Поиск
Настройки
Тема

Бердяев - Истоки и смысл русского коммунизма

Бердяев - Истоки и смысл русского коммунизма
Это обзор книги «Бердяев - Истоки и смысл русского коммунизма» Перейти к книге

Книга Николая Александровича Бердяева «Истоки и смысл русского коммунизма» принадлежит к тем немногим трудам русской эмиграции, которые были написаны не для своих, а для чужих, и именно поэтому сказали своим больше, чем многие сочинения, обращённые к соотечественникам. Как сообщает предисловие издательства, замысел книги возник в 1933 году и был вызван появлением в американской и английской печати статей и книг, авторы которых по незнанию искажали историю идейной и религиозной борьбы в революционной России, а иные даже пытались защищать материалистический коммунизм с христианской точки зрения. Поэтому книга сначала вышла по-английски в 1937 году, затем на немецком, французском, испанском, итальянском и голландском языках, и лишь в 1955 году парижское издательство YMCA-Press впервые выпустило её русский оригинал. Ко времени написания Бердяев уже более десяти лет жил в изгнании: высланный из Советской России в 1922 году, он обосновался в Париже, редактировал религиозно-философский журнал «Путь» и стал едва ли не самым известным на Западе русским философом. Он писал как человек, который сам прошёл через марксизм, через тюрьму и ссылку при старом режиме, через допросы в ЧК при новом, и который наблюдал из Европы одновременно сталинскую коллективизацию, первые показательные процессы и подъём национал-социализма. Эта биографическая точка зрения многое определяет в книге: перед нами не беспристрастный кабинетный анализ и не эмигрантский памфлет, а историософское исследование человека, для которого русская революция была и личной судьбой, и предметом религиозного осмысления.

Главная задача, которую ставит перед собой автор, заключается в том, чтобы объяснить западному читателю двойственную природу русского коммунизма. С одной стороны, это явление международное, связанное с марксистской теорией и мировым рабочим движением; с другой стороны, это явление глубоко национальное, укоренённое в русской истории, и знание марксизма само по себе, как настаивает Бердяев уже на первой странице, нисколько не поможет его понять. Богословский вызов книги состоит в утверждении, что коммунизм есть не столько экономическая система или политический режим, сколько феномен религиозный: извращённая, вывернутая наизнанку вера, которая заняла место христианства в душе народа, воспитанного православием. Метод аргументации Бердяева можно назвать историософской генеалогией идей. Он прослеживает, как определённая структура души, выработанная православной аскетикой и мессианским сознанием Московского царства, переходит от раскольников семнадцатого века к интеллигентам девятнадцатого, от нигилистов шестидесятых годов к народникам и далее к большевикам, сохраняя свою форму при полной смене содержания. Ключевым понятием всей книги становится переключение религиозной энергии на нерелигиозные предметы, когда относительное принимается за абсолютное, а земная социальная цель начинает требовать от человека того же безусловного служения, которого прежде требовал Бог.

Вводная глава, посвящённая соотношению русской религиозной идеи и русского государства, задаёт основную схему всего исследования. Россия представлена как христианский Восток, двести лет подвергавшийся сильному влиянию Запада и развивавшийся катастрофически, через разрывы и смену типов цивилизации; автор различает пять разных Россий, от киевской до советской. Душа русского народа, по Бердяеву, сформирована православной церковью, но в ней остался сильный природный, почти языческий элемент, связанный с необъятностью русской равнины, так что в русском характере постоянно сталкиваются дионисийская стихийность и аскетическая устремлённость к потустороннему миру. Отсюда выводится формула, к которой автор будет возвращаться многократно: русские всегда либо ортодоксы, либо еретики и раскольники, либо апокалиптики, либо нигилисты. Решающим историческим моментом становится учение старца Филофея о Москве как Третьем Риме, которое Бердяев цитирует подробно и в котором видит идеологический базис Московского царства. Мессианская идея привела к острой национализации церкви, к сращению религиозного и национального, подобному тому, что было в сознании древнего Израиля, и в итоге к тому, что церковь стала играть служебную роль в могущественном государстве, которое автор прямо называет тоталитарным. Раскол семнадцатого века объясняется не обрядоверием, а глубокой историософской тревогой: народ заподозрил, что православное царство повредилось и властью овладел антихрист, истинное царство ушло под землю, в легенду о граде Китеже. Именно эта раскольничья структура сознания, уверенного, что видимым миром правит злая сила, будет затем унаследована революционной интеллигенцией. Вторым ударом по идее Третьего Рима стала реформа Петра, которую Бердяев оценивает как неизбежную, но совершённую путём страшного насилия над народной душой; он не боится сравнить приёмы Петра с большевистскими, а самого царя с Лениным, указывая на ту же навязанность принципов сверху, тот же этатизм, то же стремление радикально сменить тип цивилизации. Петербургская империя углубила пропасть между верхним культурным слоем и народом, который продолжал жить старыми верованиями и смотрел на барина как на чужую расу, и в девятнадцатом веке конфликт Святой Руси и империи принял форму столкновения Руси, ищущей социальной правды, с империей, ищущей силы.

Первая глава посвящена образованию русской интеллигенции и полемике славянофилов и западников. Бердяев решительно отличает русскую интеллигенцию от западных интеллектуалов: это была не профессиональная, а идеологическая группировка, объединённая исключительно социальными идеями и напоминавшая скорее монашеский орден или религиозную секту со своей нетерпимой моралью, обязательным миросозерцанием и даже узнаваемым внешним обликом. Лишённая возможности политического действия, она перенесла политику в литературу и мысль и выработала фанатическую раскольничью мораль, в которой автор видит своеобразную самозащиту гонимого меньшинства. Особенно важно наблюдение о том, что западные научные гипотезы воспринимались в России как нечто вроде религиозного откровения: дарвинизм, гегельянство, фурьеризм и, прежде всего, марксизм становились догматами, а несогласие с ними вызывало моральное подозрение. Бердяев видит в этом и недостаток, ведущий к идолопоклонству, и достоинство, свидетельствующее о религиозной целостности русской души, которая не мирится с раздроблением жизни на автономные сферы. Далее последовательно проходят Радищев, одинокие культурные люди александровской эпохи, декабристы и Пестель, в котором уже обнаруживается воля к власти и насилию, Чаадаев с его мыслью о непроявленности русского народа, превращающейся из приговора прошлому в мессианскую надежду на будущее. Славянофилы предстают оригинальными религиозными мыслителями, глубоко отличными от казённой системы официальной народности: у них был примат религиозного начала, сильный анархический элемент, понимание власти как тяготы и даже греха, защита общины и свободы совести. Западники же раскололись на либералов и народников-социалистов, и в лице Герцена, разочаровавшегося в мещанском Западе после 1848 года и обратившего свои надежды к русскому мужику и общине, западничество сблизилось со славянофильством. Глава завершается тезисом, который можно считать сжатым содержанием всей книги: «Воинствующий атеизм русских революционных социалистических и анархических направлений был вывернутой наизнанку русской религиозностью, русской апокалиптикой».

Вторая глава, посвящённая русскому социализму и нигилизму, является, пожалуй, наиболее глубокой в богословском отношении. В центре её стоит Белинский, которого Бердяев считает гораздо более значимым предшественником коммунизма, чем Герцен. В знаменитом бунте Белинского против гегелевского мирового духа во имя живой человеческой личности автор находит постановку проблемы теодицеи, ставшей основной русской проблемой и источником русского атеизма; Белинский предвосхищает Ивана Карамазова с его отказом принять гармонию, купленную слезами. Атеизм здесь рождается из сострадания, из невозможности принять Творца, создавшего мир, полный страдания, и Бердяев проницательно называет этот мотив маркионитским. Но далее развёртывается то, что автор называет роковой диалектикой: бунт против общего во имя личности переходит в поклонение новому общему, обществу и будущему человечеству, а сострадание оборачивается готовностью снести сотни тысяч голов ради счастья большинства, так что Белинский оказывается предшественником большевистской морали, а человечность в итоге перерождается в новую бесчеловечность. Нигилизм шестидесятых годов Бердяев определяет как вывороченную наизнанку православную аскезу, безблагодатную аскезу, выросшую из православного мироотрицания и ощущения мира лежащим во зле. Материализм превратился у нигилистов в своеобразную теологию с собственным катехизисом, а наука стала идолом. Не случайно, подчёркивает автор, среди нигилистов было так много семинаристов и сыновей священников, Добролюбов и Чернышевский прежде всего: в их душе соединились аскетическая формация духовной школы и бурный протест против упадочного православия и обскурантской атмосферы семинарий. Портреты Добролюбова, набожного юноши, потерявшего веру от столкновения со злом и смертью матери, и Чернышевского, кроткого подвижника, вынесшего каторгу как святой, написаны с явным сочувствием. Здесь звучит одно из самых горьких наблюдений книги: нигилисты, не понимавшие тайны Креста, были способны на жертвы и отречение и этим выгодно отличались от христиан своего времени, которые проявляли мало жертвенности и были соблазном, отталкивающим от христианства. Писарев с его культом мыслящего реалиста и погромом эстетики завершает главу, а итоговый вывод формулирует коренное противоречие нигилизма: во имя освобождения личности он отрицал дух и тем самым опустошал саму личность, потому что бороться за человека на почве веры в препарированную лягушку невозможно.

Третья глава прослеживает судьбу народничества и анархизма. Народничество, будь то религиозное, как у славянофилов, Достоевского и Толстого, или безрелигиозное, как у Герцена, Бакунина и революционеров семидесятых годов, есть прежде всего вера в то, что в простом народе хранится тайна истинной жизни, и острое чувство вины и долга культурных классов перед народом, на чьём труде построена их культура. Бердяев отмечает, что русскому народу были чужды римские понятия о собственности, и считает это сознание, ставящее живого человека выше принципа собственности, более христианским. Особое внимание уделено Нечаеву, чей «Катехизис революционера» автор характеризует как вывороченную православную аскетику, смешанную с иезуитизмом, как своего рода Исаака Сирина и Игнатия Лойолу революционного социализма. Различие с христианством Бердяев проводит точно: христианский катехизис не требует лжи для достижения высшей цели и не позволяет пользоваться всеми средствами. От Нечаева тянется прямая нить к Дзержинскому, бывшему ревностному католику, готовившемуся к священству и переключившему свою религиозную энергию на дело революции. Бакунин изображён как огромное дитя, Стенька Разин русского барства, носитель русско-славянского революционного мессианизма, богоборец, для которого Бог и есть источник всякого рабства; Ткачев же признан самым прямым предшественником Ленина, единственным революционером прошлого, который всерьёз думал о захвате и организации власти меньшинством. Глава завершается фигурой Желябова, наиболее близкого к христианству среди народовольцев, и важным выводом: история русских революционеров есть мартиролог, которым коммунисты воспользовались как нравственным капиталом, а историческая власть нравственно убивала себя, создавая мучеников.

Четвёртая глава обращена к русской литературе девятнадцатого века, которую Бердяев называет самой пророческой в мире. Она родилась не из радостного творческого избытка, а из страдания и искания всечеловеческого спасения, и потому её основные мотивы были религиозными; русские писатели искали не совершенной культуры, а совершенной жизни и готовы были пожертвовать искусством ради преображения действительности. Автор разбирает революционные стихи Пушкина, поразительное «Предсказание» Лермонтова, космический хаос Тютчева, покаянные стихи Хомякова, метафизическое видение зла у Гоголя, который, по мысли Бердяева, вполне узнал бы своих Хлестаковых и Чичиковых и в советской России. Сопоставление Достоевского и Толстого выстроено как сопоставление трагедии и эпоса, истории и космоса: Достоевский, революционер духа, предвидел, что безбожие неизбежно ведёт к отрицанию свободы духа, и изобразил это в легенде о Великом инквизиторе, а Толстой, не знавший Христа, но знавший учение Христа, отрицательно оказался предшественником коммунизма, хотя положительно ему полностью противоположен. Особенно интересны страницы о Константине Леонтьеве, который точнее Достоевского предсказал тираническую, кровавую и антилиберальную революцию, о Владимире Соловьёве, пришедшем от утопии свободной теократии к повести об антихристе, где всемирная социальная организация человечества становится делом антихриста, и о Николае Фёдорове, превратившем апокалипсис из божественного фатума в условную угрозу, которую объединённое человечество может отменить общим делом воскрешения отцов. Автор отмечает, что именно Фёдоров оказался единственным популярным в советской России религиозным мыслителем прошлого века, ибо его активизм, вера в технику и проективное понимание философии роднят его с коммунизмом. Главный вывод главы состоит в том, что в России выработалась эсхатологическая душевная структура, обращённая к концу и открытая для катастрофы, и что все, от символистов до славянофилов, по-своему чувствовали: Россия стоит над бездной.

Пятая глава анализирует классический марксизм и его русскую трансформацию. Бердяев различает в учении Маркса две стороны: экономический детерминизм, разоблачающий иллюзии сознания наподобие того, как это позже делал Фрейд, и учение об избавлении, о мессианском призвании пролетариата, в котором и заключается, по его словам, душа марксизма. На пролетариат переносятся свойства избранного народа Божьего, он становится новым Израилем, а сам марксизм оказывается секуляризацией древнееврейского мессианского сознания. Переход из царства необходимости в царство свободы понимается как победа над первородным грехом, который Маркс видел в эксплуатации человека человеком. Бердяев остроумно показывает, что учение о прибавочной стоимости есть по существу учение этическое, что научный аморализм Маркса противоречит крайнему морализму марксистов и что диалектический материализм есть внутренне противоречивое словосочетание, поскольку диалектика предполагает логос и смысл, а их нельзя приписать сталкивающимся атомам. Отсюда вывод: марксизм не только наука и политика, но вера и религия, и на этом основана его сила. Русские марксисты поначалу усвоили научно-эволюционную сторону учения и стали ждать развития капитализма, что порождало мучительный моральный конфликт, но затем революционная воля возобладала над книжной теорией, и Маркс соединился со Стенькой Разиным. Ленин, по меткой формуле автора, совершал революцию во имя Маркса, но не по Марксу; миф о народе-крестьянстве был заменён мифом о пролетариате, а русский мессианизм отождествился с пролетарским. Глава завершается описанием культурного ренессанса начала века, к которому Бердяев принадлежал сам, вышедши вместе с Сергием Булгаковым из критического марксизма к идеализму и вере. Этот ренессанс, однако, остался делом узкой элиты: на башне Вячеслава Иванова вели утончённые беседы, а внизу бушевала революция 1905 года, и люди жили словно на разных планетах. Самым большим парадоксом русской судьбы автор называет то, что утопическими оказались либеральные идеи права и реформы, а большевизм оказался самым реалистическим, и потому коммунизм стал неотвратимой судьбой России.

Шестая глава, самая обширная, посвящена собственно революции. Портрет Ленина написан без карикатуры: это монолитный человек, соединивший черты Чернышевского, Нечаева и Ткачева с чертами московских великих князей и Петра, революционный максималист и государственник, лично не жестокий, любивший детей и животных, но потерявший непосредственное различие добра и зла вследствие одержимости одной идеей. Бердяев показывает, как централизованная партия, созданная Лениным, стала образцом организации всей России, как диктатура миросозерцания была распространена с партии на совесть целого народа, и делает смелый вывод о том, что большевизм есть третье явление русской великодержавности после Московского царства и петровской империи. Вся история интеллигенции подготовила коммунизм, и если старая интеллигенция не узнала в большевиках своих черт, то это лишь потеря памяти. Война выработала новый антропологический тип, жёсткий и поклоняющийся силе, общий для коммунизма и фашизма, а народ, прежде кротко нёсший страдания, перешёл к ярости и, по выражению автора, поверил в машину вместо Бога. Центральное место главы занимает историософское истолкование революции. Бердяев утверждает, что революция есть внутренний апокалипсис истории, малый апокалипсис, суд над обществом, в котором не нашлось творческих сил, и что в ней добро осуществляется злыми силами, поскольку добрые оказались бессильны. Отсюда вытекает тезис, адресованный прямо христианскому читателю: «Революции в христианской истории всегда были судом над историческим христианством, над христианами, над их изменой христианским заветам, над их искажением христианства». Монархия, подчёркивает автор, не была свергнута, она пала сама, причём осуждена свыше прежде всего за насилие над церковью и за цезарепапизм, символом же духовного разложения старого мира стал Распутин, который назначал епископов. Дальше Бердяев показывает, как большевизм воспользовался всем, что было в России: бессилием либералов, усталостью от войны, мечтой крестьян о чёрном переделе, традицией деспотического управления, но также религиозностью и максимализмом русской души, её исканием Царства Божьего на земле. Пало старое священное царство, и возникло новое, тоже священное царство, которое автор называет обратной теократией. Мессианская идея исполнилась в искажённом виде: «Вместо Третьего Рима, в России удалось осуществить Третий Интернационал и на Третий Интернационал перешли многие черты Третьего Рима». Глава завершается анализом советской философии самодвижения материи, которая незаметно превратилась в философию духа и титанической воли, и анализом коммунистического понимания свободы как коллективного преобразования мира после того, как выбор уже сделан за личность. Сталинизм, предупреждает Бердяев, перерождается в своеобразный русский фашизм с тоталитарным государством, государственным капитализмом, национализмом, вождизмом и милитаризованной молодёжью.

Седьмая глава, посвящённая отношению коммунизма и христианства, подводит богословский итог. Вражда коммунизма к религии вытекает из самой его сущности: он сам хочет быть религией, идущей на смену христианству, а нетерпимость и фанатизм всегда имеют религиозный источник. Бердяев прослеживает путь от Фейербаха к Марксу и от Маркса к Ленину, у которого атеизм огрубел до демагогии и превратился в инструмент классовой борьбы, неизбежно переходящей в гонение. Сочинения Ленина стали для советских философов священным писанием, а споры о философии превратились в споры об ортодоксии и ереси, то есть в теологию без Бога. Для евангельского читателя здесь особенно ценно свидетельство автора о том, что гонения направлены не только против православной церкви, связанной в прошлом с монархией: «Сектанты, напр., баптисты, объявляются еще более опасными, чем православные, и с ними борьба признается более трудной именно потому, что в прошлом они были сами гонимы и не связаны с силами господствовавшими при старом режиме». Бердяев говорит о лишенцах-священниках, о Соловках и расстрелах, о том, что открытое исповедание веры в советской России требует героизма и часто мученичества, а конституционная свобода совести не имеет никакого значения. Но тут же он обращается с призывом к самим христианам: они не должны возлагать всю вину на безбожников, но должны быть не только судьями, но и кающимися, ибо грехи исторических церквей велики и влекут за собой справедливую кару. Христианство со времён Константина подчинялось царству кесаря, учение о первородном грехе использовалось для оправдания несправедливости, а смирение проповедовалось угнетённым, но не угнетателям. При этом автор решительно разграничивает церковь как мистическое Тело Христово и церковь как погрешимый социальный институт и подчёркивает, что признание грехов прошлого ни в коем случае не ведёт к оправданию палачей. Длинная полемика с Юлиусом Гекером, западным апологетом советского строя, позволяет Бердяеву развернуть христианское учение о личности как образе и подобии Божьем, которая дороже всех царств мира, и отвергнуть обновленческую живую церковь как конформизм, доносы и сотрудничество с ГПУ. Сердцевиной главы становится мысль о том, что именно религия коммунизма делает его антихристианским, ибо он превращает царство кесаря в Царство Божье: «Тоталитарным может быть лишь царство Божье, царство кесаря всегда частично». Книга завершается образом христианства, которое некогда освободило человека от демонолатрии космических сил и теперь вновь призвано защитить его от новой демонолатрии сил технических и социальных, но может сделать это лишь будучи возрождённым, верным своему пророческому духу и обращённым к Царству Божьему.

Если говорить об аудитории, то книга Бердяева может принести особую пользу нескольким группам читателей. Пастырям и проповедникам, служащим в русскоязычных общинах, многие члены которых сами или через своих родителей пережили советское время, она даёт язык для осмысления того, почему атеистическое государство вело себя как воинствующая церковь, почему оно требовало исповедания, отречений и покаяний на собраниях, почему антирелигиозная пропаганда была столь фанатичной. Студентам богословия и истории церкви книга предлагает образцовый пример историософского анализа, показывающего, как богословские категории ортодоксии, ереси, мессианства, теократии и аскезы работают при описании внешне секулярных явлений. Для интеллектуально ищущих мирян, особенно молодых людей, выросших после распада Советского Союза и плохо представляющих себе духовную генеалогию коммунистической идеи, Бердяев открывает целую галерею фигур русской мысли от Филофея до Ленина и делает это живо, ярко и без академической сухости. Специалисты по истории евангельского движения в России найдут в книге редкое для православного автора тридцатых годов признание того, что баптисты рассматривались советской властью как особенно опасные противники, а также полезный материал для понимания контекста, в котором протекала жизнь гонимых общин. Наконец, книга будет полезна всем, кто размышляет о соотношении веры и социальной справедливости, поскольку Бердяев ставит перед христианами неудобный вопрос о том, не оказалась ли революция в каком-то смысле наказанием за их собственное равнодушие к нуждам ближних.

Сильные стороны этого труда очевидны и значительны. Прежде всего это сам основной тезис о религиозной природе коммунизма, который за прошедшие десятилетия был подтверждён многими исследователями и стал почти общим местом, но впервые был развёрнут именно с такой глубиной и последовательностью. Бердяев видит то, что ускользает от политологов и экономистов: коммунизм жил не столько пятилетками, сколько верой, катехизисом, святыми и еретиками, и потому его невозможно было победить только аргументами о неэффективности хозяйства. Его мысль о том, что религиозная энергия, на которой держался энтузиазм первых строителей, иссякнет и уступит место шкурничеству и обуржуазиванию, оказалась поразительно пророческой. Второе достоинство книги состоит в её персонализме. Бердяев с огромной силой защищает личность как духовную категорию, не сводимую ни к биологическому индивиду, ни к функции общества, и показывает, что именно отрицание личности и измерения глубины превращает человека в кирпич для строительства и делает коммунизм силой дегуманизирующей. Критика объективации, овеществления человеческих отношений, применяемая им равно к капитализму и к коммунизму, сохраняет свою силу и в эпоху цифровых технологий, когда человек вновь рискует стать функцией. Третье достоинство заключается в духовной трезвости автора по отношению к собственной традиции. Он не идеализирует православное прошлое, он прямо говорит о национализации церкви, о синодальном рабстве, о епископах-чиновниках, гнавших старцев, о Победоносцеве, чей нигилизм на религиозной почве оказался зеркальным отражением ленинского нигилизма. Евангельскому читателю, исторически сформированному в противостоянии государственной церкви, особенно близки его слова о том, что подлинная реформация никогда не начиналась с доносов и приспособления, а начиналась с того, что её глашатаи сами несли жертвы. Четвёртое достоинство состоит в нравственной ясности: при всём стремлении понять и объяснить Бердяев настаивает, что объяснение не есть оправдание, что неслыханная тирания советского строя подлежит нравственному суду, а мысль о том, что для коммунизма царство кесаря становится Царством Божьим, даёт христианину чёткий богословский критерий для оценки любых тоталитарных притязаний, левых или правых. Наконец, нельзя не отметить литературный блеск книги: портреты Белинского, Нечаева, Бакунина, Ленина, анализ нигилизма как безблагодатной аскезы, сопоставление Третьего Рима и Третьего Интернационала относятся к лучшим страницам русской философской прозы.

Вместе с тем книга вызывает у евангельского читателя ряд серьёзных возражений. Первое касается отношения к авторитету Писания. Бердяев почти не обращается к библейскому тексту как к норме суждения; Писание упоминается лишь мимоходом, в общем перечне свидетельств против богатства наряду с отцами церкви, а решающим критерием истины выступает не Слово Божье, а историософская интуиция автора и традиция русской религиозной мысли. Отсюда проистекают некоторые смелые и плохо обоснованные утверждения, например о том, что учителя церкви называли собственность кражей или что святой Иоанн Златоуст был совершенным коммунистом. Даже с оговоркой автора о докапиталистическом характере этого коммунизма такие формулы анахронистичны: святоотеческая проповедь милосердия и обличение жадности богатых не тождественны программе обобществления, а библейское учение, включающее заповедь «не укради», предполагает законность собственности при её подчинении любви и ответственности перед Богом. Второе возражение относится к историософскому провиденциализму книги. Мысль о том, что революция есть суд Божий над историческим христианством, содержит в себе библейское зерно, ибо Писание знает суд, начинающийся с дома Божьего, однако у Бердяева этот суд описан столь обобщённо, что из поля зрения выпадает личная вина конкретных палачей и личная праведность конкретных мучеников. Когда автор говорит, что на небесах постановляется неизбежность революции, что добро осуществляется силами зла, что контрреволюционеры суть люди судимые и нераскаянные, возникает опасность гегелевского оправдания свершившегося, против которого сам Бердяев выступал в главе о Белинском. Библейские пророки, возвещая суд над Израилем через Ассирию, никогда не забывали сказать горе и самой Ассирии; у Бердяева эта вторая сторона хотя и присутствует, но звучит слабее.

Третье и, пожалуй, главное возражение касается эсхатологии. Бердяев тонко показывает, что коммунизм есть секуляризованный мессианизм и, по существу, хилиазм без Бога: царство свободы после скачка, новый человек, земной рай на месте Царства Небесного. Но собственная эсхатология автора в этой книге остаётся по преимуществу внутриисторической. Апокалипсис для него прежде всего есть откровение о суде внутри истории, революция есть малый апокалипсис, а надежда связывается с новой творческой эпохой в христианстве, с новым излиянием Святого Духа на человека, с идеей Богочеловечества как коллективного, соборного воплощения Бога в христианском человечестве. Слова о личном, видимом и славном пришествии Иисуса Христа, которое одно только и установит Царство правды на земле, в книге не звучат как центральная надежда. С премилленаристской точки зрения, которой придерживаются многие участники нашего клуба, именно здесь лежит ключ к пониманию всей трагедии, которую так ярко описывает Бердяев: любая попытка осуществить Царство Божье на земле силами человечества, будь то Третий Рим, Третий Интернационал или творческое социальное христианство, неизбежно оборачивается либо утопией, либо тиранией, потому что Царство устанавливает Сам Царь при Своём возвращении, а Церковь в нынешнем веке призвана быть свидетельницей и солью, но не строительницей совершенного общества. Показательно, что из всех мыслителей, разобранных в книге, ближе всего к библейскому реализму оказывается Соловьёв последних лет, увидевший во всемирной социальной организации человечества дело антихриста, тогда как Фёдоров, превративший пророчества Апокалипсиса в условную угрозу, которую можно отменить общим делом, заслуживает гораздо более строгой оценки, чем та, которую даёт ему Бердяев. Справедливости ради нужно сказать, что ни гностических спекуляций, восходящих к Якову Бёме, ни отрицания вечных мук в этой книге нет, и приписывать их ей было бы неверно; эти темы Бердяев развивает в других своих сочинениях, и их обсуждение относится к рецензиям на соответствующие труды.

Четвёртое возражение связано с сотериологией. Бердяев убедительно показывает, что новый человек не может быть создан социальной муштровкой и что для братства нужна благодать, но о том, как именно рождается новый человек, он говорит языком духовного перевоспитания и творчества, а не языком покаяния, веры во Христа и рождения свыше. Для евангельского сознания это существенный пробел: христианский ответ коммунизму состоит не только в персоналистическом социализме, но прежде всего в Евангелии о прощении грехов и новой жизни, без которого и самая справедливая социальная программа остаётся законом, не дающим силы его исполнить. Пятое возражение касается отношения автора к протестантскому и сектантскому христианству. Признавая гонения на баптистов, он в то же время пренебрежительно отзывается о рационалистических сектах и о сектантском моралистическом типе христианства, связывая с ним прагматизм Гекера. Евангельский читатель, знающий историю русского баптизма, его библейскую укоренённость, его молитвенную и общинную жизнь, его мучеников, с этим отождествлением согласиться не может. Шестое возражение относится к политическим суждениям тридцатых годов. Бердяев признаёт советскую власть единственной силой, защищающей Россию от внешних угроз, говорит о бесспорной заслуге коммунизма перед русским государством, приветствует советский патриотизм и считает, что церковь должна заключить нечто вроде конкордата с властью, как пытается сделать митрополит Сергий. Для людей, помнящих, во что обошлись церкви, и в том числе евангельским общинам, последующие компромиссы с властью, эта позиция выглядит, мягко говоря, наивной; не случайно позднее часть русских баптистов, отказавшаяся подчиняться государственному диктату во внутренней церковной жизни, заплатила за верность тюрьмами и лагерями. Наконец, вызывают сомнение обобщения о русской душе, её женственной природе и врождённых национальных свойствах, которые придают книге яркость, но нередко подменяют анализ конкретных причин художественным образом и не всегда выдерживают критическую проверку.

Все эти возражения, однако, не отменяют того, что «Истоки и смысл русского коммунизма» остаются одной из главных книг двадцатого века о духовной природе тоталитаризма. Бердяев сумел показать, что безбожие никогда не бывает нейтральным, что человек, по его собственному выражению, есть религиозное животное и, отвергнув истинного Бога, неизбежно создаёт себе идолов, и что история русской революции есть прежде всего история подмены веры. Для евангельского христианина, читающего эту книгу сегодня, она становится одновременно и предостережением, и призывом к покаянию. Предостережением, потому что любой социальный проект, требующий от человека безусловной верности, есть идол, сколь бы благородными ни были его цели. Призывом к покаянию, потому что Бердяев прав в главном: равнодушие христиан к нуждам ближних, их готовность служить сильным и благословлять несправедливость открывают дорогу ложным мессиям. Читать эту книгу стоит внимательно, с Библией в руках, отделяя пророческую проницательность автора от его философских построений, и тогда она принесёт читателю ту пользу, которой ожидал от неё сам Бердяев, когда писал, что проблематика коммунизма способна пробудить христианскую совесть.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!