, но из этого ещё не следует, что единственной альтернативой является государство, карающее за переход из господствующей Церкви. Его история американской свободы совести, сведённая к политической нужде войны за независимость и стремлению привлечь католиков, полностью обходит её богословские корни: Роджера Уильямса и Род-Айленд, Пенсильванию Пенна, борьбу баптистов Вирджинии и Новой Англии, Вирджинский статут о религиозной свободе. Для баптистской традиции свобода совести никогда не была уловкой государства или плодом индифферентизма, она вытекала из убеждения, что вера есть личный ответ человека Богу, что Церковь есть добровольное собрание возрождённых и что меч кесаря не имеет власти над совестью, которая принадлежит Богу. Парадоксально, что именно этот принцип Бердников и формулирует во введении, говоря о независимой от государства сфере отношений с Богом, но затем не доводит его до логического конца. Сходным образом протестантизм у него отождествлён с княжеским территориализмом, а свободные церкви, принципиально отвергавшие союз с государством, анабаптисты, меннониты, квакеры, баптисты, упомянуты лишь в перечнях, без рассмотрения их экклезиологии; между тем именно они представляли собой подлинную альтернативу и иерократии, и территориализму. Наконец, сам материал третьей главы, где союз Церкви и государства обернулся обезличением и пленением Церкви, свидетельствует против апологии симфонии сильнее, чем её автор готов признать.

Второе возражение касается принуждения в делах веры. На протяжении всей книги автор описывает насильственные крещения, казни еретиков, учение Иосифа Волоцкого, сожжения раскольников, отбор детей и снос молитвенных домов, но ни разу прямо не ставит вопрос о совместимости принуждения с Евангелием. Аргументы заволжских старцев с их ссылкой на притчу о плевелах изложены, но не взвешены; августиновская апология полезного страха и воинская охрана апостола Павла в книге Деяний приводятся в пользу обращения Церкви к светскому мечу, хотя новозаветное основание таких выводов чрезвычайно слабо. Показательно, что Филарет обосновывает право православной иерархии не подчиняться государству словами о том, что повиноваться подобает Богу больше, нежели людям, а это тот самый стих, на который опирались гонимые молокане и штундисты, и автор этой асимметрии не замечает. Не замечает он и внутреннего противоречия собственной программы: возмущаясь вмешательством министерства во внутреннее устройство общин, он сам предлагает государству утверждать уставы сект, исключая из их учения неудобные пункты, то есть делает чиновника судьёй вероучения. Защищая тайну исповеди при снятии сана, он не видит проблемы в тюремной исповеди, поставленной на службу следствию, а награда орденом за обращение ста раскольников не вызывает у него вопросов о чистоте миссионерских мотивов.

Третье возражение методологическое. Свидетельства самих сектантов о своей вере Бердников заранее объявляет фальшью, тогда как свидетельства миссионеров и обратившихся из раскола принимает без критики. Логика, согласно которой молокане, говорящие о молитве за царя и крещении во имя Троицы, лишь продолжают лгать ради прав, неопровержима и потому ненаучна. Органицистский аргумент об одной народности и одной религии носит этнокультурный, а не богословский характер, поскольку Евангелие не отождествляет Церковь с нацией. Намёки на иностранную пропаганду, на деньги тёмного происхождения и на проходимцев, даже евреев, распространяющих штундизм, повторяют полемические ярлыки эпохи и ничем в тексте не подкреплены; утверждение экспертизы о том, что русских баптистов не существует, опровергнуто самой историей. Свободное чтение и толкование Писания перечислено среди пороков рационалистических сект, и в этом пункте расхождение с евангельским читателем носит принципиальный характер: то, что для автора есть признак ереси, для нас есть возвращение к апостольскому принципу, по которому каждый даст за себя отчёт Богу. Запрет крещения под открытым небом во имя общественного приличия обнаруживает полную слепоту к библейскому основанию обряда, совершавшегося, как известно, в Иордане.

Наконец, следует сказать о недостатках самого издания 2013 года. Издатель не указывает, по какому изданию воспроизведён текст и какие разделы курса опущены, в книге сохранились внутренние отсылки к казанской пагинации, многочисленные следы распознавания текста и фактические ошибки, которые редактор не оговорил: Иван III вместо Ивана II в рассказе о святителе Алексии, Византийский собор 1870 года вместо Ватиканского, Григорий Двоеслов в роли современника Льва Исавра, год 1882 вместо 1682 в грамоте Фёдора Алексеевича, перепутанные даты в главе о расколе. Сведения о том, что на конференции 1906 года в Ростове будто бы возник союз евангельских христиан-баптистов, заимствованы у миссионера Скворцова и анахронистичны. Подзаголовок об истории православной симфонии плохо соответствует содержанию, которое представляет собой прежде всего административно-правовой обзор вероисповедной политики, а предисловие Смолина использует умеренного во многих отношениях канониста как опору для идеологии государственного ограничения неправославных исповеданий, придавая ему ту прямолинейность, которой у самого Бердникова нет.

При всех этих оговорках книга заслуживает внимательного чтения. Она честно показывает, как выглядела система господствующей Церкви изнутри, глазами её учёного защитника, и потому лучше многих апологий свободы совести объясняет, почему эта свобода была выстрадана. Евангельский читатель найдёт в ней и материал для благодарности за 1905 год, и предостережение против соблазна опереться на кесарев меч в деле, которое Христос вверил слову и Духу. Труд Бердникова напоминает, что вопрос об отношении Церкви и государства не исчерпывается выбором между симфонией и безразличием, и побуждает нас продумывать собственную, библейски укоренённую позицию, в которой признание божественного установления власти соединено с твёрдым убеждением, что совесть человека принадлежит одному Богу.