Поиск
Настройки
Тема

Бердяев - Философия неравенства

Бердяев - Философия неравенства
Это обзор книги «Бердяев - Философия неравенства» Перейти к книге

Том Николая Александровича Бердяева, выпущенный Институтом русской цивилизации в 2012 году под общим заглавием «Философия неравенства», объединяет три сочинения, рожденных в одно и то же катастрофическое пятилетие русской истории. Первое и главное из них, давшее имя всей книге, написано в 1918 году в форме писем к недругам по социальной философии и вышло в Берлине в 1923 году с авторским послесловием. Второе, «Смысл истории», выросло из лекций, которые Бердяев читал в московской Вольной академии духовной культуры в 1919–1920 годах. Третье, «Новое средневековье», представляет собой сборник этюдов, завершенный в эмиграции летом 1924 года, уже после того как большевики выслали философа из страны. Сам автор свидетельствует, что замысел первой книги зародился в стихии революции и что писать ее он начал в день годовщины переворота. Перед нами не кабинетная система, а мысль, рождающаяся под обломками государства, у человека, прошедшего путь от марксизма через критический идеализм и круг Мережковского к собственной философии свободы и творчества. Главный вызов, на который отвечает Бердяев, можно выразить так: что христианин может противопоставить революции, обещающей земной рай равенства и братства, кроме тоски по рухнувшему порядку? Ответ его состоит в том, что неравенство, иерархия, государство, нация, культура и собственность укоренены не в договоре и не в классовом интересе, а в самом строе бытия, восходящем к Богу, тогда как революционный эгалитаризм есть бунт против божественного миропорядка, возвращение космоса в хаос и в пределе лжерелигия, лживое подобие Царства Божьего.

Метод аргументации Бердяева в этой книге необычен для философского трактата. Он обращается к собирательному «вы», за которым стоят социалисты, народники, радикалы, демократы и анархисты, и строит мысль на череде антитез: качество и количество, космос и хаос, иерархия и равенство, вечность и время, вина и обида, брат и товарищ, вселенскость и интернационализм. Авторитеты, от Жозефа де Местра и Карлейля до Леонтьева и Федорова, служат у него скорее иллюстрацией, чем доказательством. Под этой публицистической тканью лежит метафизика Беме, Экхарта и Соловьева: социальная философия выводится из космологии, а космология из учения о Боге. В «Смысле истории» тон меняется, полемика уступает место лекционной интонации и метафизической смелости, но основные интуиции остаются прежними.

Прежде чем говорить о содержании, необходимо сказать об аппарате данного издания, потому что он задает читателю вполне определенную рамку. Книга вышла в серии «Русская цивилизация», которую составляет и редактирует О. А. Платонов, публицист националистического направления, известный своими сочинениями о масонском и иудейском заговоре. На форзаце перечислены авторы серии, отражающие, по формулировке издателя, главные вехи русского национального мировоззрения, и рядом с митрополитом Иларионом, Нилом Сорским, Пушкиным и Достоевским в этом списке стоят Победоносцев, Солоневич и С. А. Нилус, издатель печально известной фальшивки о сионских мудрецах. Издательская аннотация еще откровеннее: она утверждает, что Бердяев видит корни социализма в иудейских доктринах, перечисляет якобы свойственные иудеям неверие в бессмертие и жадность к земным благам, а слова философа о масонстве, стремящемся ослабить нации и подменить Церковь Христову гуманистической лжецерковью, подает как пророчество о сегодняшнем Евросоюзе. Между тем эта фраза взята из письма о войне, где она бегло брошена в связи с союзнической идеологией 1914–1918 годов и вовсе не является смысловым центром книги. Аннотация выбирает для читателя именно те мотивы, которые сам автор в других местах тома осуждает. Совсем иную функцию выполняет предисловие протоиерея Василия Зеньковского, представляющее собой очерк о Бердяеве из его «Истории русской философии». Зеньковский прослеживает эволюцию Бердяева, указывает на почти манихейский дуализм его ранней философии творчества, на зависимость от Беме, на учение о несотворенной свободе, перед которой бессилен Бог, и делает вывод, что мысль философа движется к возвышению человека и к ослаблению реальности Бога. Онтологию власти, развиваемую в «Философии неравенства», он справедливо называет переходящим моментом, от которого Бердяев впоследствии отказался. Внимательному читателю следует поэтому отделять голос автора и от тенденциозной рамки составителя, и от трезвой богословской оценки предисловия.

Первое письмо, посвященное русской революции, открывается евангельским словом о мече, который принес Христос, и требованием рассечь мир на стоящих за Христа и против Него. Вместе с тем Бердяев сразу оговаривает, что Евангелие не дает готовой социальной программы: в Новом Завете, по его словам, нет положительного откровения христианской общественности, есть лишь закваска и семя новой жизни, а христианство в равной мере не реакционно и не революционно. Революция понимается как кара за грехи прошлого, как болезнь и одержимость, как дионисийская стихия, свергающая аполлоническое начало формы, и потому она никогда не может быть религиозной, а ее мистическое прославление есть духовное блудодейство. Россия предстает неудавшимся Востоко-Западом с женственной народной душой, а русское православие описывается как неорганическое смешение византизма и хлыстовства, воспитавшее святость и терпение, но не закалившее личность. Вину за катастрофу Бердяев возлагает на интеллигенцию от Белинского, на народничество и на смешение права с моралью. Ожидание социального чуда он называет соблазном, отвергнутым Христом в пустыне, и призывает к трезвому социальному пессимизму, к мужественному отказу от утопии.

Второе письмо, о религиозно-онтологических основах общественности, составляет метафизическое сердце книги. Девятнадцатый век, утверждает Бердяев, заменил теологию социологией, и социологизм Конта и Маркса оказывается абстракцией из абстракций, атомизмом, не видящим в обществе части божественного космоса. Опираясь на учение Беме о безосновности, бездне, которая глубже Бога, и на экхартовское различение Божества и Бога, автор описывает рождение света во тьме как теогонический процесс, а переход от хаоса к космосу как возникновение неравенства бытия из равенства небытия. Отсюда вытекает центральный тезис книги, сформулированный с предельной ясностью: «Неравенство есть основа всякого космического строя и лада, есть оправдание самого существования человеческой личности и источник всякого творческого движения в мире». Равенство же есть энтропия, угасание различий, возврат в небытие. Бердяев не отрицает христианского равенства душ перед Богом, но утверждает, что оно принадлежит благодатному царству Духа и не переводится на социальную плоскость, ссылаясь на то, что раб и господин могли быть братьями во Христе, а христианство не подняло восстания даже против рабства. Неравенство религиозно оправдано у него неповторимой судьбой каждой личности в вечности, и потому бунт Ивана Карамазова против слезинки ребенка истолкован как неприятие божественного миропорядка. Здесь же звучит утверждение, что без Бога нет и человеческой личности, а революционная психология есть психология обиды, тогда как сыны Божьи чувствуют не обиду, а вину.

Третье письмо, о государстве, начинается с отказа от рационалистических теорий власти, будь то общественный договор или классовая борьба: во всякой власти есть непостижимая тайна, гипноз священный или демонический, и государство есть сверхэмпирическая реальность, которую одно поколение не может ни создать, ни разрушить. Библейским центром письма становится тринадцатая глава Послания к Римлянам, и Бердяев высоко оценивает апостола Павла за то, что он не дал христианству превратиться в революционно-апокалиптическую секту. Вслед за Соловьевым он повторяет, что государство существует не для того, чтобы сделать жизнь раем, а чтобы она не превратилась в ад. Однако дальше следуют утверждения, от которых современному христианину трудно не содрогнуться: первый насильник назван благодетелем человечества, на котором почило Божье помазание, социологический натурализм Гумпловича с его борьбой рас и расой правителей принят как противоядие от руссоизма, а империализм объявлен роком всякого большого государства. И все же письмо завершается мыслью, которая уравновешивает эту апологию силы: «Когда первый христианин принял мученическую смерть, потому что не пожелал воздать божеские почести цезарю, он навеки религиозно ограничил притязания государственной власти, он противопоставил им бесконечную природу человеческого духа как духовный предел». Из этого вытекает различение двух царств, отрицание теократии как начала, по Бердяеву, древнееврейского, предпочтение дантовского дуализма и признание того, что христианское государство в строгом смысле невозможно, поскольку государство основано на праве и принуждении, а не на любви, и навязанная любовь неизбежно рождает тиранию.

В четвертом письме, о нации, Бердяев отвергает право самоопределения национальностей как антиисторическую абстракцию и прямо говорит о сложной иерархии национальностей, права которых не могут быть уравнены. Нация определяется у него не расой, языком или территорией, а единством исторической судьбы, иррациональной тайной, в которой живут предки, и потому национальное сознание религиозно, тогда как интернационализм есть религия смерти. Ключевое различение письма проходит между вселенскостью, то есть конкретным всеединством, явленным во Вселенской Церкви, и интернационализмом как абстрактным общечеловечеством, которое есть карикатура на христианскую вселенскость, подобно тому как антихрист будет лживым подобием Христа. В этом же письме впервые звучит тема еврейства, которая пройдет через весь том: еврейский народ сохранил единство, утратив язык, землю и государство, и тем доказывает существование тайны национальной и тайны религиозной, но, по Бердяеву, потеря государственности искалечила его душу и сделала склонным к революционному отщепенству. Пересказ расовых построений Гобино и Чемберлена, в которых автор находит какую-то правду, делает это письмо одним из самых тяжелых мест книги.

Пятое и шестое письма, о консерватизме и об аристократии, принадлежат к лучшим и одновременно к самым спорным страницам тома. Консерватизм понимается не как партийная позиция, а как вечное религиозное начало, хранящее связь времен, и Бердяев пишет здесь проникновенные страницы о магии прошлого, о красоте руин как победе вечности над временем. Его богословский ход смел: революция есть разрыв отчей и сыновней ипостаси, сыновство без отчества, тогда как косный консерватизм дает обратное искажение, отца, который не рождает, и оба разрушают отображение тайны Троицы в мире. Предание творчески продолжает почин апостолов и святых, культура рождается из культа, и потому революция предстает иконоборческой ересью. Письмо об аристократии развивает идею правления лучших как единственной достойной человека утопии и вводит тезис, что христианство есть аристократическая религия свободных сынов Божьих, поскольку учение о благодати, даре незаслуженном, аристократично по своей природе. Аристократизм понимается как обязанность и жертва, а не как привилегия, Бердяев различает внешнюю, наследственную, и внутреннюю, духовную, аристократию святых и гениев, но тут же утверждает, что дворянство, умирая как сословие, остается как раса и душевный тип, и называет это неистребимым антропологическим фактом.

Седьмое и восьмое письма, о либерализме и о демократии, образуют единую дугу. Правда либерализма, по Бердяеву, формальна, и в этом его слабость и одновременно достоинство: он не превращается в лжерелигию. Источник прав человека лежит в свободе совести, а та, в свою очередь, в Церкви Христовой, и Реформация, получившая все от Церкви, лишь передала эту свободу в ущербном виде; отсюда формула, что религиозно либерализм есть протестантизм. Декларация прав человека, оторванная от декларации прав Бога, самоистребляется, что доказал 1793 год, уничтоживший декларацию 1789-го, ибо права человека предполагают права Бога, божественного в человеке, его богоподобия и богосыновства. Демократия же описывается не как форма правления, а как особый дух человекобожия, как скептическая гносеология тех, кто утратил веру в истину и прибегает к голосованию, тогда как правда всегда бывает в меньшинстве. Он противопоставляет всеобщему избирательному праву цензы и корпоративное представительство, а в запале доходит до утверждений, что старая тирания с кострами инквизиции оставляла больше простора индивидуальности, чем самодержавие народа. Богословский вывод письма таков: христианство иерархично, христианское братство не есть демократическое равенство, а теократическое обоснование демократии есть еще большая ложь, чем теократическое обоснование цезаризма.

Девятое письмо, о социализме, самое пространное в книге. Бердяев выводит социальный вопрос из библейского проклятия труда в поте лица, называет современный социализм буржуазным до самой глубины, а пролетариат классом-мессией, лишенным благородства. Он готов назвать себя христианским социалистом, но подчеркивает, что такой социализм почти ничего общего с социализмом не имеет, и выводит историческую связь христианства с революционными ожиданиями из ересей и хилиазма, приводя в пример мюнстерское царство Иоанна Лейденского, создавшее на земле ад. Здесь же появляются утверждения, что смешение христианства и социализма есть явление юдаизма на христианской почве и что не случайно Маркс был евреем. Центральное различение письма проходит между товарищем и братом: братство предполагает общее Отчество и возможно лишь во Христе, а потому, как пишет Бердяев, «Братство без Христа есть рабство, насилие, тирания. Лишь с Христом братство есть царство свободы». Далее следуют разбор слов о верблюде и игольном ушке и тезис, что Христос учил отдавать свое, а социалисты учат отнимать чужое. Положительная программа автора оказывается умеренно реформистской: частная инициатива, кооперация, государственное регулирование, ограничение собственности, способной стать вампирической, и гарантированный минимум для всех. Но коммунистическое государство описано как сакральное, вероисповедное государство класса-мессии, и Бердяев выносит ему краткий приговор: это сатанократия.

Десятое письмо, об анархизме, показывает, что предел социализма есть пустое равенство, а предел анархизма пустая свобода, свобода от, а не свобода для. Анархизм верит в природную благость человека, отрицает грех и хочет царства свободы без искупления, тогда как подлинная свобода есть свобода нового Адама, там, где Дух Господень. Для евангельского читателя здесь важна прямая оценка: вместе с толстовцами, духоборами и духовными христианами Бердяев называет евангельских христиан носителями религиозного анархизма, утверждая, что евангельское христианство отвергает всю церковную историю и вырождается в морализм и законничество. Одиннадцатое письмо, о войне, антиномично: война есть порождение и одновременно искупление греха, воины не убийцы, ибо убийство есть прежде всего духовный акт ненависти к лицу, а подлинные духовные убийства совершаются в мирное время. Вместе с тем здесь Бердяев допускает для войны биологический критерий победы сильных наций, оправдывает колониальные войны насаждением культуры и предрекает столкновение арийско-христианского мира с монгольским Востоком, хотя и оговаривает, что желать войны безбожно и что после мирового побоища наступает время правды мира.

Двенадцатое письмо, о хозяйстве, полемизирует с эпохой экономизма. Нужда, по Бердяеву, есть признак падшего, некосмического состояния мира, и не неравенство создает нужду, а нужда создает неравенство. Капитализм и социализм равно порабощают дух экономике, машина распинает органическую природу, но освобождает дух, а корень зла лежит не в бедности, а в смерти, и высшая цель хозяйства мыслится вместе с Федоровым как победа над смертью. Частная собственность защищается как связь поколений и знак бессмертия личности, но не абсолютизируется, и автор призывает к аскетическому ограничению потребностей. Тринадцатое письмо, о культуре, вводит различение культуры, рожденной из культа, символической и чтящей предков, и цивилизации, этого выскочки без родословной. Европейская культура названа латинской и католической, а Реформация революционной, разрушающей предания. Письмо завершается формулой, к которой автор будет постоянно возвращаться: культура не последнее, а предпоследнее, за ней лежит Царство Божие и апокалипсис культуры.

Четырнадцатое письмо, о Царстве Божьем, завершает книгу и придает ей эсхатологическую перспективу. Искание Царства названо святая святых истории, но само Царство есть выход из нее, четвертое измерение, несоизмеримое с тремя измерениями исторической действительности: «Царство Божье за историей и над историей, но не в истории». Явление Христа есть единственный прорыв Бога в мир, но лишь обетование Царства, и всякое ожидание чувственного Царства на земле Бердяев отождествляет с еврейским хилиазмом, а социализм объявляет хилиазмом секуляризованным, бегством от Голгофы. Вместе с тем он признает, что Царство Христово будет и на земле, но на земле преображенной, осуждает назначение сроков конца, считает ошибкой Августина отождествление Церкви с Царством и описывает Царство как иерархию личностей разных ступеней, подобно тому как звезда от звезды разнится в славе. Антихрист соблазняет человечество Царством на земле без Голгофы, и потому финальная молитва письма, да приидет Царствие Твое, звучит как отказ от всякой земной утопии. Послесловие, датированное мартом 1923 года, заметно смягчает тон: автор признает, что в книге слишком отразились негативные чувства, призывает к покаянию за революционную и за дореволюционную неправду, отвергает реставрацию и вводит понятие пореволюционного человека. Здесь же звучит одна из самых трезвых мыслей всего тома: «Антихристовой неправде коммунизма нельзя противопоставить правду „буржуазную“, ибо в „буржуазности“ так же нет Христа, как и в коммунизме, и одно безбожие порождает другое безбожие».

«Смысл истории» продолжает эту линию на уровне метафизики. Первые две главы утверждают, что философия истории рождается в эпохи катастроф и что историческое есть не предмет социологических абстракций, а ноумен, постигаемый через внутреннее тождество моей судьбы с судьбой человечества, через память и предание. Бердяев показывает самопротиворечие марксизма, который, разоблачая все святыни как надстройку, должен был бы разоблачить и собственный разум, и утверждает, что историческое сознание внесено в мир не греками с их статичным космосом и круговоротом, а еврейским народом с его обращенностью к Мессии и к будущему, тогда как христианство добавило однократность события Христа и свободу, в том числе свободу зла. Для протестантского читателя существенно, что историческую критику автор выводит из Реформации, оставившей только Писание, и настаивает, что Писание есть лишь неотъемлемая часть Священного Предания. Третья и четвертая главы, о небесной истории, переносят драму в саму божественную жизнь: Бог не неподвижен, в Нем есть тоска по своему Другому, мир возник потому, что Бог изначально возжелал свободы, а в основе всего лежит бёмевская безосновность и темная природа в Боге, из которой исходит теогонический процесс. Церковное учение о неизменности Бога названо экзотерическим, гностики будто бы глубже постигали тайны Божества, а грехопадение совершается в вечности, до мира.

Пятая глава, о судьбе еврейства, требует особого внимания и честной оценки. Бердяев называет еврейство народом истории по преимуществу, выживание которого необъяснимо материалистически, видит в еврейской религии откровение личного и трансцендентного Бога в истории. Он утверждает, что без еврейства не было бы и Голгофы, и приводит парадокс Леона Блуа из книги «Le salut par les Juifs»: евреи обратятся лишь тогда, когда Христос сойдет с креста, а Христос может сойти с него лишь тогда, когда евреи обратятся. Окончательное разрешение еврейского вопроса Бердяев переносит в эсхатологический план, в последний акт борьбы Христа и антихриста, и это, пожалуй, точка его наибольшего сближения с библейской надеждой, которую евангельские христиане связывают с обетованием о спасении всего Израиля. Расовый антисемитизм он решительно осуждает и пишет: «Ненависть к евреям – нехристианское чувство. Христиане должны относиться к евреям по-христиански». Однако в той же главе сохраняются и прежние обобщения: Маркс назван очень типичным евреем, перенесшим избранничество на пролетариат, еврейство названо коллективистичным в противоположность индивидуалистичному арийству, сказано, что еврей легко становится революционером, а после отвержения Христа Израиль будто бы перестал быть народом Божьим, и избранный народ в христианстве есть только церковный народ. Глава, таким образом, двойственна, и рецензент не вправе ни замолчать ее стереотипы, ни выдать их, вслед за составителем издания, за суть бердяевской мысли.

Заключительная часть «Смысла истории» развертывает историософскую схему. Христианство освободило человека от власти природных стихий и демонов, и потому, как парадоксально утверждает автор, сделало возможными естествознание и технику; аскетика, монашество и рыцарство выковали личность, а средневековье накопило силы, которые растратило Возрождение. Ренессанс понимается как необходимый опыт свободы, но гуманизм, возвышая человека и отрицая его богоподобие, неизбежно понижает его ранг и переходит в антигуманизм, с двумя исходами, индивидуалистическим у Ницше и коллективистическим у Маркса. Реформация в этой схеме предстает протестом и отрицанием, а лютеровское учение о благодати монизмом, отрицающим онтологию свободы. Вхождение машины названо величайшей революцией истории, учение о прогрессе обожествляет будущее и превращает все поколения в средство для поколения счастливцев, тогда как христианство обещает воскресение всех. Вся история есть неудача, но неудача человеческая, а не Божья, и смысл она имеет лишь потому, что кончится. При этом Апокалипсис, по Бердяеву, следует толковать символически и имманентно. Приложение о воле к жизни и воле к культуре, написанное в связи со Шпенглером, предлагает схему четырех состояний: варварство, культура, цивилизация и религиозное преображение.

«Новое средневековье» написано уже в Берлине, и в нем пророческий пафос достигает высшего напряжения. Бердяев описывает историю как ритм дневных и ночных эпох и предрекает конец дня новой истории. Главная формула сборника повторяет вывод второго письма, но звучит как опытное свидетельство эпохи: если нет Бога, то нет и человека. Нейтрального царства больше не будет, Богочеловеку противостоит человекобог, коммунизм уже есть сакральное общество, лжецерковь, а Россия перешла от старой теократии к новой сатанократии. Положительная программа включает новый аскетизм, кооперацию, профессиональные парламенты, свободную теономию вместо гетерономии и автономии, Церковь как охристовленный космос и монашество в миру. Тут же содержатся суждения, которые нельзя обойти: итальянский фашизм назван единственным творческим явлением в политической жизни тогдашней Европы, Муссолини, быть может, единственным творческим государственным деятелем, будущее общество народным, но совсем недемократическим, а мужское начало должно, по мысли автора, владеть женским. Этюд о русской революции поразительно иной по тону: революция есть великое несчастье, посланное Промыслом, нельзя винить в ней евреев, масонов и интеллигенцию, источник зла и во мне самом, а гонение для Церкви лучше насильнического покровительства, и христианство возвращается к состоянию до Константина. Заключительный этюд о демократии, социализме и теократии сводит воедино все темы тома: старые теократии лишь символизировали Царство, социализм есть секуляризованный хилиазм и сатанократия, суверенитет принадлежит не народу и не пролетариату, а Богу, то есть самой Истине, и выбор стоит между братством во Христе и товариществом в антихристе.

Такой том может принести неодинаковую пользу разным читателям. Наибольший выигрыш получат историки русской мысли и студенты богословия: в одной книге собраны ключевые тексты переломного периода Бердяева, где видно, как его иерархический персонализм переходит в историософию. Пастырям книга полезна как образец духовного диагноза: Бердяев за десятилетия до классических антиутопий описал механику тоталитаризма, превращение идеологии в квазирелигию и принудительную добродетель, и этот анализ пригоден для проповеди о кумирах прогресса, нации, мамоны и государства. Для участников клуба, интересующихся эсхатологией, особенно ценны письмо о Царстве Божьем, десятая глава «Смысла истории» и этюды о новом средневековье, потому что здесь в концентрированной форме представлена влиятельная в русской мысли альтернатива библейскому футуристическому ожиданию, и спорить с ней полезно. Мирянам, ищущим интеллектуальных ответов, книга может дать сильнейшую прививку против утопического сознания, но читать ее без руководства и без критического фильтра рискованно: политические суждения 1918–1924 годов, апология силы и элитаризм способны увлечь неподготовленного читателя в сторону, противоположную Евангелию.

Сильные стороны книги очевидны и значительны. Прежде всего это ранний и точный диагноз коммунизма как лжерелигии, сделанный не задним числом, а в 1918 году: класс-мессия, сакральное государство, хилиазм без Голгофы, обобществление всего человека без остатка. Бердяев объяснил, почему революция, обещающая рай, производит ад, не экономически, а богословски, через отрицание греха и бессмертия. Ценно и различение права и любви: государство не должно насаждать любовь, его задача удерживать мир от превращения в ад, и эта мысль близка августиновскому реализму и евангельскому пониманию ограниченной роли кесаря. Глубоко христианским является укоренение прав человека в его богоподобии и в правах Бога, а также образ мученика, навеки поставившего предел притязаниям государства. Для читателя баптистской традиции, исторически отстаивавшей свободу совести и отделение Церкви от государства, особенно значимы отказ Бердяева от идеи христианского государства, его слова о том, что гонение лучше насильнического покровительства, и предостережение эмигрантской Церкви от плена правых партий. Различение брата и товарища, обиды и вины дает точный язык для пастырского разговора о зависти. Наконец, нельзя не отметить покаянную ноту послесловия и размышлений о революции, где автор отказывается от мести, признает собственную вину и требует, чтобы любовь к России была сильнее ненависти к большевикам, а также критику прогресса, превращающего прошлые поколения в средства для будущих, которой Бердяев противопоставляет христианскую надежду на воскресение.

Конструктивная критика с евангельских позиций должна начаться с вопроса об авторитете Писания, потому что от него зависит все остальное. Бердяев открыто утверждает, что Евангелие не содержит откровения о христианской общественности, а Писание есть лишь часть Священного Предания, и на практике библейский текст служит у него источником образов и принципов, но не нормой, которой подчиняется мысль. Подлинным основанием его социальной философии оказывается не экзегеза, а мистическая метафизика Беме: безосновность глубже Бога, теогонический процесс, темная природа в Боге, Божья тоска по человеку, необходимость твари для полноты божественной жизни. Все это несовместимо с библейским учением о самодостаточном Боге, Который не требует служения рук человеческих, как будто имеет в чем-либо нужду (Деян 17:25), у Которого нет изменения и ни тени перемены (Иак 1:17), и в этом отношении критика Зеньковского о возвышении человека за счет реальности Бога полностью справедлива. Симпатия к гностикам, учение о предмирном грехопадении в вечности, утверждение, что наивная наука Библии утратила значение, и разговор об эзотерической Церкви для немногих лишают библейскую историю творения и грехопадения той историчности, на которой апостол Павел строит параллель первого и последнего Адама (Рим 5:12–19), а элитарный гнозис плохо совместим с хвалой Отцу за то, что Он утаил истину от мудрых и открыл ее младенцам (Мф 11:25). Вне этого тома Бердяев известен и учением о невозможности вечного ада и надеждой на всеобщее спасение, которые он развивал в поздних трудах; в рецензируемых текстах эта тема прямо не разворачивается, но ее метафизические предпосылки, прежде всего учение о несотворенной свободе, здесь уже видны.

Далее, тезис о христианстве как аристократической религии содержит подлинную истину о незаслуженности благодати, но совершает ту самую ошибку смешения планов, в которой автор обвиняет социалистов: благодать, дарованная по избранию Божьему, переносится на наследственную знать и психическую расу. Апостол напоминает, что среди призванных немного мудрых по плоти, немного сильных и немного благородных, но Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых (1 Кор 1:26–29), а Иаков прямо называет лицеприятие перед богатым грехом (Иак 2:1–9). Теодицея неравенства, перенос слов о различии звездной славы (1 Кор 15:41) на социальную иерархию, рассуждения об относительном благе рабства и запрет исправлять неравенство как волю Промысла рискуют превратиться в квиетизм перед лицом несправедливости, и Бердяев почти не касается пророческой традиции, требующей, чтобы суд тек, как вода, и правда, как сильный поток (Ам 5:24). Апология первого насильника, расы правителей, биологического критерия войны и колониальных завоеваний трудно совместима и с собственной философией свободы автора, и с евангельским учением о власти как служении (Мк 10:42–45), а похвала фашизму и цезаризму в «Новом средневековье» показывает, куда может завести отвращение к формальной демократии, если оно не уравновешено библейским реализмом относительно греховности всякого правителя. Позднее Бердяев от этих симпатий отошел, но в тексте тома они присутствуют.

Отдельного разговора требует тема еврейства. Бердяев искренне осуждает ненависть к евреям, признает еврейский корень христианства и переносит разрешение судьбы Израиля в эсхатологию, однако его генеалогия социализма из еврейского хилиазма, обобщения о еврейской душе и коллективизме, фраза о Марксе и тезис об арийском мире, который не может допустить торжества семитического духа, воспроизводят стереотипы своего времени, и именно их составитель издания вынес на обложку. С точки зрения евангельского богословия, разделяющего надежду на будущее восстановление Израиля, ключевой ошибкой является жесткий тезис, что после отвержения Христа Израиль перестал быть народом Божьим. Апостол Павел, напротив, спрашивает, неужели Бог отверг народ Свой, и отвечает: никак, ибо дары и призвание Божье непреложны, а ожесточение отчасти постигло Израиля лишь до времени, пока не войдет полное число язычников, и так весь Израиль спасется (Рим 11:1–2; 11:25–29). Парадокс Блуа, приведенный Бердяевым, удивительным образом указывает именно в эту сторону, но философ не делает отсюда библейского вывода.

С эсхатологией связан самый принципиальный для нашего клуба спор. Бердяев трезво запрещает назначать сроки, отвергает пассивное ожидание и утопию земного рая, и с этим евангельский читатель может согласиться без оговорок. Но он последовательно смешивает в одном понятии хилиазма три разные вещи: чувственные мечтания позднего иудаизма, революционные утопии вроде мюнстерской и библейское обетование о Царстве, которое устанавливает не человек, а Сам Христос при Своем личном пришествии. Двадцатая глава Откровения у него не получает никакой экзегезы, лишь объявляется запечатанной тайной, а Апокалипсис предлагается толковать символически и имманентно, как выражение внутреннего апокалипсиса человеческого духа. С премилленаристской точки зрения как раз библейское ожидание видимого возвращения Христа, Который придет так же, как апостолы видели Его восходящим на небо (Деян 1:11), есть самое надежное противоядие против того, что Бердяев справедливо называет секуляризованным хилиазмом: Царство, которое приносит Господь, исключает Царство, которое строит человек. Эсхатология творчества, в которой Бог ждет от человека дерзновенного ответного откровения и история должна быть пережита имманентно, переносит центр тяжести с пришествия Христа на человеческий творческий акт, и здесь бердяевская надежда расходится с апостольской, для которой блаженное упование есть явление славы великого Бога и Спасителя нашего Иисуса Христа (Тит 2:13).

Наконец, евангельскому читателю придется отметить и конфессиональную несправедливость автора. Реформация в томе представлена почти исключительно как протест, разрушение преданий и плод германского расового темперамента, ни слова не сказано о ее центральных утверждениях об оправдании верой и о верховенстве Писания, Лютер с религиозной точки зрения поставлен ниже Леонардо, а евангельские христиане России зачислены в религиозные анархисты, вырождающиеся в морализм. Мюнстерские безумцы отождествлены со всем движением, хотя мирный анабаптизм швейцарских братьев и Менно Симонса, из среды которого исторически вышла и баптистская традиция, отвергал насилие и меч. История евангельского движения с его миссией, переводами Библии, социальным служением и культурным наследием, от Мильтона до Баха, опровергает тезис о бесплодности протестантизма в творчестве. Добавим и методологический упрек: оппонент у Бердяева чаще разоблачается психологически, чем опровергается по существу. И все же, при всех этих оговорках, том остается одним из важнейших свидетельств того, как русская христианская мысль встретила революцию. Читать его стоит медленно, с Библией в руках и с предисловием Зеньковского в памяти, отделяя пророческие прозрения о богоборческом государстве и о человеке, который без Бога перестает быть человеком, от мистической метафизики, элитарных и расовых обобщений и от той идеологической рамки, в которую его поместили составители этого издания.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!