Небольшая брошюра Николая Бердяева «Христианство и активность человека», выпущенная парижским издательством YMCA-Press в 1929 году в серии «Христианство на безбожном фронте», принадлежит к тому роду апологетической публицистики, который русская эмиграция противопоставила советскому воинствующему атеизму. К этому времени Бердяев, высланный из России в 1922 году, жил в Париже и редактировал журнал «Путь», а в СССР разворачивались первая пятилетка, коллективизация и новая волна гонений на верующих всех исповеданий, включая евангельских христиан и баптистов. Автор сразу выделяет из всей советской антирелигиозной литературы, которую считает грубым повторением Вольтера, Гольбаха, Фейербаха и Маркса, один довод, действительно способный убедить неискушенного читателя: христианство якобы отрицает активность человека, учит покорности судьбе и смирению перед социальной несправедливостью, перекладывает все на Бога и тем оправдывает угнетение. Пропаганда сводит этот довод к лаконичной формуле, которую Бердяев передает словами «Молебну противополагается трактор». Метод его ответа двоякий: сначала отделить чистую сущность христианства от ее исторических искажений, а затем обратить обвинение против самих обвинителей, показав, что именно материализм не оставляет места подлинной человеческой активности.
Первая часть начинается с честного признания: христиане слишком часто толковали свою веру так, что человек оказывался приниженным, а православные, католические и протестантские трактаты злоупотребляли учением о грехопадении, чтобы держать человека в рабстве и оправдывать несправедливый строй. Объяснение Бердяев находит в двух началах религиозной жизни: свет откровения идет от Бога, но человек воспринимает его активно, преломляя в собственной тьме и сообразно своему социальному положению, так что само унижение человека оказывается дурным человеческим искажением христианства. Подлинная сущность Евангелия есть искание Царства Божия, а оно не мирится с неправдой. Отсюда смелая формула: «Можно было бы сказать, что Христианин вечный революционер, он не может быть доволен никаким строем жизни». От внешних революционеров христианин отличается не меньшим радикализмом, а требованием согласовать средства с целями, то есть отказом от ненависти и насилия. Далее автор приводит исторические доводы: понятие истории как осмысленного движения к цели создано христианством, обращенным ко второму пришествию и Царству, тогда как греки жили идеей круговорота; социальные утопии XIX века, включая марксово мессианство пролетариата, суть перенесение христианской идеи Царства в социальную среду; Евангелие освятило труд, Христос был трудящимся, а притчи о талантах и винограднике требуют от человека плодов. Наконец, освободив человека от страха перед демонизированной природой, христианство духовно подготовило развитие естествознания и техники.
Вторая часть ставит вопрос по существу: унижает ли христианское учение человека или возвышает его. Бердяев указывает, что европейский гуманизм с его учением о достоинстве личности имеет христианское происхождение, что рабство стало нестерпимым благодаря просветлению совести, хотя христианские иерархи нередко его защищали, и что свободу совести духовно завоевали мученики, отказавшиеся поклониться кесарю, тогда как инквизиция была пережитком язычества. Центр этой части составляет антропология: пасть можно лишь с высоты, отпасть от Бога мог лишь свободный дух, а образ Божий грехопадением не уничтожен. «Как образ и подобие творца мира, человек сам есть творец и призван к творчеству», и боговоплощение поднимает человеческую природу до возможности обожения. Простонародное, казенное христианство с его суевериями автор охотно отдает на растерзание пропаганде, но противопоставляет ему христианство высоты, религию Богочеловека и Богочеловечества, которая верит не только в Бога, но и в человека.
Третья часть переходит в наступление. Экономический детерминизм, по мысли Бердяева, есть учение пассивное: если всякая идеология лишь отражает производственные отношения, человек движим безличными силами. Молодые советские философы пытаются спасти активизм, перенося свободу духа внутрь материи, но это достигается насилием над терминологией. В действительности советское мировоззрение утверждает активность не человека, а коллектива, и вся сила исходит от своего рода благодати партии, подменившей Бога. Христианство же, напротив, отвергало фаталистическое понимание Божьего действия: Бог действует не над человеком и не помимо него, а изнутри, через свободу, просветляя и укрепляя ее. Подлинной активностью Бердяев называет лишь то, что идет изнутри вовне, а потому подневольный труд, будь то в рабовладельческом, капиталистическом или коммунистическом обществе, остается пассивным, сколь бы бурным он ни казался. Там же, где в церковной истории человек унижался, Бог мыслился по образцу самодержца, а Церковь по образцу монархического государства, и это, иронически замечает автор, вполне можно объяснить по-марксистски, только объяснение указывает на социальный, а не религиозный источник рабства.
Четвертая часть развивает различение истинного и ложного активизма. Материализм превращает человека в усовершенствованный автомат, заводимый центральным комитетом, а ложный активизм не дает человеку одуматься и разрушает в нем вечное начало, ибо «Активность есть функция человека, а не человек функция активности». В пример подлинной христианской дерзости приводится Н. Ф. Федоров с его философией общего дела, ставивший перед человеком задачу победить смерть, тогда как марксисты пассивно мирятся с ней. Ленинскую борьбу с обломовщиной Бердяев готов приветствовать, но обломовщину возводит к крепостному праву, а не к христианству. Советская активность сведена к индустриализации и пятилетке, сопровождается социальным заказом в философии и искусстве и даже идолопоклонством перед техникой, которая сама выросла из магии. Отдельно автор защищает чудо: оно не отменяет законов природы, а означает вторжение высшей духовной силы в незамкнутую систему природы и совершается лишь при активном участии человека, лишь для тех, кто, по его словам, «заслужили его своей духовной активностью». Признав частичную правду Маркса о классовой корысти в религиозной жизни, Бердяев заключает, что только христианство дает человеку вечный источник ценности и смысла и тем освобождает его творческую силу.
Брошюра будет полезна пасторам и проповедникам, которым приходится отвечать на старый, но живучий упрек в том, что вера делает человека пассивным, преподавателям апологетики и студентам, изучающим русскую религиозную философию и историю спора христианства с марксизмом, а также мирянам, ищущим краткого и ясного введения в мысль Бердяева. Объем в два десятка страниц позволяет обсудить ее за одну встречу клуба.
Сильные стороны труда очевидны. Бердяев не защищает христианство ценой замалчивания грехов христиан и тем выигрывает в убедительности. Его различение внутренней и внешней активности и диагноз, согласно которому коллективизм отнимает у человека то самое, что обещает ему дать, оказались пророческими задолго до зрелого сталинизма. Для евангельского читателя особенно близки защита свободы совести, рожденной мученическим отказом поклониться кесарю, и персонализм, утверждающий безусловную ценность каждой личности против тоталитарного коллектива; баптистская традиция отделения Церкви от государства говорит здесь на одном языке с автором. Ценна и библейская мысль о том, что вера не освобождает от труда: притчи о талантах, слово Павла о нежелающем трудиться и евангельское искание Царства согласуются с учением Иакова о вере без дел и Павла о добрых делах, которые Бог предназначил нам исполнять.
Вместе с тем аргументация вызывает серьезные вопросы. Различение сущности и искажений сделано так, что любое неудобное историческое свидетельство автоматически относится к искажениям, и довод становится неопровержимым, а потому мало доказательным. Учение о грехопадении предстает лишь поводом к злоупотреблениям, тогда как о кресте, покаянии, оправдании и новом рождении брошюра молчит; евангельская весть о том, что мы спасены благодатью, а не от дел, хотя и созданы для добрых дел, здесь не прозвучала, и активность человека описана почти без указания на ее источник в искупительном деле Христа. Особенно настораживает тезис о чуде как награде за духовную активность: евангельские исцеления, совершенные над недостойными и не просившими, свидетельствуют о незаслуженной милости. Писание привлекается редко и выборочно, а слово о Царстве, берущемся силой, истолковано скорее в духе философского активизма, чем экзегетически. Эсхатологически Царство в брошюре выглядит прежде всего заданием человеческого творчества, второе пришествие упомянуто лишь мимоходом, а сочувственная ссылка на Федорова, чей проект, как известно из других его сочинений, предполагал воскрешение предков силами науки, плохо совместима с библейским ожиданием, что смерть упразднит сам Господь при Своем пришествии. С премилленаристской точки зрения Царство не вырастает из исторического прогресса, а приходит с возвращением Царя. Наконец, утверждение, будто народы Китая, Индии и Персии выпали из всемирной истории, выдает европоцентризм, плохо согласующийся с универсальностью Евангелия. Тем не менее как свидетельство христианской мысли, встретившей атеистический вызов с открытым забралом, эта небольшая работа сохраняет и историческое, и пастырское значение.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!