Трактат Николая Александровича Бердяева «Дух и реальность. Основы богочеловеческой духовности» вышел в парижском издательстве YMCA-Press в 1937 году, в один из самых мрачных моментов межвоенной Европы, когда на родине автора шли массовые репрессии, а в Германии окончательно утвердился национал-социализм. Бердяев к этому времени полтора десятилетия жил в эмиграции, издавал журнал «Путь» и вёл постоянный диалог с французскими католиками, протестантскими богословами и экзистенциальными философами. В его творчестве книга стоит между работой «Я и мир объектов» (1934), где систематически развита тема объективации, и трактатом «О рабстве и свободе человека» (1939). «Дух и реальность» продолжает ту же линию, но переносит её из теории познания и социальной философии в область духовной жизни: аскезы, мистики, отношения к злу и страданию, понимания Церкви и Святого Духа. Следы эпохи видны на многих страницах: национал-социализм и русский коммунизм названы формами социальной мистики, много говорится о технике, о массах, об обуржуазивании революций и о кризисе исторического христианства. Читатель издания АСТ и «Хранителя» 2007 года, где трактат напечатан отдельно, получает текст человека, который ощущал себя свидетелем конца целой эпохи и спрашивал, что останется от христианской духовности, когда рушатся привычные её формы.
Главную проблему книги можно сформулировать так: как мыслить реальность духа, не превращая его ни в продукт материи, ни в неподвижную субстанцию, ни в коллективную силу, подчиняющую себе личность? Бердяев убеждён, что история и философии, и церковной практики полна именно таких подмен. Материализм объявляет дух побочным явлением материи, спиритуализм делает его вещью среди вещей, Церковь как институт облекает дух в авторитет и закон, а аскетическая традиция пытается овладеть им посредством метода и послушания. Против этого автор выдвигает тезис о духе как свободе, творчестве и личности, последовательно прикладывает его к основным историческим типам духовности и в последней главе излагает программу новой духовности. Сам Бердяев подчёркивает, что пишет о духе, а не о Святом Духе, и что книга его философская, а не богословская, однако эта граница постоянно нарушается, и для богословского читателя самыми спорными оказываются именно страницы о Святом Духе, Церкви и авторитете. Метод аргументации далёк от школьного доказательства: реальность духа, по словам автора, не доказывается, а показывается, и книга построена как цепь афористических утверждений, варьирующих несколько основных интуиций и перемежаемых историко-философскими экскурсами. Логика целого при этом ясна: первые две главы отвечают на вопрос, что такое дух; третья показывает, как дух отчуждается и застывает; четвёртая, пятая и шестая рассматривают аскезу, отношение к злу и мистику; седьмая раскрывает то, к чему всё предшествующее было подготовлением.
Первая глава, о реальности духа и его отношении к бытию, начинается с критики трёх подходов: материализм делает дух эпифеноменом материи, витализм делает его эпифеноменом жизни, а спиритуализм, защищая дух, натурализирует его, превращая в субстанцию. Отсюда главный вопрос: применима ли к духу, а значит и к Богу, рациональная категория бытия? Ответ отрицательный. Дух не есть объект, поэтому философия духа должна быть философией существования, а не онтологией, и образцом здесь служит апофатическое богословие, для которого Бог превосходит само бытие. Центральная формула главы звучит так: «Бог есть дух и потому не есть объект. Бог есть субъект.» Из неё вырастают неожиданная для русского мыслителя реабилитация Канта с его дуализмом свободы и природы и критика монистических систем Фихте, Шеллинга и Гегеля. Дух раскрывается в субъекте, но не субъективен в психологическом смысле. Трёхчастная антропология сохраняется, но дух понят не как третья природа, а как высший порядок существования, в который могут быть введены душа и тело. В теории познания автор ищет третий путь между реализмом и идеализмом: объект возникает в результате объективации, потому что мир пал и разобщён. Итог главы: духу принадлежит первенство над бытием, ибо первенство принадлежит свободе.
Вторая часть первой главы, пожалуй, наиболее ценна для библеиста: это краткая история понятия духа. Бердяев начинает с еврейского руах и греческого пневма, означающих ветер, дыхание и дар жизни от Бога, и справедливо замечает, что еврейской мысли чуждо противопоставление духа и материи. Греческая философия предпочитала говорить о нусе, уме, и эта линия тянется от Анаксагора через Плотина до Фомы Аквинского; у стоиков пневма тонко телесна, у Филона она сближается с Логосом и Софией. В Новом Завете пневма есть сила и харизма, а не отвлечённая мысль; автор подчёркивает, что непростительной названа лишь хула на Духа, и опирается на различение павловской плоти как категории греха, а не тела. Затем следует признание, которое не раз повторится: учение о Святом Духе остаётся наименее разработанной частью христианского богословия, ранние авторы не избежали субординационизма, а у ряда отцов пневма вновь превращается в нус. Обзор новой философии завершается разбором Гегеля, который сделал свободу главным признаком духа, но не понял личности; его система названа секуляризированной транскрипцией германской мистики. Диалектический материализм, по наблюдению Бердяева, возвращается к дофилоновской физической пневме.
Во второй главе перечисляются признаки духа: свобода, смысл, творческая активность, целостность, любовь, ценность и обращённость к божественному. Здесь впервые появляется метафизическое ядро книги. Дух, по Бердяеву, не творится Богом, как природа, а исходит от Него, вдувается в человека, но одновременно происходит и от добытийственной свободы, от Ungrund’а Якоба Бёме. Поэтому дух не только божествен, но богочеловечен, он есть свобода в Боге и свобода от Бога и способен дать Богу ответ, исходящий не от Божества. Дух освобождает от магии и стихийных космических сил, но не уничтожает природу, а преображает её. Особенно силён персоналистический пафос главы: дух народа или дух класса суть лишь метафоры, нация, государство и Церковь суть индивидуальности, но не личности, а соборность есть качество общения личностей, а не коллектив над ними. О Святом Духе автор говорит условно: если догматика мыслит Его как Ипостась, то наименование Его личностью есть символ неизъяснимой тайны. Вторая половина главы посвящена соотношению духа и души. Дух есть истина и смысл души, а подавление души духом названо античеловечным; упрёк обращён и к Плотину с германским идеализмом, и к аскетической литературе, вытесняющей мысль. Разделение духовного и физического труда объявлено одной из главных лжей буржуазного мира. Глава подводит к формуле, которая станет лейтмотивом трактата: «Нет объективного духа, а есть лишь объективация духа, нет коллективного духа, а есть лишь социализация духа.» История в этом свете двойственна: она есть наше дело, но и неудача духа, ибо в ней Царство Божье не приходит; дух по природе революционен и прерывен.
Третья глава разворачивает тему объективации как главной трагедии духа. Дух не может остаться только в себе, он выражает себя вовне, социализируется и тем самым отчуждается. Бердяев поправляет Фейербаха и Маркса: отчуждение реально, но их человек, оставшийся материальным существом, сам ограблен. Объективация закрывает бесконечность, ведёт к обуржуазиванию и к социально полезной лжи; её формы суть государство, Церковь как институт, догмат как система понятий, академии, семья, законы. Вместе с тем оценка двойственна: это падшесть мира, но и акты духа, создающие в падшем мире связи, то есть культуру. Для богословского читателя особенно важна мысль о том, что объективируется и откровение. Авторитарные церковные концепции понимают его как приход предметной реальности или системы понятий, тогда как подлинное откровение есть действие Духа Божьего на дух человеческий, а встреча с Христом в вере и любви есть встреча не с объектом, а с Ты. Отсюда вывод о том, что ни Бог, ни откровение не являются авторитетом, и даже утверждение, что в Евангелии чистота откровения замутнена человеческой средой и языком. Во второй части главы объективация описана как охлаждение огня творчества: дух не узнаёт себя в своих продуктах, будь то откровение в историческом христианстве, Франциск во францисканстве, Лютер в протестантизме или Маркс в марксизме, а истина христианства превращена в социально полезную ложь в духе Великого Инквизитора. Символичны, по Бердяеву, таинства, догматика, брак, иерархия, приход, мораль и даже добрые дела; реальны лишь святой, пророк, гениальный творец. Сакрализации чинов, власти, нации и собственности противопоставлена подлинная священность личности, свободы и любви, а символическому благолепию противопоставлен кенозис как духовный реализм. Глава завершается размышлением о технике, которая развоплощает жизнь, но, будучи продуктом духа, требует более героической духовности.
Четвёртая глава, о смысле аскезы, относится к самым ярким и полемическим частям книги. Бердяев начинает с формальной аскезы как упражнения воли в спорте, технике и революции: Рахметов спит на гвоздях, а революционный катехизис Нечаева прочитан как аскетический трактат, формально сходный с Исааком Сирином и Лойолой. Метафизическая аскеза бывает двух родов. Первый исходит из того, что материя есть зло (индуизм, буддизм, орфизм, неоплатонизм, гностицизм, манихейство), и ведёт к развоплощению без любви. Второй, христианский, исходит из того, что мир не зол, а пал, а мир, которого нельзя любить, есть греховное состояние, а не творение. Однако в христианскую аскезу, по убеждению автора, проникли неоплатонические, стоические и манихейские элементы: безразличие к твари, разрыв двух заповедей любви, превращение средства в цель. Главный тезис главы звучит так: «В Евангелии говорит Бог, в аскетических книгах говорит человек.» Евангелие понято как мессианская книга о Царстве, требующая не аскезы, а жертвы любви: пророки не были аскетами, Христос жил среди мытарей, разбойник обратился в одно мгновение, а в апостольской церкви, по утверждению автора, аскезы не было вовсе. Бердяев признаёт величие пустынничества и положительно оценивает Иоанна Кассиана с его учением о чистоте сердца и синергии, но резко критикует идеал бесстрастия у Исаака Сирина, Максима Исповедника и Григория Синаита, страх перед женщиной и послушание как отсечение воли. Далее достаётся «Подражанию Христу», где всё, что не Бог, объявлено ничем, волевой аскезе Лойолы с медитацией об аде и святителю Феофану Затворнику, у которого страх ада и вражда к науке соседствуют с освящением торговли и государственных чинов. Аскеза есть то, что может человек, мистика есть дар, а несение креста есть основная тайна жизни, а не метод. Вера в умилостивление Бога страданиями названа языческим пережитком, наложившим роковую печать и на понимание искупления. Завершая главу, автор различает аскезу страха и заслуги, которую следует отвергнуть, аскезу освобождения и аскезу любви; обличает двойной стандарт церковной дисциплины, суровой в вопросах пола и снисходительной к корыстолюбию; замечает, что аскеза сама по себе не просветляет ума; называет поиск безопасности религиозным мещанством, а гордость смиренных самым зловещим видом гордости, и требует аскезы в миру и нового типа святости.
Пятая глава рассматривает зло и страдание. Фейербах и Маркс выводили религиозность из несчастья, Бердяев переворачивает их тезис: отчуждение человека и есть материализм. Нищету можно и должно победить, но трагизм жизни от этого лишь возрастёт, и чувствительность к злу есть признак духовного существа. Центральное место занимает безвинное страдание: Иов, которого оправдал Бог, осудив его утешителей, Сократ, греческая трагедия и, наконец, распятие, где безвинное страдание становится тайной спасения. Замечание о том, что мир полон утешителей Иова, звучит как прямое предостережение проповедникам, а рациональная теодицея, по Бердяеву, ведёт к атеистическому бунту. После обзора религий избавления (буддизм как самоспасение без Спасителя, стоицизм как предчувствие христианства, дионисизм, орфизм) следует главный метафизический тезис: зло иррационально, оно может быть причиной, но само причины не имеет, потому что коренится в свободе, а Бог есть свобода, а не причина. Если всё выводится сверху вниз, как у Плотина, Фомы или в софиологии, Бог становится первопричиной зла и божественная трагедия превращается в комедию. Несотворённая свобода, уверяет автор, не дуализм, а описание тайны, и отсюда кульминация главы: «И потому, что существует свобода, страдает и сам Бог, распинается на кресте. Божественная любовь и жертва есть ответ на тайну свободы, порождающей зло и страдание.» Задача духовной жизни не в том, чтобы оправдать страдание, а в том, чтобы его просветлить; различаются тёмное страдание, ведущее к гибели, и светлое, ведущее к спасению. Последние разделы главы говорят о самом страшном зле, зле в обличье добра, то есть о фарисействе и законничестве, и вводят понятие буржуазности как духовной категории, как царства мира сего, присущего и духовенству, и пролетариату. Обуржуазиваются христианство, революции и демократия, деньги становятся символом князя мира сего, а солидным буржуа может оказаться и монах-аскет. Идея счастья объявлена фикцией: христианство преодолевает рок, но сохраняет трагедию свободы, и хотя лицемерно защищать нужду, счастье не может быть организовано.
Шестая глава посвящена мистике, её противоречиям и достижениям. Автор различает мистику опыта и умозрительную мистику (Плотин, Бёме) и отмечает подозрительность официальной религии к мистике, полагая, что критерии ортодоксии и ереси носят по преимуществу социальный характер: религия демократична, мистика аристократична. Мистика понята как реализм и откровение откровения; мистика и богословие говорят на разных языках, поэтому обвинение мистиков в пантеизме объявлено орудием богословской борьбы, а дерзкие слова Экхарта и Ангела Силезия истолкованы как язык любви. Апофатика названа вечной истиной, а не агностицизмом; Плотин признан величайшим мистическим философом, от которого через Дионисия зависят Максим, Фома и Экхарт. Ключевой вопрос главы состоит в том, как соединить катафатического Бога Библии, Творца и Промыслителя, с апофатическим Богом мистики. Бердяев принимает схему германской мистики: из бездны Божества в вечности рождается Бог Троичный, который затем творит мир. Это прямо названо теогоническим процессом, история понята как внутреннее содержание божественной драмы, Бог-Творец объявлен не Абсолютным, а христианская догматика названа лишь символикой духовного опыта. Ungrund Бёме истолкован как несотворённая свобода, и автор прямо называет это своей формулировкой. Из этой метафизики выводятся критерии христианской мистики: личность, свобода и любовь. Глубоко подмечена диалектика, при которой формула о Боге, который есть всё, и человеке, который есть ничто, переходит в скрытый пантеизм. Альтернативой служит богочеловечность и обожение с сохранением различия, и здесь звучат едва ли не самые проникновенные строки книги: «В глубине духа не только рождается Бог в человеке, но и рождается человек в Боге, не только говорит Бог, но и отвечает человек. Есть тоска человека по Богу, но есть и тоска Бога по человеку, нужда Бога в человеке.» Внехристианская мистика бывает мистикой тождества, холодной и безличной, и оргиастически-космической, а квиетизм, к которому отнесены и Фенелон, и толстовское непротивление, и даже Барт, назван формой монофизитства. Последний раздел сравнивает онтологическую мистику Востока, сосредоточенную на обожении и Воскресении, с психологической и драматической мистикой Запада, сосредоточенной на Распятии, точно различает мистику как свободу и магию как власть и в полемике с Фридрихом Хейлером защищает профетическую мистику пророков, одержимых Духом. Глава заканчивается словами Исаии против пустых приношений и за правосудие для сироты и вдовы.
Седьмая глава излагает программу новой духовности. Мыслить о духе исторически значит мыслить через кайрос, и новая духовность есть возвращение внутрь подлинного существования, которое может стать персоналистической революцией. Сведение христианства к личному спасению сузило духовность: спасаться нельзя в одиночку, все за всех ответственны, а идея личного спасения названа трансцендентным эгоизмом. Новая духовность отрицает элиту спасающихся, снимает дуализм сакрального и профанного и требует аскезы в миру; послушание объявлено лжедуховностью, ибо христиане слишком долго терпели зло, против которого восставали другие. Человек не есть дух, а имеет дух, и окончательно быть духом значит пройти путь обожения; творчество есть встреча благодати и свободы, а творческий ответ человека меняет нечто в самой божественной жизни. Экономический раздел признаёт Маркса правым как обличителя зависимости духа от хозяйства, но абсурдным как онтолога, напоминает, что недопустимо проповедовать пост голодному, и противопоставляет евхаристический символ хлеба символу денег. Центральный раздел посвящён Святому Духу. Христианство, по Бердяеву, пневмацентрично, ему присущ скрытый параклетизм и надежда на новое излияние Духа. Приводя новозаветные места о Духе, Который дышит, где хочет, об Утешителе и Духе истины, о свободе там, где Дух Господень, автор заключает, что Новый Завет оставляет впечатление панпневматизма, что учения о Духе не было у апостолов и, может быть, его и не должно быть, ибо доктрина связывает. Все харизмы, включая дары поэта и изобретателя, исходят от Духа, а религия Духа говорит не об оправдании и спасении, а о просветлении. Между Духом и авторитетом лежит пропасть: Бог есть сила, а не власть, непогрешимость папы и соборов есть порочный круг, и вслед за Хомяковым утверждается, что не собор определяет истину, а истина определяет подлинность собора. Здесь же сформулирована главная мысль книги: «Дух, Святой Дух воплощается в человеческой жизни, но он воплощается не в авторитете, а в целостной человечности. Это основная мысль моей книги.» Церковь как синагога, по словам автора, переживает страшный кризис, и следует уповать на новую эпоху Святого Духа. Последний раздел описывает переход от символизации к реализации, называет грех рабством и утратой свободы, требует очистить идею Бога от категорий власти и причинности и изгнать из мистики мысль, что Бог умилостивляется страданиями. Эсхатология обращена к Христу, Грядущему во славе, но Царство подготовляется и человеческим творчеством, и конец мира зависит от человека, а не только от Бога. Вера в бессмертие сведена к сознанию нашей духовности, а книга завершается призывом к духовному реализму, не только восходящему, но и нисходящему.
Круг читателей этой книги определить несложно, но важно сделать это честно. Наибольшую пользу она принесёт студентам богословия и философии и их преподавателям: здесь сжатая история понятия духа от Ветхого Завета до Ясперса, классическое изложение экзистенциальной критики онтологии и редкая на русском языке типология мистики. Историкам церкви будут интересны страницы о германской мистике, о Востоке и Западе, о квиетизме. Пастырям стоит внимательно прочесть четвёртую, пятую и седьмую главы: мысли о двойном стандарте церковной дисциплины, о гордости смиренных, о послушании, превращающемся в служение злу, об утешителях Иова и о буржуазном христианстве прямо касаются служения и трудной темы злоупотребления духовной властью. Мирянам, ищущим интеллектуальных ответов, книга даёт сильную критику материализма и марксизма изнутри. Но читать её следует тем, у кого уже есть твёрдое понимание библейского учения о Боге, Писании и спасении: текст труден, перегружен терминами и повторами, а его богословские утверждения, высказанные с пророческой уверенностью, легко уводят неподготовленного читателя от евангельской веры.
Сильные стороны трактата значительны. Прежде всего это последовательный персонализм: Бердяев с редкой силой защищает несводимость личности к коллективу, классу, нации или институту, и его мысль о том, что ни государство, ни нация, ни Церковь как учреждение не являются личностями, звучит как предупреждение и тоталитарным идеологиям 1930-х годов, и любой церковной системе, подменяющей живую веру принадлежностью к организации. Для баптистской традиции, выросшей из борьбы за свободу совести и из убеждения, что вера есть личный ответ человека Богу, эти страницы созвучны, как созвучно и описание встречи с Христом как встречи с живым Ты. Второе достоинство состоит в критике объективации и сакрализации внешнего: обличение культа чинов, магического отношения к обряду, союза Церкви с властью и двойной морали имеет подлинно пророческий характер. Третье достоинство заключается в пастырской трезвости главы о страдании: отказ от рациональной теодицеи и различение тёмного и светлого страдания учат служителя не объяснять чужую боль, а входить в неё с состраданием. Четвёртое достоинство состоит в наблюдении, что абсолютное противопоставление Бога и человека незаметно переходит в монизм, поглощающий человека; арминианский читатель найдёт здесь союзника в споре с детерминистскими системами. Наконец, Бердяев опровергает Фейербаха и Маркса их же оружием, показывая, что отчуждение порождается именно материализмом, и для 1937 года, когда многие европейские интеллектуалы были очарованы советским экспериментом, это было мужественное свидетельство.
Тем серьёзнее должна быть критика, и начать её следует с учения о Писании и откровении. Бердяев утверждает, что даже Евангелие замутнено человеческой средой, что догматика есть лишь символика опыта, что откровение не есть авторитет и что для действия Духа нет внешних критериев. Вместе эти положения лишают Писание нормативности. Для евангельского христианина Библия есть не объективация духовного опыта, а боговдохновенное Слово, в котором говорит Дух через людей, движимых Им (2 Тим 3:16; 2 Пет 1:21). Показательно, что Бердяев цитирует призыв испытывать духов, но не замечает, что апостол Иоанн сразу даёт христологический критерий такой проверки: всякий дух, исповедующий Иисуса Христа, пришедшего во плоти, есть от Бога (1 Ин 4:2–3). Отказ от доктрины о Духе на том основании, что доктрина связывает, оставляет человека наедине с собственным опытом, который легко принимает собственные порывы за голос Божий; автор открещивается от субъективизма, но защиты против него не предлагает.
Ещё принципиальнее расхождение в пневматологии. В Писании Святой Дух есть Лицо Троицы, а не символ тайны; Господь говорит о Нём как об Ином Утешителе, Который научит, обличит мир о грехе, о правде и о суде и прославит Сына, ибо от Его возьмёт и возвестит (Ин 14:16, 26; 16:8, 13–14). Именно этой христоцентричности нет у Бердяева: его Дух воплощается в целостной человечности, вдохновляет изобретателя так же, как апостола, и говорит не об оправдании, а о просветлении природы. Тем самым стирается различие между общими дарами Бога всем людям и возрождающим действием Духа, Который рождает свыше (Ин 3:5), свидетельствует нашему духу, что мы дети Божии (Рим 8:16), и приносит плод любви, радости и мира (Гал 5:22). Ожидание новой эпохи Святого Духа имеет отчётливо монтанистский и иоахимитский оттенок (сам Иоахим Флорский в книге не назван) и плохо согласуется с вестью о том, что Дух уже излит в Пятидесятницу и последние дни, предсказанные Иоилем, начались тогда (Деян 2:16–17). Церковь живёт не ожиданием третьего завета, а ожиданием Самого Христа.
Второй узел проблем составляет метафизика несотворённой свободы. Бердяев уверяет, что Ungrund не есть дуализм, но сам строит на нём теогонию, в которой из бездны Божества рождается Бог Троичный, история становится драмой Божества, а человек способен изменить божественную жизнь. Автор запрещает переводить язык мистики на язык онтологии, но сам совершает такой перевод. Для библейского богословия это неприемлемо: Писание открывает Бога Сущего (Исх 3:14), не требующего ничего (Деян 17:25) и творящего из ничего, а не выходящего из предшествующей Ему бездны. Бёмеанские и в широком смысле гностические мотивы, включая язык эманации духа, переносят исток зла из тварной воли в начало, предшествующее Богу, и ослабляют библейскую мысль о благости творения и ответственности твари за грехопадение. Слова о страдающем Боге трогают, но евангельский читатель предпочтёт говорить о страдании воплощённого Сына, а не о трагедии в недрах Божества.
Третий узел связан с сотериологией. Протест Бердяева против самоистязания справедлив: человек не может страданиями купить Божье благоволение. Но автор не отличает самомучительство от единственной жертвы Христа, Которого Бог предложил в умилостивление в Его крови через веру (Рим 3:25) и Который есть умилостивление за грехи всего мира (1 Ин 2:2; ср. Евр 9:26). Экзегезы этих мест в книге нет, и оправдание, сердце евангельского благовестия, отодвинуто как второстепенное. Обличение личного спасения как эгоизма смешивает эгоистический мотив с самой реальностью примирения грешника с Богом, без которой невозможно и служение миру. Арминианин согласится с защитой свободы и синергии, но заметит, что свобода здесь опирается не на предваряющую благодать, а на несотворённое начало. Ад назван в книге кошмаром и галлюцинацией субъекта, а освобождённая духовность обращена к всеобщему спасению; развёрнутого учения об апокатастасисе здесь нет, но из других работ Бердяева, прежде всего из книги «О назначении человека», известно, что он отвергал вечные муки, и трактат согласуется с этой позицией. Библейское учение о суде (Мф 25:46; Откр 20:11–15) не обсуждается вовсе.
Четвёртый узел составляет эсхатология. Обращённость к Христу, Грядущему во славе, ценна, но тезис о том, что Царство подготовляется человеческим творчеством и конец мира зависит от человека, близок к постмилленаристским надеждам на преображение истории и расходится с премилленаристским ожиданием, согласно которому Царство устанавливается личным и видимым пришествием Христа, а время его известно лишь Отцу (Мф 24:36; Деян 1:7). Апостол Пётр говорит об ожидании и ускорении дня Божьего (2 Пет 3:11–12), но связывает это со святой жизнью, а не с преображением культуры. Сведение бессмертия к сознанию нашей духовности также расходится с Новым Заветом, проповедующим телесное воскресение, о котором в трактате почти не сказано.
Особого разговора заслуживают аскеза и мистика. В бердяевской критике аскезы много близкого Реформации: отказ от заслуг, от двойной морали для монахов и мирян, от послушания духовнику, подменяющего послушание Богу. Однако тезис об отсутствии аскезы в апостольской церкви не выдерживает сличения с Новым Заветом, где Господь наставляет о молитве в уединении и о посте (Мф 6:6, 16–18), Павел усмиряет своё тело (1 Кор 9:27) и говорит о безбрачии как даре (1 Кор 7), а церковь в Антиохии постится перед посланием Варнавы и Савла (Деян 13:2–3). Евангельская позиция состоит не в отрицании дисциплины, а в её правильном месте: она плод благодати и средство освящения, а не путь к оправданию. Мистика у Бердяева прекрасно отличена от магии, но отделена от Слова. Библейское общение с Богом опосредовано Христом и проверяется Писанием; Павел, восхищенный до третьего неба, не строит на этом учения и хвалится немощами (2 Кор 12:1–10). Мысль о том, что мистики разных религий ближе друг к другу, чем сами религии, снимает ту границу между Творцом и тварью, которую Писание проводит неизменно.
Наконец, есть упрёки иного рода. Отношение к святоотеческой традиции выборочно: традиция деятельной любви у Василия Великого или Иоанна Златоуста почти не учтена. Книга схематична: одна формула объективации объясняет всё, от догматики до техники, а повторы делают её монотонной. Программа новой духовности описана преимущественно через отрицания, её социальная часть принадлежит 1937 году больше, чем вечности, а метафорика мужественного духа и женственной души и пример истерических женщин выглядят устаревшими. В издании 2007 года встречаются огрехи: квиетист Молинос назван Молиной, имена пиетистов Шпенера, Петерсена и Франке искажены, нумерация примечаний сбита. Всё это не отменяет того, что «Дух и реальность» остаётся одной из самых ярких книг русской религиозной философии XX века, глубоко правой в защите личности, свободы и любви от власти безличного. Но дух этой книги, отделённый от Слова, от Креста как умилостивления и от ожидания пришествия Господа, при всей своей пламенности оказывается иным, чем Дух, о Котором Христос сказал, что Он будет свидетельствовать о Нём. Читать её стоит, но с Библией в руках, помня, что дух и истина, о которых Господь говорил самарянке, неразлучны.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!