Поиск
Настройки
Тема

Бердников Лев - Всешутейший Собор

Бердников Лев - Всешутейший Собор
Это обзор книги «Бердников Лев - Всешутейший Собор» Перейти к книге

Книга Льва Бердникова «Всешутейший собор», вышедшая в издательстве АСТ в 2019 году с подзаголовком о смеховой культуре царской России, принадлежит перу филолога-русиста и историка культуры, который много лет пишет о людях петровского и екатерининского времени, об их словесности, книжности и быте. Она не претендует на звание богословского трактата, и было бы несправедливо судить её по меркам, которые к ней неприложимы. Однако уже заглавие, взятое от самого скандального учреждения петровского царствования, Всешутейшего и всепьянейшего собора, ставит перед читателем-христианином вопросы, от которых нельзя уклониться. Что происходит с обществом, где пародия на патриарха, на поставление в сан, на венчание и отпевание становится частью государственного обихода? Где проходит граница между смехом, обличающим порок, и смехом, глумящимся над святыней? Как совмещались в одних и тех же людях клиросное пение и кощунственная литургия, застенок и покаянный синодик? Бердников не ставит эти вопросы в богословской форме, но его материал постоянно к ним подводит, и именно поэтому книга заслуживает внимательного прочтения в кругу людей, для которых смех и святыня не безразличны друг другу.

Интеллектуальный фон, на котором возникла эта книга, хорошо известен. Со времён работы М.М. Бахтина о Рабле и особенно после книги Д.С. Лихачёва и А.М. Панченко о смеховом мире Древней Руси в отечественной гуманитарной науке прочно утвердилось представление о карнавальном, изнаночном, перевёрнутом мире как об особом пласте культуры, где иерархия временно опрокидывается, а высокое и низкое меняются местами. В последние десятилетия к этой теме обратились и западные историки петровской России, прежде всего Линдси Хьюз и Эрнест Зицер, предложивший прочитать Всешутейший собор как своеобразную политическую теологию петровского двора. Бердников знает эту литературу и опирается на неё, но его собственный жанр иной. Он сам определяет его как историческую миниатюру и противопоставляет себя беллетристам, которым, по его словам, важнее простор для фантазии, тогда как он намерен держаться фактов и предложить собственную, отличную от литературной, версию событий. Главный метод аргументации, таким образом, биографический: перед нами галерея портретов, каждый из которых складывается из документа, мемуарного свидетельства, анекдота и, нередко, отклика в художественной литературе. Основная задача, которую ставит перед собой автор, состоит не в построении теории смеха, а в своего рода реабилитации героев: он снова и снова доказывает, что за шутовской маской скрывались ум, верная служба, а порой и подлинное достоинство.

Книга не нумерует глав и делится на три тематических раздела, посвящённых соответственно шутам, острословам и тем, кого автор называет шутами от литературы. Открывает её очерк о Грозном, и выбор этот глубоко продуман. Отталкиваясь от известной характеристики Лихачёва, увидевшего в царе актёра с чертами скомороха, автор кратко прослеживает истоки скоморошества, восходящего к языческой культуре трикстеров и упоминаемого в летописях с XI века, а затем подробно излагает историю церковного противостояния ему. Перед читателем проходят «Домострой» с его осуждением бесовских игрищ, Стоглавый собор 1551 года, назвавший скоморошьи маски скаредными образованиями, послание константинопольского патриарха Иоасафа, который ради Бога умолял государя искоренить скоморохов, позиция Максима Грека, монастырские и местные грамоты. Пока при юном царе стояли Сильвестр и Адашев, скоморохов изгоняли; но когда перелом совершился, буйный нрав Ивана выплеснулся наружу. Самое ценное в очерке состоит в том, что опричнина прочитана как смеховая пародия на монашество. Автор пишет: «Опричнина, как это видно даже из самого названия («опричный» – особый, отдельный, сторонний), – это изнаночное, перевертышное царство с монашескими одеждами опричников как антиодеждами, с пьянством как антипостом, со смеховым богослужением, со смеховыми разглагольствованиями о посте во время трапез-оргий, со смеховыми разговорами о законе и законности во время пыток». Александровская слобода с царём-игуменом, звонящим к заутрене и поющим на клиросе, чтобы после трапезы спуститься в застенок, становится в книге первым и самым страшным образом кощунственного смеха. Далее следуют шутовские казни: новгородского архиепископа Пимена в отрепье возят по городу на белой кобыле с волынкой в руках, и царь объявляет, что отныне тот будет скоморошествовать под медвежью пляску; беглеца, скрывавшегося в монашеском облике, взрывают со словами о монахах-ангелах, которым подобает лететь на небо. Особенно сильна мысль автора о том, что покаяние Ивана, его исповеди, синодики и вклады в монастыри не прерывали, а питали насилие: чем сильнее тиран себя уничижал, тем сильнее затем предавался разгулу. Вывод очерка однозначен: шутовство Грозного было лишь внешней маской, за которой скрывалось зловещее садистское начало.

От Грозного автор переходит к петровскому времени, и центральное место здесь занимает очерк о Никите Зотове. Биография дьяка Зотова, дипломата, пленника, опального служилого человека, а затем учителя царевича Петра, выписана с подлинным драматизмом. Царица Наталья Кирилловна вручает ему сына для научения Божественной мудрости и страху Божию, он учит его по часослову, Евангелию и Псалтири, и Петр на всю жизнь сохраняет любовь к церковному пению и знание Писания. Но в начале 1690-х годов возникает Всешутейший собор, и Зотов становится его князем-папой, шутовским архиепископом Прешбургским, всея Яузы и всего Кокуя. Бердников объясняет выбор именно трезвенника и постника на роль пьяного патриарха законом карнавального опрокидывания: Собор, по его мысли, как и прочие петровские кощунства, подчинялся законам мировой карнавальной культуры, воссоздававшей действительность в перевёрнутом виде, где всё выворачивается наизнанку. Читатель видит митру с изображением нагого Вакха, слышит похабные песни на мотивы церковных гимнов, видит благословение двумя скрещёнными чубуками и каждение табачным дымом. Сильнейшая страница очерка посвящена обряду вступления в Собор. Автор формулирует: «Вступление во Всешутейший Собор было обрядом кощунственным, ибо сопровождалось отречением от традиционных духовных ценностей и принятием прямо противоположных им новых», и подкрепляет это показанием человека, поставленного в шутовские митрополиты, которого при отречении спрашивали не о том, верует ли он, а о том, пьёт ли он, и который потом признавался, что лучше было бы ему принять мученический венец, чем такое отречение. Не менее выразителен контраст, который выстраивает автор: в 1690 году Зотов благоговейно сопровождает новоизбранного патриарха Адриана, а несколько лет спустя сам изображает патриарха в пьяной процессии. Под конец жизни семидесятилетний Зотов пожелал постричься в настоящие монахи, и Бердников, допуская, что старику опостылели кощунства и бесконечные попойки, замечает с горечью: «Вышло совсем наоборот – это Петр превратил его из трезвенника в бражника, приобщил к откровенным издевательствам над святостью и благочестием». Петр, считавший монастыри прибежищем праздности, в постриге отказал и велел старику жениться, а свадьба превратилась в очередное шутовское действо.

Очерк о Фёдоре Ромодановском содержит, пожалуй, наиболее концентрированное рассуждение автора о природе Собора. Ромодановский, глава Преображенского приказа и князь-кесарь, которому Петр шутливо подчинялся и от которого получал чины, единственный из соборян не имел бранной клички, и ему пели аллилуйю. Автор называет возможные источники Собора: западные дурацкие общества и византийские пародийные шествия, психологию самого Петра, отводившего душу в вине и разгуле, и менталитет нового времени, то есть убеждение, что природа человека не зависит от его чина и происхождения. Центральная формула здесь такова: «Кощунство Собора выворачивало наизнанку смысл знаков, выставляя сакральное абсурдным, а профанное сакральным». Автор прямо признаёт, что в оргиях Собора видели грубую издёвку над христианской Церковью, причём не только католической, но и православной, где вместо Евангелия был водочный ящик, а вместо поклонения Всевышнему служение Бахусу. Вместе с тем итог очерка апологетичен: при всей свирепости Ромодановский предстаёт беззаветно преданным патриотом и верным слугой петровского дела, а шутовство, по мысли автора, воспринималось современниками как одна из разновидностей государевой службы. Эта мысль о шутовстве как службе становится сквозной для всей первой половины книги.

Её развивают следующие очерки. В очерке о князе Юрии Шаховском рассказывается о серебряной медали с изображением повесившегося Иуды, изготовленной для Мазепы, а после его смерти и анафемы доставшейся шуту Шаховскому, который якобы заметил, что Иуда продешевил. Автор связывает это с родословной Шаховских, чьи предки бунтовали в Смутное время, и показывает, как шутовской архидьякон Всешутейшего собора одновременно служил доносчиком и начальником военной полиции. Очерк об Иване Головине посвящён шутовскому князю-басу, которого Петр называл вторым Ноем: неуч, ничему не выучившийся в Италии, он, по мнению автора, вырос в подлинного корабела и при Анне Иоанновне стал адмиралом. Здесь Бердников полемизирует с Л. Хьюз и выдвигает тезис, что петровские назначения подчинялись не произволу, а логике смеховой культуры. Очерк о петровских карликах рассказывает о свадьбе Якима Волкова, которую венчали в церкви по всем православным канонам, но обряд выродился в балаган, так что священник от смеха едва мог говорить, и о пародийных похоронах с карликом в роли попа. Автор отвергает гипотезу о петровских карликах как прототипе свифтовских лилипутов, но сам охотно развивает метафору Петра-Гулливера среди подданных-лилипутов. Отдельно стоит очерк о Балакирёве, где автор аккуратно отделяет фольклорный образ народного правдолюбца, сложившийся в сборниках анекдотов 1830-х годов из бродячих сюжетов XVIII века, от исторического лица, обедневшего костромского дворянина и посыльного Монса. Решающим доводом в пользу того, что Балакирёв действительно был шутом, служит формула следственного дела, где прямо сказано, что он принял на себя шутовство. Здесь же звучит важнейшее для типологии книги противопоставление: при Петре шуты резали правду-матку, называя вора вором, а при Анне сделались бесправными забавниками.

Очерки об эпохе Анны Иоанновны образуют самую мрачную часть книги. В очерке о Яне Лакосте, шутовском короле самоедов, автор рассказывает о потомке португальских маранов, принявшем православие в 1717 году, знатоке Писания, который вёл с Петром богословские споры и в споре о Мф. 8:11 оказался прав. Здесь же Бердников делает ценное культурологическое наблюдение о средневековом отождествлении шута и иудея как отрицателей Бога, вспоминает, как осуждённых в XV веке жидовствующих наряжали скоморохами и выставляли как сатанинское воинство, упоминает сожжение Боруха Лейбова. Среди анекдотов о Лакосте есть и религиозно окрашенные: шут ставит свечу и архангелу Михаилу, и попираемому им бесу, поясняя, что никто не знает, куда попадёт, а потому не мешает иметь друзей и в раю, и в аду. Очерк о Педрилло показывает итальянского скрипача Пьетро Миру, единственного, кто стал шутом по доброй воле, тогда как князья Голицын и Апраксин попали в шуты за отступничество от православия, а Волконский из-за жены. История Михаила Голицына, принявшего католичество ради итальянки, лишённого брака, объявленного дураком и насильно женатого на крещёной калмычке Бужениновой в Ледяном доме, прочитана автором как назидательная демонстрация незыблемости православия, утверждаемой средствами унизительного балагана. Очерк о Волконских добавляет к этому историю Аграфены Волконской, сосланной в Тихвинский Введенский монастырь с предписанием никогда его не покидать, и её мужа, которого Анна в отместку определила в шуты и приставила к любимой левретке. Автор с явным сочувствием отмечает, что Анна Леопольдовна, став правительницей, уволила шутов и гневно осудила нечеловеческие поругания и мучительства, которым их подвергали, и эта нравственная линия, защищающая попранное человеческое достоинство, принадлежит к лучшему, что есть в книге.

Заключительные очерки первого раздела переносят читателя в елизаветинскую и екатерининскую эпохи. Пётр Аксаков, которого автор называет последним царским шутом, бывший уфимский вице-губернатор, объявивший себя сумасшедшим, чтобы избежать суда, и взятый Елизаветой в шуты, интересен прежде всего тем, что в связи с ним в книге впервые возникает тема юродства. Современник писал о нём, что тот юродствует и обличает вельмож напрямую, невзирая на чины, ибо шуту, безумцу и юроду всё прощается. Набожная Елизавета берёт его с собой на богомолье в Троице-Сергиеву лавру. Очерк о Льве Нарышкине открывается вопросом Фонвизина Екатерине, почему нынешние шуты имеют чины, и рисует шута нового типа, порождённого веком Просвещения, шутившего свободно, а не под страхом, заступавшегося за народ и умевшего с улыбкой говорить царям истину. Очерки о Дмитрии Кологривове и об Алексее Копиеве завершают раздел. В первом рассказывается, как Кологривов и его брат, будущий обер-прокурор Синода и глава Библейского общества А.Н. Голицын, переодевшись монахинями, выпрашивали милостыню у благочестивой княгини Т.Б. Потёмкиной, а затем пустились в пляс; автор осуждает их как убеждённых безбожников, глумившихся над самым святым, над христианским милосердием. Во втором показан комедиограф и гвардейский шалун, среди сверстников которого было модно щеголять безбожием и безнравственностью.

Раздел об острословах знаменует решительную смену предмета. Шуты уходят со сцены, и на их место приходят остроумцы, чьё остроумие автор определяет, следуя академическому словарю XVIII века, как душевную способность быстро понимать и проникать в суть вещей. Очерк о Потёмкине рисует князя пародистом, передразнившим саму Екатерину, человеком, который то помышлял о монашестве, то устраивал при себе диспуты раввинов и раскольников, то тайно, по христианскому обычаю, творил милостыню; заканчивается он откровенным панегириком. Очерк о генерале Сергее Львове защищает его от репутации угодливого прихлебателя, напоминая об Очакове и Измаиле, и завершается сюжетом о полёте на аэростате Гарнерена в 1803 году. Самый насыщенный очерк раздела посвящён Фёдору Толстому-Американцу: бретёр, шулер, участник кругосветной экспедиции Крузенштерна, герой 1812 года, друг и противник Пушкина, прототип Зарецкого, Турбина и Долохова. Здесь присутствует и самый богословски нагруженный эпизод второй половины книги: смерть детей Толстого воспринята им как Божья кара за убитых на дуэлях, он заводит синодик убитых и после смерти каждого ребёнка вычёркивает очередное имя, приписывая на полях, что счёт сведён. В старости граф становится набожным, и священник, исповедовавший его перед смертью, свидетельствовал о редком по искренности раскаянии. К этому очерку примыкает библиофильский этюд об автографе Толстого, где автор рассказывает о найденном им в Музее книги экземпляре сочинений рано умершей дочери Толстого Сарры, о её стихах о небесной родине и о стихотворном утешении Жуковского отцу.

Очерки об Алексее Ермолове и о князе Александре Сергеевиче Меншикове, правнуке петровского временщика, развивают мысль о том, что острота при самодержавии была формой личной независимости, но не революционности. Ермолов, острый до дерзости, грубит Аракчееву, просит государя произвести его в немцы, а в опале при Николае I складывает басни и переплетает книги. Меншиков, блестящий острослов и бездарный главнокомандующий Крымской войны, мизантроп, насмешник над сановниками, оказывается одновременно тайным благотворителем и владельцем библиотеки с уникальной коллекцией славянских Библий. Именно здесь автор единственный раз во второй половине книги прибегает к языку христианской этики: «Конечно, согласно христианской традиции, пожертвование и должно быть тайным, на что указывает и Нагорная проповедь. Но Меншиков со свойственными ему цинизмом и снобизмом не только не возлюбил ближнего своего, но открыто презирал людей – и ближних, и дальних. А потому христианские мерки к нему едва ли применимы!» Приводит автор и суждение военного историка Керсновского о бесплодности блестящего ума при отсутствии души и о бессилии знания, не согретого верой, а также наблюдение маркиза де Кюстина о том, что насмешка есть отличительная черта тиранов и рабов.

Концептуальной вершиной второй половины книги следует признать очерк о синдроме Мюнхгаузена. Отталкиваясь от истории реального барона, книг Распе и Бюргера и от высказывания Тредиаковского о том, что поэт есть творец вымысла, но вовсе не лжец, автор выстраивает типологию рассказчика небывалого. На одном полюсе стоит тривиальный обманщик, подобный Фёдору Эмину с его четырьмя взаимоисключающими автобиографиями, в которых он попеременно мусульманин, ученик португальского кардинала и выпускник Киевской академии, или П.П. Свиньину, в котором автор видит прототип Хлестакова. На другом полюсе находится художник вымысла, подобный князю Цицианову, уверявшему, будто умеет ловко пробираться между каплями дождя. Итог сформулирован чётко: «Итак, синдром Мюнхгаузена материализовался в России XVIII – первой половины XIX века в образах рассказчика-«творителя» и рассказчика-«лживца». Причем заметным явлением в рассматриваемую эпоху стали обе эти ипостаси единого культурно-исторического типа». Между этими полюсами помещён тонкий разбор русской переделки Мюнхгаузена, выполненной Н.П. Осиповым, где немецкие небылицы обрастают русскими реалиями.

Последний раздел посвящён трём литераторам, вошедшим в историю словесности как предмет насмешки. Кирияк Кондратович, придворный философ при Анне Иоанновне, сорок пять лет прослуживший переводчиком Академии наук, автор шестнадцати тысяч эпиграмм и переводчик всего Гомера, осмеянный Сумароковым и Ломоносовым и даже побитый первым из них, предстаёт вечным тружеником, чья репутация шута держится прежде всего на его воинствующей бездарности. Пензенский помещик Николай Струйский, метроман и типограф, облачавшийся в домашнем зале, именуемом Парнасом, в Аполлона и одновременно учинявший пыточные суды над крепостными, построивший две церкви и твердивший о соседях, что не следует метать бисер перед свиньями, показан как феномен щегольской книжной культуры, ценившей роскошь издания выше содержания. Завершает книгу самый обстоятельный и исследовательский очерк, посвящённый Дмитрию Хвостову. Опираясь на различение успеха и славы, автор доказывает, что до 1802 года Хвостов был вполне успешным комедиографом, баснописцем и переводчиком Расина, с которым соревновался даже Крылов, и лишь сборник притч с голубем, имеющим зубы, сделал его мишенью арзамасцев. Книга заканчивается примирительной нотой: ранние произведения графа, по мысли автора, позволяют понять трагедию поэта, утратившего в новых условиях способность идти в ногу с веком, и в том, что эта трагедия обернулась для него посмертной славой, сам Хвостов нисколько не виноват.

Кому и какую пользу может принести эта книга? Прежде всего она адресована широкому образованному читателю, любящему русскую историю XVIII века, мемуарную литературу и исторический анекдот. Для такого читателя она станет увлекательным и богатым введением в мир петровского, аннинского и екатерининского двора, написанным живо, с обилием редких подробностей и свежим взглядом на хрестоматийные фигуры. Студентам-филологам и историкам литературы особенно полезны поздние очерки о Хвостове, Струйском, Кондратовиче и о русской судьбе Мюнхгаузена, где автор работает с первоисточниками как профессионал. Для участников богословского клуба книга интересна по иной причине. Она даёт обширный и конкретный материал для разговора о том, как в России Нового времени разрушалось традиционное отношение к священному, как пародия на церковную иерархию и таинства стала частью государственного быта, как монастырь превращался то в тюрьму, то в объект насмешки, то в желанное, но запретное убежище, как благочестие и кощунство уживались в одних и тех же людях. Пастырям и преподавателям церковной истории очерки о Грозном, Зотове и Ромодановском могут послужить готовыми иллюстрациями к лекциям о секуляризации петровской эпохи, о предыстории упразднения патриаршества и Духовного регламента. Читателю, интересующемуся христианской антропологией, книга предлагает живые примеры того, что смех может быть и орудием обличения, и орудием растления, и формой отчаяния. Вместе с тем следует честно предупредить, что книга содержит воспроизведённые без смягчения непристойные прозвища участников Собора и откровенно обсценные вирши, сочинённые для свадьбы в Ледяном доме, так что для молодёжного или семейного чтения она требует рассудительного выбора.

Сильные стороны книги очевидны и значительны. Первое, что следует оценить высоко, это сам материал: автор собрал и выстроил в связное повествование огромный корпус свидетельств, от посланий XVI века против скоморохов до газетных объявлений о продаже книг Струйского и экземпляров из фондов Музея книги. Подборка церковных запретов на скоморошество в очерке о Грозном сама по себе представляет ценность для изучающего историю русской церковной дисциплины. Прочтение опричнины как пародийного монастыря, где монашеская одежда становится антиодеждой, а пьянство антипостом, является одним из наиболее глубоких мест книги и прямо выводит читателя к богословской проблеме кощунства как перевёрнутой литургии. Чрезвычайно ценно свидетельство о чине вступления в Собор с его отречением и подменой вопроса о вере вопросом о пьянстве: здесь сама эпоха свидетельствует о том, что участники понимали происходящее не как невинную забаву, а как отпадение. Контраст двух Зотовых, благоговейного спутника патриарха Адриана и пьяного князя-папы, показывает трагедию человека, которого власть заставила разыгрывать пародию на то, что он некогда почитал. Убедительна и историческая типология шутовства, которую автор проводит через всю первую часть книги: кровавый смех Грозного, служилое шутовство Петра, унизительное шутовство аннинского двора, просвещённая свобода екатерининского арлекина и, наконец, исчезновение шута и замена его острословом. Наконец, нельзя не отметить искреннего сочувствия автора к униженным и попранным: к карликам, запертым без пищи, к князю Волконскому, приставленному к собачке, к Аграфене Волконской, заточённой в монастыре на хлеб и воду. Его одобрение указа Анны Леопольдовны, осудившего надругательства над шутами, есть, по существу, защита достоинства человека как образа Божия, пусть сам автор и не облекает её в богословские термины. Во второй половине книги к достоинствам следует отнести очерк о Хвостове, построенный на собственном тезисе и подкреплённый тщательным анализом ранних текстов, и типологию творца и лжеца, вносящую оригинальный вклад в историю русской повествовательной культуры.

Вместе с тем книга вызывает и серьёзные возражения, и начать следует с несоответствия заглавия содержанию. Название обещает исследование Всешутейшего собора и смеховой культуры в целом, однако Собору посвящены лишь несколько очерков первой половины, а во второй половине нет ни Собора, ни придворных шутов, ни пародий на церковные обряды. Острословы, вралии, графоманы и библиофильские находки объединены с опричниной и петровскими кощунствами только темой смеха, само же понятие смеховой культуры нигде не определено и не соотнесено с теорией Бахтина или Лихачёва и Панченко. Заметно, что книга собрана из самостоятельных журнальных очерков: отсюда повторы, перекрёстные отсылки и отсутствие итогового обобщения. Читатель, ожидающий цельного исследования, получает сборник миниатюр разного достоинства. Объяснения Собора автор перечисляет через запятую, не выбирая между ними и не взвешивая их: снятие напряжения, разрыв со стариной, дискредитация патриаршества, карнавальная традиция, утверждение заслуги вместо породы. Между тем именно вопрос о том, против кого был направлен Собор, против папства, против православной иерархии или против религиозного сознания как такового, составляет нерв проблемы, и он остаётся неисследованным.

Не менее существенна методологическая непоследовательность. Автор постоянно и демонстративно спорит с беллетристами, Нагибиным, Гориным, Лажечниковым, упрекая их в вымысле, но сам нередко использует художественные тексты как иллюстрацию и даже как квазиисточник; так, гибель князя Репнина у алтаря излагается по балладе А.К. Толстого. Собственные догадки автора подаются с той же уверенностью, что и документ. Ссылочного аппарата в книге практически нет, многочисленные ссылки на безымянного историка остаются неатрибутированными. Легенды о Толстом-Американце, о пляске шутов у смертного одра Грозного, остроты Ермолова и Меншикова из анекдотических сборников принимаются почти без проверки, тогда как анекдот Бурнашёва о Суворове и Хвостове скрупулёзно опровергается, потому что мешает авторскому тезису. Встречаются и прямые фактические ошибки: нарвское поражение отнесено к 1702 году вместо 1700-го, смерть Мазепы к августу 1709 года, переход через Кваркен в 1809 году назван решившим исход Северной войны, хотя речь идёт о русско-шведской войне 1808–1809 годов, генерал А.А. Брусилов, полководец Первой мировой войны, неожиданно оказывается генералом 1812 года, а Львов объявлен первым русским воздухоплавателем вопреки собственному утверждению автора в соседнем очерке о более раннем полёте Толстого. Каждая из этих неточностей мелка, но в совокупности они подрывают доверие к книге как к справочному источнику.

Главное возражение, однако, нравственного и богословского порядка. Книга последовательно апологетична по отношению к своим героям, и эта апологетика порождает двойной стандарт. Смеховые пародии на богослужение у Грозного осуждаются безоговорочно, тогда как сходные по существу петровские кощунства объясняются законами карнавальной культуры и духом нового времени, а сам Петр для автора не только великий преобразователь, но и главный шутник своей эпохи, о котором он пишет с заметным оттенком любования. Ромодановский, глава застенка, оказывается истым патриотом, Зотов, который, по выражению самого автора, усердно орудовал кнутом при розыске, в итоге поднялся благодаря верной и беспорочной службе. Представление о шутовстве как о разновидности государевой службы объясняет, но не оценивает, и нравственная оценка постепенно растворяется в описании разных граней личности. С христианской точки зрения различие между Грозным и Петром заслуживало бы более глубокого рассмотрения: пародия на таинство остаётся пародией на таинство, служит ли она садистскому наслаждению или политической программе, и именно петровская систематичность, возведение кощунства в институт, придаёт ей особую весомость в истории русской секуляризации. Автор упоминает о дискредитации патриаршества, но не прослеживает связи Собора с упразднением патриаршего престола и учреждением Синода и ни словом не говорит о реакции Церкви, о позиции патриарха Адриана, Стефана Яворского или святителя Димитрия Ростовского. Без этого церковного измерения картина остаётся односторонней: Церковь в книге присутствует либо как гонительница скоморохов, наследница византийских аскетов, чьи запреты подаются скорее как суровая чрезмерность, либо как предмет пародии, но не как живой участник исторического процесса.

Особенно ощутимо отсутствие различения между скоморошеством и юродством Христа ради. Тема юродства прямо возникает в очерке об Аксакове, и само свидетельство о нём, где шут, безумец и юрод ставятся в один ряд, могло бы стать поводом для важнейшего разговора о том, чем обличительный смех святого юродивого, который ради Христа принимает на себя поношение, отличается от придворного шутовства, где человек ради выгоды или из страха отказывается от собственного достоинства. Лихачёв и Панченко посвятили этому различению глубокие страницы, но автор проходит мимо. Не рассмотрено и святоотеческое учение о смехе и кощунстве, хотя бы в самых общих чертах, без которого невозможно понять, почему Стоглав и патриарх Иоасаф так настаивали на изгнании скоморохов. Вторая половина книги обнаруживает ту же слабость в ином виде. Религиозные сюжеты, которыми она изобилует, остаются колоритом. Синодик Толстого-Американца с пометами о сведённых счетах представляет собой квазимагическое, почти бухгалтерское понимание Божьего возмездия, где жизнь ребёнка засчитывается за жизнь убитого, но автор пересказывает его как трогательную легенду, не задаваясь вопросом о том, какая теодицея за этим стоит и как она соотносится с последующим подлинным покаянием графа. Жестокая выходка Толстого с корабельным иеромонахом, чью бороду припечатали к палубе, подана как забавный эпизод. Анекдот Цицианова о явлении Господа Саваофа, обещающего князю прощение многих грехов за отданную нищему бекешу, приведён как образец мастерства рассказчика, хотя в нём есть и фамильярность по отношению к образу Божию, и характерное для барской религиозности представление о спасении делами. Острота Ермолова, посоветовавшего евангельскому миссионеру Зарембе вместо слова Божия насаждать табак, приводится как образец остроумия, и для читателя евангельской традиции особенно заметно, что автор не видит в ней пренебрежения к миссионерскому служению. Сочетание у Струйского двух построенных церквей с пыточными судами и евангельского речения о бисере перед свиньями с презрением к собственным крестьянам отмечено лишь эстетически, тогда как здесь открывается важнейшая тема разрыва между внешним благочестием и делами любви.

Наконец, несколько богословских суждений автора требуют прямой поправки. Толкование Мф. 8:11 в очерке о Лакосте, согласно которому смысл пророчества состоит в том, что еврейский народ христианства не примет, подаётся как бесспорное, тогда как следующий стих говорит о сынах царства, и речь идёт о суде над неверием, а не о вечной судьбе Израиля, о чём апостол Павел подробно пишет в Рим. 11. Ссылка на Рим. 13:1 в рассказе о воспитании Грозного как обоснование божественного характера царской власти оставлена без комментария, хотя именно здесь уместно было бы показать, как учение о власти от Бога превращалось в идеологию самовластия. Вывод о том, что к Меншикову будто бы неприменимы христианские мерки, вызывает недоумение: тайная милостыня, совершаемая ценой репутации скупца, как раз отвечает словам Христа о том, чтобы левая рука не знала, что делает правая, а христианская мера применима ко всякому человеку, и прежде всего к грешнику, иначе Евангелие утратило бы смысл. Ироническое изображение позднего благочестия А.Н. Голицына как мистицизма унылого богомольца рядом с явной симпатией к весёлому безверию Кологривова плохо согласуется с осуждением тех же братьев за глумление над милосердием. Фельетонные вставки с современными аллюзиями и разговорные обороты снижают академичность текста и порой создают впечатление, что автору важнее остроумно рассказать, чем верно оценить.

Подводя итог, следует сказать, что книга Льва Бердникова ценна, увлекательна и при этом глубоко неровна. Её первая половина даёт богатый и местами превосходно осмысленный материал о смехе как орудии власти и кощунства, вторая представляет собой собрание литературных портретов, среди которых есть подлинные исследовательские удачи. Автор не задавался целью дать богословскую оценку смеху, и упрекать его за это в полной мере нельзя; но материал, который он собрал, сам взывает к такой оценке, и читатель-христианин должен будет произвести её самостоятельно. Книга убедительно показывает, что смех, оторванный от истины и любви, становится либо садистской маской, как у Грозного, либо инструментом ломки святынь, как в петровском Соборе, либо средством унижения беззащитных, как при Анне, и что даже самое блестящее остроумие не заменяет души, согретой верой. Если клуб возьмёт эту книгу для обсуждения, ей лучше всего найти место рядом с исследованием Лихачёва и Панченко о смеховом мире Древней Руси и с серьёзными работами о церковной политике Петра, и тогда её живые портреты станут отправной точкой для разговора о том, где кончается законная радость смеха и начинается глумление над образом Божиим в человеке и над святыней, которой этот образ призван служить.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!