Петровские преобразования давно перестали восприниматься исключительно как цепь административных, военных и хозяйственных реформ. Со времен Юрия Лотмана, Бориса Успенского и Виктора Живова русская культурология привыкла видеть в них прежде всего переворот в системе знаков, когда сменилось не только государственное устройство, но и сам язык, на котором человек говорил о себе с окружающими: язык жеста, этикета, костюма, лица. Борода и кафтан, парик и камзол, ассамблея и маскарад оказались не менее красноречивыми, чем указы и регламенты, и именно поэтому вокруг них разыгрывались конфликты, в которых сталкивались не вкусы, а мировоззрения. Книга Льва Бердникова «Дерзкая империя», вышедшая в издательстве АСТ в 2018 году, принадлежит этой традиции, хотя и в ее популярном, публицистическом изводе. Автор, филолог и историк культуры, много лет живущий за пределами России и известный своими сочинениями о русском XVIII веке, о его шутах, щеголях и придворных нравах, берется рассказать историю русского щегольства от фаворита царевны Софьи до чиновников николаевского царствования. Главная задача, которую он перед собой ставит, состоит в том, чтобы показать моду и роскошь как зеркало власти и нравственного состояния элиты: через то, как одевались, чем украшали себя и свои дома, как любили, воровали, каялись и умирали вельможи и фавориты, высветить внутреннюю драму европеизации, которая была одновременно освобождением и насилием, приобщением к культуре и разрушением многовековой религиозной традиции.
Метод автора определяется жанром книги. Перед нами не монография с единым сквозным исследовательским вопросом, а собрание самостоятельных биографических очерков, каждый из которых посвящен одному лицу или одному сюжету и снабжен эффектным заглавием. Очерки расположены приблизительно в хронологическом порядке, и это создает ощущение непрерывной истории, хотя внутренняя связь между ними держится скорее на теме, чем на развитии единой мысли. Аргументация Бердникова строится по принципу, который можно назвать исторической анекдотикой: мемуарные свидетельства, записки иностранцев, труды историков XIX века от Соловьева и Ключевского до Семевского и Пыляева, работы современных исследователей вроде Евгения Анисимова, Игоря Курукина и Александра Каменского, наконец, исторические романы сводятся в живое повествование с диалогами, сценами и выразительными деталями. Сквозным понятийным стержнем служит фигура щеголя, тип которого автор прослеживает от «политичного кавалера» петровского времени до петиметра екатерининской сатиры, опираясь на тыняновскую мысль о «выдвинутости» одной гипертрофированной черты как основе литературного и исторического характера. Щеголем у Бердникова оказывается и вельможа, утопающий в азиатской роскоши, и придворный, торгующий протекцией, и полководец, тщеславно подписывающий собственный портрет, и литератор, превративший модника в сатирическую маску.
Открывается книга очерком о князе Василии Голицыне, и уже здесь задается интонация, которая будет сопровождать читателя до конца. Фаворит Софьи предстает не неудачливым предшественником Петра, а его гуманной альтернативой: он отменил местничество, выдвигал людей по способностям, а не по родовитости, покровительствовал Симеону Полоцкому и Сильвестру Медведеву, заключил Вечный мир с Польшей и Нерчинский договор, по свидетельству Ключевского, обдумывал освобождение крестьян с землей. Автор подчеркивает его западничество и католические симпатии, отличавшие его от тяготевшего к протестантизму Петра, его намерение ввести в России веротерпимость, но не скрывает и темных сторон: суеверия и причастности к сожжению Квирина Кульмана. Итоговая формула очерка звучит как программная для всей книги: «Голицынская Русь была чревата реформами. Роды, однако, затянулись, и нетерпеливый „царь-плотник“ применил для „кесарева сечения“ топор». Следующий очерк, посвященный Францу Лефорту, развивает ту же мысль с другой стороны. Опираясь на лотмановскую модель «вручение себя государю», Бердников показывает, как женевец открыл Петру Немецкую слободу, стал распорядителем его пиров и одновременно вдохновителем Азовского похода и Великого посольства. Особенно важна здесь полемика с вольтеровским мифом о Лефорте как наставнике, без которого Россия осталась бы варварской: автор настаивает на преемственности допетровской культуры, отвергая и националистические обвинения в адрес иноземца, и западническое высокомерие по отношению к Московской Руси. Любопытно, что очерк начинается сценой смерти кальвиниста, отказывающегося слушать пастора, хотя прежде он писал брату о незаслуженной благодати Божией.
Самым насыщенным в богословском отношении оказывается третий очерк, посвященный брадобритию. Указ 1698 года, бородовые пошлины и бородовой знак, насилие у городских застав описаны здесь как часть того, что Виктор Живов назвал требованием принять европейские установления как обряды новой веры. Бердников добросовестно собирает аргументацию защитников бороды: запрет книги Левит, слова Иоанна Златоуста о бородах Христа и апостолов, постановления Стоглава, лишавшие брадобрийцев христианского погребения и поминовения, Требник филаретовского времени, окружное послание патриарха Адриана, писания протопопа Аввакума. Суть этой позиции автор формулирует точно: «В древнерусской церкви оно считалось хулой на Всевышнего, создавшего совершенного мужчину с бородой: бреющийся тем самым кощунствовал, поскольку выражал недовольство внешним обликом, который дал ему Творец; следовательно, он желал „поправить“ Бога, что было, конечно же, недопустимо». Противоположная точка зрения представлена святителем Димитрием Ростовским, который в сочинении об образе Божием и подобии в человеке доказывал, что образ Божий заключен не в бороде, а в невидимой душе. Для богословского читателя этот очерк ценен тем, что за бытовым, на первый взгляд, конфликтом обнаруживается серьезный антропологический спор о том, причастно ли тело образу Божию и насколько внешний облик человека связан с его внутренним предстоянием Творцу. Автор излагает обе позиции и явно сочувствует второй, но сам спор не углубляет, оставляя читателю материал для собственных размышлений. Здесь же приведены формы народного сопротивления, от сохраненных сбритых бород, которые предполагалось предъявить святителю Николаю на том свете, до Астраханского восстания.
Очерк «Предерзкое щегольство» переводит разговор от лица к костюму. Бердников обращает внимание на то, что Петр заказал себе немецкое платье только после смерти патриарха Иоакима, требовавшего не вводить иностранных обычаев и одежды, и признает, что гнев патриарха был вполне обоснован. Ключевым для понимания всей книги становится наблюдение, заимствованное у Успенского: «Как показал историк культуры Борис Успенский, замена русского платья европейским приобретала особый смысл в глазах современников, поскольку именно в таком одеянии на иконах изображали бесов». Отсюда и народная формула о том, что Петр нарядил людей бесами. Однако дальше автор показывает, что сам царь вовсе не был поклонником роскоши: он презирал пышность Парижа, носил заштопанные чулки и допускал богатое платье лишь как знак чина, полагая, что за расточительность придется отвечать перед Богом. Платье в петровской системе должно было обозначать службу, а не праздность, годность, а не породу. Правда, значительная часть толкований этого очерка построена на указе против испанских камзолов на недорослях именитых отцов и на так называемом уставе об ассамблеях, подлинность которых вызывает серьезные сомнения, о чем еще придется сказать.
Последующие очерки о людях первого петровского круга выстраиваются в своеобразную галерею соблазнов. Анна Монс, дочь вестфальского виноторговца, воспитанная в иной вере и чуждая православию, изображена как расчетливая фаворитка, торговавшая протекцией и прибегавшая к гаданиям и приворотам; автор разоблачает ряд легенд о ней, в частности о ее роли в событиях 1689 года и о будто бы рожденном от царя сыне. Борис Шереметев, напротив, предстает человеком старой закваски, воспитанным в Киеве, полонофилом и при этом хранителем религиозных основ национального мировоззрения, просившимся в монахи и завещавшим похоронить себя в Киево-Печерской лавре. Петр Толстой интересен Бердникову прежде всего как автор путевого дневника 1697–1699 годов, где впервые русское платье было измерено европейской меркой. Очерк о сибирском губернаторе Матвее Гагарине, казненном за казнокрадство, открывается теоретическим рассуждением о щегольстве и затем рисует картину роскоши, в которой серебряные колеса карет и потолки-аквариумы соседствуют с иконами в окладах, украшенных алмазами на сто тридцать тысяч рублей. Автор, ссылаясь на святителя Игнатия (Брянчанинова), называет это кощунством человека, щеголяющего даже святынями, и вслед за князем Щербатовым выводит из роскоши казнокрадство. Очерк о Меншикове, построенный вокруг знаменитой реплики Ягужинского о том, что воруют все, только одни больше других, завершается историей березовской ссылки, где светлейший князь, по преданию, раскаялся, строил церковь и пел на клиросе. Описывая картину Сурикова, автор воображает, что в ссыльной избе читается пятая глава Екклесиаста о том, что любящий серебро не насытится серебром.
Очерк о первом петербургском генерал-полицмейстере Антоне Дивьере занимает в книге особое место, поскольку здесь автор наиболее откровенно высказывает свою позицию в споре о национальной идентичности. Сын марана, бежавшего от инквизиции, Дивьер по приезде в Москву принял православие, женился вопреки воле Меншикова на его сестре, создавал полицию, которая, согласно регламенту, должна была защищать вдов и сирот по заповедям Божиим, отверг взятку Морица Саксонского и был сослан, а затем командовал Охотским портом. Вывод Бердникова сформулирован афористично: «Ведь известно, что „русский“ – это имя прилагательное, поскольку носитель его к России приложен и самозабвенно ей служит. И не химическим составом крови определяется эта русскость, но радением о вере и судьбе Отечества». Для христианского читателя эта мысль интересна тем, что вера здесь включена в определение народности, хотя сам автор пользуется ею скорее в полемике с почвенническим национализмом, чем в богословском смысле. Апология иноземцев, честно служивших России, станет одной из сквозных линий книги.
Далее повествование переходит к женщинам петровского двора и к тому, что можно назвать изнанкой галантной эпохи. Екатерина I изображена в ее вероисповедном пути от католичества через лютеранство к православию, в роскоши кружев и драгоценностей, с образками и амулетами, которые, по свидетельству маркграфини Байрейтской, были навешаны на ее платье. Особенно существенна для богословского читателя приводимая автором мысль Успенского о том, что брак Петра с Екатериной, восприемником которой при крещении был царевич Алексей, современники могли воспринимать как духовный инцест и попрание церковных законов. Очерк о фрейлине Марии Гамильтон, казненной в 1719 году за детоубийство, содержит одно из немногих в книге прямых этических рассуждений: автор напоминает о библейском понимании жизни, начинающейся с зачатия, о соборном правиле против вытравления плода, о суждениях Василия Великого и при этом сомневается в искренности царя, отказавшего в помиловании со ссылкой на Божий закон, усматривая в его решении месть оскорбленного любовника. Анне Крамер, наперснице Екатерины, посвящен очерк, значительная часть которого написана несобственно-прямой речью, то есть с вымышленными мыслями героини, а Виллим Монс выведен как храбрый офицер, торговец протекцией и одновременно автор любовной лирики, в которой исследователи видели отражение протестантской Европы. Его предсмертные стихи о суете и прощание с пастором перед казнью 1724 года подготавливают постоянный в книге мотив покаяния перед лицом гибели.
Очерки о послепетровском времени показывают откат и перерождение реформ. Двор Петра II описан как пространство распада, где обсуждалось восстановление патриаршества и давались послабления старообрядцам, а сатиры Антиоха Кантемира оказываются первой русской энциклопедией щегольства. Иван Долгоруков, распутник и временщик, в ссылке и на эшафоте обращается к Богу, и рядом с ним встает образ Натальи Шереметевой, последовавшей за мужем в Березов, ставшей в конце жизни инокиней Нектарией и автором «Своеручных записок». Очерк об Анне Иоанновне носит ревизионистский характер: автор вслед за современными историками объявляет бироновщину мифом, приводит данные о русских генералах и расходах двора и толкует Ледяной дом как зрелище с религиозно-нравоучительной подоплекой, поскольку шута Голицына наказывали в том числе за переход в католичество. Очерк о Минихе, честолюбивом реформаторе армии, мечтавшем короновать императрицу в константинопольской Софии и подписывавшем свой портрет словами о безупречном христианине, завершается неожиданно трогательной картиной пелымской ссылки, где фельдмаршал после смерти пастора сам ежедневно собирал ссыльных иноземцев на молитву. Портрет Рейнгольда Левенвольде, начатый в первой половине книги и завершенный во второй, сводит воедино тему придворного блеска и российской неопрятности: шитые золотом камзолы соседствовали с немытыми шеями и дрянными каретами, а сам законодатель мод, приговоренный к смерти и сосланный в Соликамск, превратился в опустившегося старика, которого не узнал бывший знакомый.
Очерк об Анне Леопольдовне, озаглавленный «Наказанная добродетель», представляет собой, по существу, апологию правительницы и один из идейных центров книги. Бердников подчеркивает ее православную набожность, воспитание под руководством Феофана Прокоповича и особенно церковную политику краткого регентства: снятие ограничений на монашеский постриг, аннулирование секуляризационных мер 1740 года, возвращение вотчин монастырям, указ об умножении духовных училищ, возвращение из ссылки Феофилакта Лопатинского и других пострадавших архиереев. Опираясь на Анисимова, автор оспаривает миф о немецком засилье при правительнице и рисует ее короткое правление как оттепель, когда были упразднены придворные шуты, амнистированы тысячи ссыльных и ограничена роскошь в одежде. Финал очерка превращается в обширное философское отступление о соотношении морали и политики, где Макиавелли и советский имморализм противопоставлены Плутарху, Аристотелю и Сенеке. Итог автор подводит с почти проповедническим пафосом: «И становится понятно, что политический режим, сама система самодержавной власти обрекали на низложение и наказание правителей добродетельных и честных. Торжествовали же порфироносцы двоедушные, лживые и безнравственные». Эта мысль задает ось всей второй половины книги, где добродетельные и бескорыстные персонажи чаще всего гибнут или остаются без награды.
Противоположным полюсом становится императрица Елизавета, «самодержавная модница», чья любовь к нарядам противопоставлена спартанской простоте отца: у Петра была цивилизаторская задача сделать подданных европейцами хотя бы по внешности, у дочери лишь эгоистическое желание первенствовать в красоте. Пятнадцать тысяч платьев, переодевания по нескольку раз на дню, маскарады с переменой пола, приказы обрить головы придворным дамам и пощечины соперницам соседствуют здесь с тем, что Ключевский описал как умение совмещать французский вкус с благочестивой отечественной стариной, когда от вечерни императрица шла на бал, а с бала поспевала к заутрене. Очерк об Алексее Ржевском представляет собой изящное литературно-историческое расследование: мадригал итальянской актрисе вызвал гнев двора и введение цензуры, потому что, как вслед за Львом Лосевым предполагает автор, в клевещущих на красавицу дамах угадывалась сама императрица. Наталья Лопухина, соперница Елизаветы в нарядах, казненная кнутом и урезанием языка, перешедшая в ссылке из лютеранства в православие, изображена с явным сочувствием, а ее дело объяснено придворной интригой. Цикл о мимолетных фаворитах Елизаветы, от камер-пажа Пимена Лялина, чьим именем названы московская площадь и переулок, до истопника Василия Чулкова, построившего каменную церковь и отличавшегося набожностью, дополняет картину двора, где обрядовое благочестие и вольность нравов существовали бок о бок.
Особого внимания заслуживает очерк о Платоне Мусине-Пушкине, поскольку именно здесь в книге впервые всерьез появляется тема, без которой невозможно понять религиозную политику Петра. Отец героя, Иван Алексеевич Мусин-Пушкин, одновременно возглавлял Монастырский приказ, управлявший церковными имениями в пользу государства, и выступал под шутовским именем митрополита в петровском Всешутейшем соборе. Бердников описывает это учреждение так: «Известно, что в этой заведенной Петром институции государственного смеха все переворачивалось с ног на голову, сакральное объявлялось абсурдным, а профанное сакральным». Сам Платон, дипломат и губернатор, участник кружка Волынского, заплативший за верность друзьям кнутом и ссылкой на Соловки, умер истым богомольцем, построив церковь в своем имении; автор при этом убедительно опровергает версию о его внебрачном сыне от Елизаветы. Очерк о Никите Бекетове, уснувшем на сцене кадетом и проснувшемся фаворитом, ведет от придворной интриги Шуваловых к астраханскому губернаторству и основанию колонии моравских братьев в Сарепте. Иван Шувалов, «русский Помпадур», выведен скромным книгочеем и меценатом, основателем Московского университета и Академии художеств, бескорыстно отказывавшимся от титулов; здесь же автор тонко разводит понятия модника и петиметра, понимая последнего как склад личности, основанный на рабском преклонении перед Францией.
Очерк о Екатерине II строится на тезисе о том, что императрица продолжила европеизацию, но вернула в придворный костюм русские черты, не прибегая к принуждению; переворот 1762 года, совершенный в преображенском мундире, оказывается и вызовом прусской форме Петра III. Афоризм князя Вяземского о том, что русский силился сделать из нас немцев, а немка хотела переделать нас в русских, становится смысловым ключом к этим страницам. Последующие портреты екатерининских вельмож развертывают типологию щегольства в разных направлениях. Сергей Салтыков выведен соблазнителем и интриганом, а история его связи с великой княгиней, санкционированной ради престолонаследия, пересказана по «Запискам» Екатерины с осторожной оговоркой о неразрешимости вопроса об отцовстве Павла. Семен Нарышкин, учившийся в Сорбонне и создатель роговой музыки, демонстрирует редкое сочетание щегольства и учености. Андрей Разумовский, друг юности Павла и возлюбленный его первой жены, назван человеком утонченно-безнравственным, но оценен как защитник интересов России и покровитель Бетховена; перед смертью он перешел в католичество. Александр Куракин, «бриллиантовый князь», масон и нарцисс, коллекционировавший собственные портреты, становится почти карикатурой на щеголя, которого при пожаре спас залитый золотом мундир.
Завершающая часть книги посвящена павловскому и александровскому времени. Павел I, как и Петр, назван костюмером своей эпохи, но если Петр стремился к европеизации, то Павел добивался унификации, запрещая якобинские моды и даже отдельные слова, ориентируясь при этом, по мысли автора, на прусский, а не на русский образец; его новации признаны исторически бесперспективными. Сатирический портрет Ивана Брызгалова, бывшего кастеляна Михайловского замка, сорок лет носившего павловский мундир и сочинившего проект крестового похода за Гроб Господень с точным числом потребного духовенства, показывает профанацию религиозной идеи в сознании отставного служаки. Очерк о Михаиле Магницком и Иване Горголи рассказывает о ликовании 1801 года, когда круглые шляпы и фраки стали символами свободы, и о превращении Магницкого из вольнодумца в гонителя философии и ревнителя показного благочестия, принуждавшего к вступлению в Библейское общество и разгромившего Казанский университет. Заключительный очерк «Петиметр говорящий и читающий» уводит от истории двора к истории литературы: Сумароков дал щеголю голос в комедиях, а журнальная сатира XVIII века создала целую пародийную словесность, от «Опыта модного словаря щегольского наречия» до вымышленных каталогов с заглавиями вроде «Нового средства выводить пятна из совести». Здесь автор демонстрирует настоящую филологическую выучку, приводя собственные подсчеты типичных заглавий книг, изданных в России с 1725 по 1800 год.
Кому может быть полезна эта книга? Прежде всего широкому читателю, интересующемуся историей русского быта и двора, для которого она станет занимательным введением в эпоху, полным ярких сцен, лиц и подробностей, недоступных в учебниках. Преподавателям истории и литературы XVIII века она даст богатый иллюстративный материал, особенно в главах о Кантемире, Ржевском, Сумарокове и щегольской сатире, а последний очерк вполне может служить опорой для учебного занятия по истории русской журналистики. Для участников богословского клуба книга интересна в нескольких отношениях. Пастырь и преподаватель найдут в ней добротную сводку церковной аргументации в споре о бороде, где за внешним сюжетом скрывается вопрос о соотношении образа Божия и телесности, а также наблюдения о европейском платье как вероисповедном знаке, позволяющие понять, почему петровские реформы воспринимались частью народа как вызов вере. Страницы о покаянии Меншикова, Ивана Долгорукова, Миниха, о вере Натальи Долгоруковой могут послужить материалом для разговора о страдании как пути к обращению, а очерк о Марии Гамильтон дает повод для обсуждения христианского отношения к нерожденной жизни. Церковные историки найдут отдельные полезные факты о церковной политике Анны Леопольдовны, о храмостроительстве бывших фаворитов, о Всешутейшем соборе и о Библейском обществе в александровскую эпоху, а также пеструю конфессиональную карту петровской элиты, где кальвинисты, лютеране, бывшие католики и крещеные мараны оказываются рядом с православными вельможами. Студентам богословских учебных заведений книга может пригодиться как свод анекдотов и цитат, однако каждую из них придется перепроверять по научным изданиям.
Сильные стороны книги очевидны и заслуживают высокой оценки. Бердников обладает обширной эрудицией и работает с широким кругом источников, мемуарных, журнальных, литературных и историографических. Его изложение живо, каждый очерк обычно построен вокруг выразительной предметной детали, будь то роза, табакерка, мундир или галстук, и это придает книге литературную законченность. Плодотворна сама исследовательская линия, рассматривающая одежду как знак мировоззрения и служебного положения: в этом автор последовательно опирается на лучшие достижения семиотики культуры. Заслуживает признания и трезвость, с которой он развенчивает ряд устойчивых мифов, от вольтеровского образа Лефорта как наставника варварской страны до бироновщины и немецкого засилья при Анне Леопольдовне, а также источниковедческая аккуратность в отдельных случаях, как при опровержении версии о внебрачном сыне Мусина-Пушкина или при взвешенном обсуждении вопроса об отцовстве Павла. Сильны страницы, посвященные литературе: анализ эзопова языка в мадригале Ржевского, наблюдения над поэзией Виллима Монса, заключительный обзор щегольской книжности с библиографической статистикой. Наконец, для христианского читателя важно, что автор не обходит стороной религиозную жизнь эпохи и щедро собирает факты, связанные с верой, Церковью и святыней, которые в других популярных книгах о придворном быте обычно опускаются.
Вместе с тем книга обладает рядом существенных недостатков, которые нельзя не отметить. Первый из них касается самой концепции издания. Подзаголовок обещает рассказ о Петровской эпохе, тогда как едва ли не половина очерков посвящена времени от Анны Иоанновны до Николая I, и Петр во второй половине книги появляется лишь как точка отсчета и мерило. Сборный характер книги, составленной, по всей видимости, из ранее написанных самостоятельных очерков, проявляется в многочисленных повторах: одни и те же абзацы о Димитрии Ростовском, о немецком платье Петра, об игре в неравную пару, одни и те же анекдоты о Лопухиной и розе или о ножницах Елизаветы встречаются по два раза, а излюбленные авторские обороты превращаются в навязчивые рефрены. Это не просто стилистическая погрешность: отсутствие редакторской работы над целым мешает книге стать тем, чем она могла бы быть, а именно связной историей русского щегольства. Не менее серьезен методологический изъян, связанный с использованием источников. Исторические романы Пикуля, Мережковского, Десятскова и других, киносценарии и беллетризованные биографии используются автором как иллюстрации, а нередко и как свидетельства, причем Пикулю прямо приписывается точность исторических деталей. Скандальные мемуары и записки иностранцев, давно ставшие предметом критического разбора, приводятся без оговорок, а сенсационные утверждения о десятках внебрачных детей, о кровосмешении юного Петра II или о сценах при берлинском дворе подаются без проверки. Ссылки нередко обезличены формулами вроде «историки свидетельствуют», что затрудняет проверку.
Отсюда и фактические ошибки, количество которых для книги такого объема заметно. Царевич Алексей, вопреки утверждению автора, не был обезглавлен, и рассказ о том, как Анна Крамер пришивала ему отрубленную голову, принадлежит к легендам. Пастор Глюк, воспитатель будущей Екатерины I, вошел в историю как переводчик Библии на латышский, а не на русский язык, что для богословского читателя неточность весьма чувствительная. Чигиринские походы датированы концом 1680-х годов, хотя они относятся к 1677–1678 годам, а в конце 1680-х совершались Крымские походы; Тильзитский мир отнесен к 1806 году; сибирский Селенгинск помещен в Башкирию. Лютеранскую принцессу Софию-Фредерику, будущую Екатерину II, принимали в православие через миропомазание, а не через «обряд крещения». Вызывают сомнения цифровые утверждения о том, что в результате петровских реформ погиб каждый пятый житель страны, повторяемые несколько раз без ссылки и плохо согласующиеся с демографической историографией. Указ о «гишпанских камзолах» и панталонах и «устав» об ассамблеях, на которых построено толкование петровской политики в одежде, давно вызывают у специалистов сомнения в подлинности, а настоящее объявление об ассамблеях 1718 года вышло, по иронии судьбы, за подписью того самого Дивьера, которому посвящен один из очерков. Наконец, в рассказе о Сарепте библейский эпизод передан неточно: в третьей книге Царств повеление идти в Сарепту Сидонскую обращено Господом к самому Илии, а не произнесено его устами, тогда как успех гернгутерской миссии среди калмыков явно преувеличен.
С богословской точки зрения слабости книги еще серьезнее. Автор собирает религиозные факты щедро, но почти никогда их не осмысляет. Упразднение патриаршества, учреждение Синода и Духовный регламент, без которых невозможно понять отношение петровской и послепетровской власти к Церкви, в книге практически отсутствуют. Всешутейший собор, самое откровенное кощунство петровского двора, где пародировались церковная иерархия и богослужение, упомянут лишь мимоходом, как курьез из биографии Мусина-Пушкина, хотя он мог бы стать ключом к пониманию того, что Живов назвал новой верой реформ. Гонения на старообрядцев не рассматриваются как религиозное явление, а Феофан Прокопович назван веротерпимым пастырем, хотя тут же упоминается возвращение из ссылки его жертвы Феофилакта Лопатинского; напряжения между этими утверждениями автор не замечает. Прощение казнимых инородцев при условии крещения подано как проявление милосердия правительницы, без всякого размышления о том, что вынужденное крещение искажает саму природу таинства. Вера героев книги предстает либо суеверием, как гадания Монсов или страх Елизаветы перед смертью, либо сентиментальным финалом биографии, когда опальный вельможа в ссылке строит церковь и обретает покой; при этом предания о покаянии Меншикова или о совести Шереметева пересказываются как факты. Особенно неудачен с христианской точки зрения полусерьезно приведенный в очерке о Лефорте гороскоп совместимости царя и его друга, завершающийся риторическим вопросом о том, не звезды ли свели эту пару.
Не менее важно для христианского читателя внутреннее противоречие в нравственной позиции автора. Бердников открыто морализирует, когда речь идет о власти и политике: самодержавие обрекает добродетельных на гибель, а двоедушные торжествуют. Но в области личной морали он нередко занимает позицию снисходительного релятивизма. Адюльтер симпатичных ему персонажей, будь то Лопухина или Екатерина II, оправдывается обреченностью брака или щедростью сердца, санкционированное монархиней прелюбодеяние ради престолонаследия подается как занимательная интрига, а резкие и подчас грубые характеристики достаются лишь Елизавете, к которой автор питает явную антипатию. В результате возникает двойной стандарт, при котором нравственная оценка зависит не от поступка, а от симпатии повествователя. Публицистические отступления о Марксе, Троцком и советском моральном кодексе, при всей понятности авторского пафоса, выглядят анахронизмом и выбиваются из жанра, а тезис о правовом государстве как разрешении конфликта политики и морали остается декларацией. Книга подробно показывает тщеславие, роскошь и распущенность двора, но не задается вопросом о том, что за этим стоит с духовной точки зрения. Мотив модного идолопоклонства, отчетливо звучащий в пародийной оде, где мода названа божественной, а фрак принесен во всесожжение, мог бы стать мостом к библейской теме суеты сует, к Екклесиасту, на которого автор сам ссылается в очерке о Меншикове, однако этот мост так и не наведен.
И все же было бы несправедливо завершать разговор о «Дерзкой империи» только перечнем упущений. Книга Бердникова, при всей ее публицистичности и неровности, собирает ценнейший материал для христианского размышления о том, что происходит с обществом, когда внешняя форма жизни становится мерилом человеческого достоинства. Галерея щеголей, проходящая перед читателем, сама по себе оказывается свидетельством о тщете роскоши: Гагарин, повешенный за казнокрадство, Меншиков в березовской избе, Левенвольде, которого не узнают прежние друзья, Куракин, спасенный из огня тяжестью собственного золотого шитья, напоминают о словах Писания о том, что образ мира сего проходит. Сам того не всегда сознавая, автор показывает, как обрядовое благочестие, не преображающее жизнь, уживается с тщеславием и жестокостью, как Церковь, лишенная самостоятельного голоса, становится то декорацией придворной жизни, то объектом государственного смеха, и как подлинная вера пробуждается чаще всего не во дворце, а в ссылке и на эшафоте. Для внимательного читателя, готового проверять факты и самостоятельно додумывать то, что автор оставил неосмысленным, эта книга может стать полезным, а местами и поучительным чтением, открывающим за пестрой тканью придворного костюма глубокую драму русской истории, где спор о бороде и кафтане оказался спором о том, кому принадлежит человек и по чьему образу он создан.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!