Николай Александрович Бердяев принадлежит к тем русским мыслителям, которых невозможно читать равнодушно: его либо принимают как пророка христианской свободы, либо отвергают как вольнодумца, растворившего церковную веру в мистической философии. Том, выпущенный московским издательством «Республика» в 1994 году в серии «Мыслители XX века», был для постсоветского читателя одним из первых случаев встретить зрелого Бердяева в полном виде. Составитель П. В. Алексеев собрал под одной обложкой четыре сочинения парижского периода: двухтомную «Философию свободного духа» (1927–1928), «Я и мир объектов» (1934), «Судьбу человека в современном мире» (1934) и «Дух и реальность» (1937). Редакция объясняет выбор тем, что сам автор считал эти труды наиболее значимыми для понимания своего миросозерцания. Открывает том статья А. Г. Мысливченко «Мятежный апостол свободы». Написана она в манере позднесоветской истории философии и представляет Бердяева не строгим экзистенциалистом, а экзистенциально мыслящим философом с развитым учением о личности. Как карта идей статья полезна, однако богословскую радикальность автора заметно сглаживает: несотворенную свободу, ограничение всемогущества Божия, активную эсхатологию она упоминает спокойно, как будто речь идет о частностях, и ограничивается мягким упреком в утопизме и романтизме. Главным сочинением тома остается «Философия свободного духа» с подзаголовком «Проблематика и апология христианства», и наш разбор будет посвящен прежде всего ей.
Книга написана в Париже и Кламаре в 1927 году. Позади у автора марксистская молодость, участие в «Вехах», религиозно-философские собрания Серебряного века, Вольная академия духовной культуры в советской Москве, высылка 1922 года на так называемом философском пароходе. Впереди — эмигрантская жизнь, в которой Бердяев стал едва ли не самым известным в Европе русским религиозным философом. Французское издание, по сообщению редакции, вышло под названием, которое сам автор предпочитал, «Esprit et liberté». Слово апология в подзаголовке не следует понимать в привычном смысле. Бердяев защищает христианство не столько от внешних противников, сколько от его собственных искажений, которые он называет натуралистическими и авторитарными, и обращается к интеллигенту, пришедшему к вере через сомнение и бунт. Введение начинается с афоризма Леона Блуа о том, что страдание проходит, а то, что ты страдал, не проходит никогда. Отсюда вывод: вера странника, вернувшегося в Церковь, отличается от наследственной бытовой веры, и притча о блудном сыне обличает прежде всего старшего брата. Свой опыт автор формулирует исповедально: «Свобода привела меня ко Христу, и я не знаю других путей ко Христу, кроме свободы. Я не один в этом опыте. Те, которые ушли от христианства авторитета, могут вернуться лишь к христианству свободы». Сразу определен и жанр. Это не богословие, а профетическая философия в смысле Ясперса, и даже свободная теософия. Бердяев называет себя христианским теософом в том старом смысле, в каком теософами были Климент Александрийский, Ориген, Григорий Нисский, Николай Кузанский, Якоб Бёме, Баадер и Соловьев. Он заверяет, что не замышляет ни ереси, ни раскола, но требует признать в христианстве область проблематического. Здесь же звучит его спорная мысль: Церковь была права, осудив гордыню гностиков, но, осудив гностицизм, узаконила агностицизм. Метод книги виден уже во введении. Автор не столько доказывает, сколько показывает. Мысль движется через резкие антитезы: дух и природа, эзотерическое и экзотерическое, символ и наивный реализм, свобода и авторитет, пророк и священник. Проблематичные по существу суждения облечены в категорическую форму, что Бердяев и сам за собой признает.
Первая глава, о духе и природе, задает основное противопоставление книги. Главная антитеза проходит, по Бердяеву, не между духом и материей и даже не между Творцом и тварью, а между духом и природой, то есть между жизнью и вещью, свободой и необходимостью. Вся отвлеченная метафизика, будь то спиритуализм, материализм или идеализм, натуралистична: она мыслит в категории субстанции и превращает Бога в объект. Томистский Бог как чистый акт оказывается у автора застывшим предметом, а схоластическое сверхъестественное — тем же естественным, только большего размера. Дух не субстанция, а жизнь, опыт и судьба, и в духовном опыте божественное не доказывается, а показывается. Душа принадлежит природе, дух — нет, и богословие, оставляющее человеку лишь душу и тело, по мысли автора, отрицает в нем образ Божий. Отсюда упрек Церкви: она была бесконечно снисходительна к грехам плоти и беспощадна к взлетам духа. Тут же появляются тезисы, которые будут важны для критики. Пространство, время и материя объявлены следствием грехопадения, а само грехопадение предмирно. Рай между Тигром и Евфратом назван наивной библейской наукой, которую школьное богословие усвоило как детскую. Голгофа и Воскресение описаны как внутренняя мистерия духа. Евангельские события Бердяев признает подлинными фактами, но их реальность называет символической, такой же, как у жизни Наполеона, а Евангелие — метаисторией. Докетизм и монофизитство при этом прямо отвергнуты, эзотерическое понимание не отменяет экзотерического, а углубляет его. Глава заканчивается критикой бытового, родового христианства, освящающего плоть и кровь нации, монархии и семьи, и выбором в пользу платонизма и восточной патристики против аристотелизма Фомы.
Вторая глава, о символе, мифе и догмате, дает ключ к герменевтике автора. Символ — мост между двумя мирами, который одновременно разделяет и связывает их. Бердяев противопоставляет онтологический символизм мистиков субъективному символизму Канта, Шлейермахера и Сабатье. Христианство, по его словам, насквозь мифологично, и мифа пора перестать стыдиться. Под мифом понимается не вымысел, а реальность, несоизмеримо большая, чем понятие: Троица и Богочеловечество суть мифологемы, но выражают они саму глубину бытия, а не чувства верующих. Читатель, ожидающий здесь модернизма, будет удивлен самым церковным разделом книги, посвященным догмату. Догмат отличен от богословской доктрины. Это мистический факт, и его функция прежде всего отрицательная: он изобличает извращения духовного опыта в арианстве, монофизитстве, несторианстве. Тезис Гарнака об эллинизации христианства отвергнут: догматы — безумие для эллинского разума, рациональны как раз ереси. В пользу исторической реальности спасительного события Бердяев говорит твердо: «Для моего воскресения к вечной жизни нужно не исповедание учения о Воскресении Христа, а нужно, чтобы само событие Воскресения Христа совершилось». Тринитарные и христологические догматы, по его словам, не могут быть перерешены, однако возможны их углубление и новые догматические формулы, так как мифотворчество в Церкви не прекращается. Евхаристия понята как реалистически-символическое претворение, в котором вечно совершается жертва Христова.
Третья глава, об откровении, вере и ступенях сознания, переносит центр тяжести внутрь человека. Деление религий на откровенные и естественные отвергнуто: откровение было и в язычестве, а христианство названо религией религий, своеобразие которой составляет лишь личность Христа. Откровение совершается в духе, а не во внешнем мире. Голос с Синая — проекция события, совершившегося в глубине духа Моисея. Открывается для меня лишь то, что открывается во мне. Поэтому вера первичнее авторитета, а понимание откровения как авторитета автор называет формой материализма. Вера — свободный поворот первичной воли, риск и жертва малым разумом. Бог не принуждает, и именно поэтому возможен атеизм. Самые резкие страницы посвящены Ветхому Завету. Ягве объявлен лишь экзотерическим обращением Божьего Лика к сознанию древнего Израиля, а ярость ветхозаветного Бога — выражением ярости народа. Израиль, по мнению автора, прошел через политеизм, и монотеизм был закреплен задним числом. Начинать богословствовать нужно не с Бога и не с человека, а с Богочеловека. Именно поэтому Бердяев допускает принципиальную возможность нового откровения, хотя только как продолжения прежнего.
Четвертая глава, о свободе духа, — одна из самых сильных в книге. Свобода духа не тождественна школьной свободе воли, выросшей из педагогического интереса к вменяемости и наказанию. Бердяев с иронией отмечает парадокс: иезуиты защищали свободу воли и отрицали свободу совести, Лютер и янсенисты поступали наоборот. Без свободы непонятны ни сотворение мира, ни грехопадение, ни искупление. Вслед за Августином автор различает две свободы: первую, иррациональную, предшествующую выбору добра и зла, и вторую, свободу в истине. Признание только второй ведет к тирании. Августин, сузив свободу, оправдал насилие над донатистами и открыл дорогу инквизиции. Человек, лишенный свободы зла, был бы автоматом добра. Первая свобода вырождается в анархию, вторая — в теократию или коммунизм. Разрешение дает Христос: Сын Божий нисходит в ничто и открывает третью, благодатную свободу, которая не принуждает, потому что Распятый не принуждает никого. Отвлеченный монотеизм, по Бердяеву, всегда есть деспотия, и только троичное учение оставляет место свободе. Отсюда богословское, а не либеральное обоснование свободы совести: вера в Голгофу есть вера в свободу, и насильно вогнать в рай нельзя. Глава завершается пророческим предупреждением. Скоро свобода сохранится только в христианстве, и Церкви придется защищать человека от безбожного кесаря, а коммунизм автор называет духом антихриста. Для 1927 года это прозорливый диагноз.
Пятая глава, о зле и искуплении, переходит от свободы к ее трагедии. Зло служит главным доводом атеизма, но оно же свидетельствует, что этот мир не единственный. Евклидов ум Ивана Карамазова создал бы мир без зла, а значит, и без свободы. Тайна зла есть тайна свободы, и здесь Бердяев открыто опирается на Бёме и Шеллинга: «Свобода не сотворена, потому что она не есть природа, свобода предшествует миру, она вкоренена в изначальное ничто. Бог всесилен над бытием, но не над ничто, но не над свободой. И потому существует зло». Ни монизм, ни персидский дуализм зла не объясняют, и автор предлагает третий путь — иррациональную свободу. Зло есть небытие, ложь и карикатура бытия. Злых путей к добру нет, а борьба со злом сама легко становится злом, поэтому начинать ее надо с себя. Эти страницы и окончание главы, где говорится о помешательстве на зле, о конспирологии, о духовной гигиене, требующей верить в Бога больше, чем в дьявола, пастырски очень проницательны. Учение об искуплении построено как полемика с юридической теорией Ансельма. Ее Бердяев считает рационализацией, перенесением на Бога языческих представлений о родовой мести и феодальных понятий о чести. Опираясь на Ин 3:16–17, Несмелова и Бухарева, он понимает искупление как преображение и обожение, как восьмой день творения, в котором Новый Адам выше Адама до падения. Искупление для него — единственная возможная теодицея. Здесь же появляется смущающая формула: грех не может и не должен быть прощен, потому что человек не может простить его сам себе. Глава различает два типа христиан, ищущих спасения от гибели и ищущих преображения, и явно отдает предпочтение вторым.
Вторая часть книги открывается программной шестой главой о Боге, человеке и Богочеловеке. Первофеномен религии составляют два встречных движения, от Бога к человеку и от человека к Богу. Неподвижный Бог элеатов и томизма противоречит, по Бердяеву, Троице и страстям Господним: христианство есть религия страдающего Бога, хотя автор отграничивает себя от патрипассианства. Бог тоскует по своему другому, Сын как абсолютный Человек есть Богочеловек уже в Троице, а миротворение совершается в вечности. Затем следует учение Бёме об андрогинности: грехопадение понято как утрата Девы-Софии, а родовой пол — как дитя греха. Монофизитством, принижающим человека, Бердяев объявляет лютеровское учение о рабстве воли, германский идеализм и томизм. Человек нужен Богу, Бог помогает человеку, но и человек должен помогать Богу, соучаствуя в творении. Гуманизм назван великой ересью, возможной только на христианской почве. Автору принадлежит и важное апологетическое наблюдение о том, что именно христианство, изгнав демонов из природы, сделало возможным естествознание и технику. Завершает главу антитеза святости и гениальности. Церковь освящает святость, но не гениальность, а творчество рождается не из смирения, а из вдохновения. Монашеско-аскетическое христианство автор называет прикрытым манихейством и ожидает нового стиля христианства.
Седьмая глава, о мистике и духовном пути, определяет мистику как преодоление тварности. Мистика пневматична, а не психологична. Ей противостоит магия: мистика есть свобода и общение с Богом, магия — необходимость и власть над духами природы. Опираясь на Симеона Нового Богослова, преподобного Серафима, Экхарта и Ангелуса Силезиуса, Бердяев утверждает, что мистика глубже богословия и сверхконфессиональна. Он различает православную мистику Духа и сердца, католическую мистику подражания страстям и германскую умозрительную мистику, предлагает формулу панентеизма и надеется на профетическую, параклетическую мистику новой эпохи. Главную опасность он видит в аскетическом бесстрастии к твари. Евангельская мораль, по его словам, отличается от святоотеческой аскетической, и соединить отрешенность с любовью ко всякой твари удалось лишь немногим, например Франциску и Серафиму Саровскому.
Восьмая глава, о теософии и гнозисе, особенно важна для этой рецензии. Бердяев проводит границу между двумя теософиями. Первая, христианская, идет от апостола Павла, которого он называет первым христианским теософом, через Климента, Оригена и Ареопагита к Бёме, Баадеру и Соловьеву. Вторая — современная теософия Блаватской, Безант и Штейнера. Эта вторая скучна, написана в стиле учебников минералогии, вульгарно-монистична и по сути является космософией: в ней нет Бога, есть лишь божественное, а ее эзотеризм есть секрет, а не тайна. Критика здесь по-настоящему сильна. Человек в теософии оказывается складным существом из нескольких тел и временным продуктом эволюции, а перевоплощение разрушает личность. Христология Штейнера с его двумя младенцами Иисусами и Христом как космическим импульсом разделяет Иисуса и Христа, и Бердяев называет это несторианством и манихейством. Решающий довод — противопоставление кармы и благодати. Благоразумный разбойник мгновенно освобожден от кармического закона, и автор заключает: «И глубочайшая сущность христианства — в этой отмене закона кармы, в благодатном преодолении подзаконной судьбы человека». Однако вторая половина главы ставит под вопрос то, что первая утвердила. Богословие объявлено не гнозисом, космология в христианстве — контрабандной, Шестоднев Василия Великого — позитивизмом своей эпохи. Церковный агностицизм признан оправданным лишь как временная защита, и прагматизм незнания должен уступить прагматизму знания. Оккультизм, по словам автора, не более противоположен христианству, чем физика. Элементы истины Бердяев находит даже в так называемой хронике Акаши, а Бёме и Парацельса считает бесконечно выше современных теософов. Наука будет либо христианской, либо черной магией, и нужен гнозис Христов. Глава кончается неожиданным прогнозом: теософские течения предшествуют сильному религиозному свету.
Девятая глава, о духовном развитии и эсхатологической проблеме, соединяет две темы. Развитие не тождественно эволюционизму. Идея прогресса — секуляризованный христианский мессианизм. Догматическое развитие необходимо, и Афанасий с Фомой в свое время были новаторами. Закона прогресса нет, растут и добро, и зло. Пастырский вывод автора полемичен: охранять паству от соблазнов в мире, который давно уже не христианский, значит совершать анахронизм, апологетика старого типа способна только навредить, а христианское возрождение придет от блудного сына, прошедшего через соблазны гуманизма, марксизма и ницшеанства. Здесь же Бердяев советует, что педагогически лучше как можно меньше говорить об аде, потому что идея вечных мук стала препятствием для вхождения в Церковь. Собственно эсхатологический раздел — ключевой для оценки книги. Автор оговаривает, что не строит теорию апокатастасиса, как Ориген и Григорий Нисский, и не создает онтологии всеобщего спасения, в которой оно было бы необходимым. Но он требует воли к всеобщему спасению: спасаться нужно миром, соборно, а не в одиночку, и здесь он ссылается на Федорова. Ад обосновывается не Божьим судом, а свободой, у человека как бы есть право на ад. Сам ад описан как вечность мучения, заключенная в мгновении, а трансцендентная онтология рая и ада объявлена натуралистической и порожденной жестокой эпохой пыток. Апорию автор формулирует честно: «Три эсхатологических кошмара грезятся человеку: кошмар религиозный — вечные адские муки; кошмар оккультически-теософический — бесконечная эволюция, перевоплощение через бесконечные миры; кошмар мистический — исчезновение человеческой личности в Божестве. И неизвестно, какой кошмар легче». Утверждая свободу, мы приходим к возможности ада, но нравственно не можем допустить его ни для одного другого существа. Сочувственно приводится мысль Оригена о том, что крестная мука Христа продлится до спасения всех. Креационизм души назван жалким, а предсуществование душ признано. Последнее слово главы — различение бесконечности и вечности: злой, адской вечности наряду с вечностью божественной быть не может. Таким образом, всеобщее спасение у Бердяева не утверждено как догмат, но вечный ад как реальность, равная по онтологическому статусу Царству Божию, фактически отвергнут.
Последняя, десятая глава, о Церкви и мире, задумана как увенчание книги. Церковь — не храм, не иерархия и не учреждение, а невидимая вещь, постигаемая в опыте, но не в протестантском смысле невидимая. Соборность — онтологическое качество, предание — воскрешающая память, а не авторитет. Церковь есть охристовленный космос, где растет трава и цветут цветы, а таинства — точки космических теургических событий. Деву Марию автор называет космической основой Церкви и при этом отвергает католический догмат о непорочном зачатии. Историческая видимая Церковь нисходит к массам, отсюда ее соблазнительность. Вслед за Зомом и Луази Бердяев утверждает, что Христос не создал непосредственно, в готовом виде, исторической Церкви и ее земной организации, так как первохристианская община жила ожиданием Второго пришествия. Монофизитская экклезиология порождает клерикализм. Душе Церкви принадлежит творчество Шекспира, Гёте и Пушкина. Восток платоничен и ищет преображения, Запад аристотеличен и ищет оправдания. Сотериологическая формула главы такова: «Богословская доктрина думает, что человек спасается через Христа, примиряется с Богом через жертву Христа. Но на большей глубине открывается, что человек спасается не через Христа, а во Христе, в новом духовном роде, от Христа идущем, в новой духовной природе и новой духовной жизни». Конечным упованием названо всеобщее царственное священство, а вера должна стать не наследственной, а личной. Интерконфессионализм автор отвергает как абстракцию: единство возможно в глубине, а не через кесаревы унии. Заключительные страницы посвящены пророчеству, которое пока действует вне видимого тела Церкви. Чувственный хилиазм, Вавилонская башня и коммунизм объявлены ложью. Но в хилиастическом уповании, по словам Бердяева, есть и истинное ожидание Нового Иерусалима, а христианские пророчества, стоящие выше оптимизма и пессимизма, обращены к явлению Христа в силе и славе.
Три другие работы тома продолжают эти темы в новом, экзистенциалистском регистре. «Я и мир объектов» с подзаголовком «Опыт философии одиночества и общения» строится вокруг понятия объективации. Познавать значит не отчуждать, а приближать. Наука, общество, государство, теология и даже Церковь как институт оказываются объективацией, а прорыв к подлинному существованию совершается в общении. Бердяев полемизирует с Бубером, вводя к его «я» и «ты» экзистенциальное «мы», связанное с Церковью в ее онтологической чистоте. Он различает сообщение и коммунион, индивидуума и личность, утверждает, что не личность — часть общества, а общество — часть личности. Одиночество описано как тоска по Богу как по «ты», а не «оно». Здесь же радикализуется космология: миротворение вечно, время есть следствие грехопадения, традиционное учение о рае и аде целиком находится во власти объективации, а вечная ответственность за краткую жизнь названа несправедливостью. «Судьба человека в современном мире», задуманная как продолжение «Нового средневековья», — историософская публицистика о суде над историей. В 1934 году Бердяев дает острый диагноз дегуманизации, тотального государства, желающего стать церковью, национализма как многобожия и расизма как фатализма крови. Германо-арийское христианство он прямо называет отречением от Евангелия. При этом в тексте есть суждения, которые сегодня невозможно читать без оговорок: о положительных элементах фашизма, о Барте и диалектической теологии как дегуманизации христианства, о расизме как еврейской идеологии. «Дух и реальность», о котором на сайте клуба есть отдельные рецензии, упомянем коротко. Это систематизация философии духа: дух есть свобода и творчество, ему принадлежит примат над бытием. Аскеза подвергнута жесткой ревизии, безвинное страдание осмыслено через Крест, а личное спасение названо трансцендентным эгоизмом. Книга завершается надеждой на новую эпоху Святого Духа и тезисом, что конец мира зависит не только от Бога, но и от человека.
Кому адресован этот том? Прежде всего тем, кто изучает русскую религиозную философию и историю русской эмиграции: здесь представлен Бердяев в своей наиболее зрелой и полной форме, а редакционные примечания и указатель делают издание удобным рабочим инструментом. Студентам богословия книга полезна как первоисточник для понимания вопросов, которые в XX веке обсуждались с подачи русской мысли: персонализм, богочеловечество, критика юридической сотериологии, экзистенциальное прочтение эсхатологии. Пастырям она пригодится иначе. Главы о свободе духа, о зле как небытии, о борьбе со злом, превращающейся в зло, о безвинном страдании, о буржуазности как духовной категории учат видеть искушения религиозной жизни изнутри и говорить с образованным скептиком, пришедшим к вере через бунт. Апологету, работающему с последователями эзотерических учений, будет полезна восьмая глава с критикой теософии и антропософии. Неподготовленному мирянину, ищущему твердых ответов, начинать с этого тома не стоит. Бердяев требует от читателя богословской зрелости, потому что ценное и опасное переплетены у него в одной фразе, а категоричность тона легко принять за авторитет истины.
Сильные стороны книги очевидны и значительны. Прежде всего, Бердяев последовательно утверждает христианский персонализм: человек — не часть рода, класса, нации или государства, а Божья идея, образ Божий, и никакой коллектив не вправе им распоряжаться. Обоснование свободы совести у него не либеральное, а христологическое: Распятый не принуждает, и насилие в делах веры есть измена Голгофе. Эта мысль глубоко созвучна баптистской традиции свободной церкви, которая выстрадала ее в гонениях. Близки нам и критика сращения Церкви с государством, клерикализма, бытового наследственного христианства, а также упование на царственное священство всех верующих и на веру личную, а не родовую. Диагноз коммунизма как антихристова духа, поставленный в 1927 году, и диагноз расового неоязычества 1934 года делают Бердяева одним из самых прозорливых христианских критиков тоталитаризма. Ценны и учение о зле как небытии и лжи, и предостережение против злых средств ради добрых целей, и пастырски трезвая мысль о том, что максимализм надо обращать к себе, а не к ближнему. Удивительно твердо для философа, склонного к символизму, Бердяев держится реальности Воскресения как события и защищает догмат от упрека в эллинизации. Восьмая глава остается образцом христианской критики оккультного монизма, а противопоставление кармы и благодати можно без всяких поправок использовать в евангельской апологетике. Наконец, его проза при всей декларативности обладает редкой силой: она будит совесть и заставляет заново продумать привычные формулы.
Тем серьезнее должна быть критика, и начать ее приходится с вопроса об авторитете Писания. Для Бердяева Библия — источник формул о духе, свободе и любви, но не норма веры. Откровение совершается в глубине человеческого духа, а его понимание как авторитета названо материализмом. Синай оказывается проекцией внутреннего события, рай — наивной наукой, евангельская история — метаисторией с символической реальностью. В «Духе и реальности» автор идет дальше и утверждает, что даже в Евангелии чистота откровения замутнена человеческой средой. Это прямо расходится с библейским учением о богодухновенности (2 Тим 3:16; 2 Пет 1:20–21) и ставит опыт выше слова. Особенно тяжело читать страницы о Ветхом Завете. Противопоставление Ягве как экзотеризма и подлинного Бога, откровения мощи и откровения правды по сути воспроизводит марционитскую схему, которую Церковь отвергла еще во II веке. Оно противоречит тому, как Христос и апостолы читали Закон и Пророков. Есть здесь и непоследовательность: в первой главе библейская критика названа религиозной борьбой с отрицательным пафосом, а в третьей автор сам принимает ее выводы об изначальном политеизме Израиля. Если же единственным критерием истины объявлен самоудостоверяющий духовный опыт, а лишенные такого опыта лишены и слова, то позиция становится неопровержимой. Апостол же дает испытывать духов по христологическому исповеданию (1 Ин 4:1–3), а не по глубине переживания. При этом сам Бердяев признает существование лжеименной духовности и прелести.
Вторая группа возражений касается учения о Боге. Несотворенная свобода, укорененная в изначальном ничто, — это Ungrund Бёме, переосмысленный через Шеллинга. Формула, согласно которой Бог всесилен над бытием, но не над свободой, вводит рядом с Творцом некую добожественную меоническую реальность. Это ограничивает всемогущество и превращает творение из ничего в творение из свободы, которой Бог не располагает. Бердяев отрицает онтологический дуализм, но устранить его по сути не может. К этому примыкают образы тоскующего и нуждающегося Бога, андрогинная антропология с утратой Девы-Софии и родовым полом как плодом греха, вечность миротворения. Оговорка автора, что все это язык любви, а не онтология, в тексте не выдерживается. Для арминианина важно подчеркнуть, что защита свободы не требует такой метафизики. Евангельский синергизм от Арминия до Уэсли обосновывает свободу человека предваряющей благодатью Божией, то есть даром Творца, а не бездной вне Его. Бог Писания ни в чем не нуждается (Деян 17:25), и это не противоречит Его любви, а делает ее чистым даром. Тот же упрек относится к самоназванию автора христианским теософом и к тезису о совместимости оккультизма с христианством. Граница, которую Писание проводит между Божьим откровением и тайным знанием о духах (Втор 18:10–12; Деян 19:19), у Бердяева размыта. Блестящая критика Штейнера не отменяет того, что сам автор принимает теософскую идею эволюции сознания и обещает от теософских течений новый религиозный свет.
Третья группа возражений — сотериологическая. Бердяев прав, отвергая карикатуру на учение о заместительной жертве, в которой Бог предстает обиженным феодалом. Но он не разбирает ни одного из ключевых новозаветных текстов: Рим 3:24–26, 2 Кор 5:21, Гал 3:13, Евр 9–10. Альтернатива, которую он предлагает, ложна: у Павла спасение во Христе и оправдание кровью Его не противопоставлены, а неразрывно связаны. Формула о том, что грех не может и не должен быть прощен, сталкивается с прямым свидетельством о прощении грехов (Еф 1:7; 1 Ин 1:9). Противопоставление восточного преображения западному оправданию игнорирует то, что преображение без оправдания лишено основания, а оправдание без преображения бесплодно. Евангельская вера держится за обе стороны дела Христова, не принося одну в жертву другой. Наконец, в «Духе и реальности» Бердяев называет искание личного спасения трансцендентным эгоизмом. Его критика эгоцентричной религиозности справедлива, но личное обращение к Богу, о котором проповедуют пророки и апостолы, не эгоизм, а начало всякой подлинной соборности.
Самым чувствительным для нашего клуба остается вопрос эсхатологии. Нужно быть точными: в девятой главе Бердяев не провозглашает апокатастасис догматом, а его воля к всеобщему спасению выражает подлинную христианскую любовь. Однако он фактически отрицает вечную реальность ада, психологизирует его, объявляет учение о вечных муках порождением эпохи пыток, а в последующих работах называет вечную ответственность за временную жизнь несправедливостью. Слова Христа о вечном наказании и вечной жизни (Мф 25:46) стоят рядом и не допускают того, чтобы одно из них было вечностью, а другое лишь дурной бесконечностью. Учение о суде после смерти (Евр 9:27) и картина последнего суда (Откр 20:11–15) не сводятся к натурализации духовного опыта. Признание предсуществования душ к тому же прямо противоречит решениям Пятого Вселенского собора. Для премилленаристского читателя расхождение еще глубже. Справедливо отметить, что в «Философии свободного духа» Бердяев сохраняет веру во Второе пришествие, в Новый Иерусалим и даже признает истину хилиастического упования, отвергая лишь его чувственную подмену. Но в целом его эсхатология — эсхатология творчества: конец мира зависит от творческого усилия человека, Апокалипсис нужно понимать как символику духа и как личный апокалипсис каждого, а будущего ожидают как новой эпохи Святого Духа. Мы же ожидаем не эпохи, а Лица — Господа, Который придет так же, как вознесся (Деян 1:11). Времена и сроки Отец положил в Своей власти (Деян 1:7). И Тысячелетнее Царство мы ожидаем не как плод человеческого творчества или результат мирового процесса, а как суверенное установление Самого Христа при Его явлении.
К этому следует добавить еще несколько замечаний. Учение о двух расах, духовной аристократии и душевной массе, для которой будто бы приспособлены догматы, культ и внешняя организация Церкви, плохо согласуется с апостольским учением о едином Теле и многообразных дарах (1 Кор 12). Экклезиология, в которой приход, брак и служение оказываются символами, а Христос не основывал исторической Церкви, расходится с Мф 16:18 и 18:17 и упраздняет видимую общину верующих, которую баптисты ценят не меньше, чем свободу совести. Полемика нередко однобока: Восток неизменно светел, Запад законнически мрачен, протестантизм сведен к номинализму и профессорской религии, Лютер и Барт названы монофизитами. Встречаются и прямые неточности. Исаак Сирин выставлен учителем ожесточения сердца, хотя ему принадлежит классическое слово о милующем сердце, горящем любовью ко всякой твари. Утверждения о бедности патристической пневматологии игнорируют Афанасия и Василия Великого. Лексика эпохи о расах и арийском мифе, а также отдельные суждения о еврейском народе требуют от читателя исторической дистанции, даже когда сам автор решительно осуждает антисемитизм. Многие из этих черт объясняются жанром профетической философии, но ее категоричный тон делает ошибки особенно заметными.
В итоге «Философия свободного духа» и сопровождающие ее сочинения — книга пророческого огня и метафизического риска. Бердяев с редкой силой напоминает, что Бог принимает только свободных, что христианство не может быть религией принуждения, что личность дороже государства и истории, а Церковь не должна становиться департаментом кесаря. Эти уроки евангельский читатель может принять с благодарностью. Но та же книга учит видеть в Писании символ опыта, в Боге — не Всемогущего, а Страдающего перед лицом несотворенной бездны, в искуплении — только преображение без оправдания, а в последних судьбах — творческий процесс вместо суда и пришествия Господа. Читать Бердяева стоит, и читать внимательно, но с открытой Библией в руках: только она позволит отличить его подлинные прозрения от гностических и бёмеанских соблазнов, которым он так охотно поддавался.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!