Том, выпущенный издательством «Бертельсманн Медиа Москау» в 2014 году, соединяет под одной обложкой два текста Николая Александровича Бердяева, разделённые третью века и целой исторической эпохой. Первый из них, статья «Метафизика пола и любви», появился в 1907 году в журнале «Перевал», в разгар русского Серебряного века, когда петербургские и московские салоны жили спорами о новом религиозном сознании, о святости плоти и о третьем завете Духа. Второй, «Самопознание. Опыт философской автобиографии», был начат в 1940 году в Кламаре и на атлантическом побережье под Аркашоном, в дни падения Франции, дополнен в 1946–1947 годах и вышел в свет посмертно, в 1949 году. Между этими датами лежат марксистская юность, переход к идеализму, собрания у Мережковских и на башне Вячеслава Иванова, революция, допрос у Дзержинского, высылка 1922 года, четверть века эмиграции, журнал «Путь» и европейская известность. Предваряет том вступительная статья С. В. Чумакова, озаглавленная словами самого Бердяева о себе. Главная проблема, которую автор решает в обоих текстах, по существу одна: как утвердить вечную ценность неповторимой человеческой личности против всего безличного, будь то биологический род, государство, коллектив, общественное мнение или, что для нашего клуба особенно важно, церковная ортодоксия, понятая как внешний авторитет. Метод Бердяева не столько доказательный, сколько исповедально-интуитивный: он мыслит антитезами (личное и родовое, свобода и необходимость, дух и объективация), пишет афористично, охотно повторяется и опирается прежде всего на самосвидетельство духовного опыта, а не на экзегезу или систематическую аргументацию, в чём сам неоднократно признаётся.
Вступительная статья Чумакова написана в жанре популярного биографического очерка с ясно выраженным восхищением героем. Читатель найдёт в ней основные вехи: киевское аристократическое детство, кадетский корпус, увлечение марксизмом и ссылку, путь от марксизма к идеализму, участие в сборнике «Вехи», книги «Философия свободы» и «Смысл творчества», Вольную академию духовной культуры, философский пароход, парижский журнал «Путь», кембриджскую степень доктора богословия и выдвижение на Нобелевскую премию. Очерк полезен как первая ориентировка, но аналитической работы в нём немного: «Метафизика пола и любви» в статье фактически не разобрана, а внимательный читатель заметит неточности, например, поступление Бердяева в университет отнесено к 1884 году вместо 1894-го, а одна из цитат искажена так, что смысл её переворачивается. Для издания, которое ставит рядом раннюю статью и позднюю автобиографию, особенно ощутимо отсутствие комментария, который предупредил бы читателя, что поздний Бердяев во многом спорит с ранним.
Сама «Метафизика пола и любви» открывается заявлением, что пол и любовь составляют центральный вопрос религиозно-философского миросозерцания, поскольку с ними связаны тайны индивидуальности, одиночества и бессмертия. Бердяев обличает заговор молчания вокруг этой темы и обрушивается на историческое христианство, которое, по его убеждению, не освятило, а прокляло пол: «Христианство не преобразило пола, не одухотворило половой плоти, наоборот, оно окончательно сделало пол хаотическим, отравило его». Отсюда, по мысли автора, и демонизм пола, и лицемерие христианской семьи, которую он называет языческим компромиссом. Плоть для молодого Бердяева так же метафизична, как дух, а их дуализм объявлен метафизической ошибкой. Одновременно он отмежёвывается от Розанова, который смешивает пол с родом и зовёт назад, к языческой религии рождения, и называет подлинными учениями о любви лишь платоновский миф о двух Афродитах и «Смысл любви» Владимира Соловьёва, которого считает своим предшественником, не дошедшим до конца. Во втором разделе вводится основная для всей статьи антитеза личного и родового. Родовая любовь безлична, она дробит индивидуальность в бесконечной смене поколений; рождение и смерть, по Гераклиту, одной природы, а совершенная индивидуальность не рождает и не умирает. Пол есть разрыв, но преодолевается он не аскетическим отрицанием, а соединением двух половин в единый дух и единую плоть, и эта мистическая диалектика пола, по смелому утверждению автора, коренится в самой природе Божества.
Третий раздел наиболее богословский. Христос, по Бердяеву, осудил род, родовую любовь и семью, и здесь автор ссылается на слова о том, что матерь и братья Господа суть творящие волю Отца (Мф 12:50). Изречение о скопцах ради Царства Небесного (Мф 19:12) историческое христианство, считает он, ложно прочло как призыв к аскезе, тогда как Христос возвещал небесный Эрос, мистическую влюблённость, подобную любви Марии и грешницы ко Христу, а вовсе не альтруизм или сострадание. Логика раздела сжата в программной формуле: «И остается исходной истиной, что Христос приходил в мир победить смерть, а следовательно, и рождение, утвердить индивидуальность в вечности, а следовательно, отвергнуть дробление индивидуальности в продолжении рода во времени». Четвёртый раздел выводит из этого социальные следствия: семья и собственность выросли из родового пола и враждебны личности, рост народонаселения разрешим лишь переменой в самой стихии любви, а женский вопрос есть вопрос метафизики пола. Эмансипация признаётся справедливой, однако сопровождается резкими и откровенно пренебрежительными выпадами против эмансипированных женщин; призвание женщины усматривается не в рождении и воспитании детей, а в воплощении вечной женственности как одной из сторон божественной природы. Пятый раздел содержит метафизику рождения, где человек мыслится предвечно эманирующей из Божества монадой, а время названо дитя предмирного грехопадения; здесь же апология сладострастия, которое будто бы присутствовало во всех религиозных таинствах, и самое тревожное место статьи, где так называемые противоестественные формы любви объявляются с высшей точки зрения нисколько не худшими, а естественные нормы отрицаются вовсе. Брак именуется великим таинством, но таким, которого нет в установлениях официальной церкви и которое поэтому не может быть юридическим союзом. Завершает статью учение о трёх ступенях любви: индивидуальном эросе как высшей форме, братской любви во Христе и любви к дальнему и даже к врагу как к потенции образа Божия. Полнота любви возможна, по Бердяеву, лишь в грядущей теократии и в мистической церкви, не имеющей видимых очертаний.
«Самопознание», занимающее основную часть тома, автор с первых страниц предисловия отличает и от исповеди в духе Августина или Руссо, и от мемуаров в духе Герцена: это философская автобиография, история духа, где память избирательна и творческа, а откровенный эгоцентризм оправдан тем, что на мистической глубине всё случившееся с миром произошло и с ним. Бердяев называет себя анархистом на духовной почве и наследником русской интеллигенции от Чаадаева до Фёдорова, о самых близких людях сознательно молчит и строит книгу не хронологически, а по темам. Первая глава посвящена истокам: человек описан как многоэтажный микрокосм, а изначальное чувство чуждости миру автор сопоставляет со словами о том, что не имеем здесь постоянного града (Евр 13:14), но честно называет его скорее орфическим, нежели христианским. Перед читателем проходят военные предки, мать из рода Кудашевых, молившаяся по католическому молитвеннику, бабушка в тайном постриге, няня с горячей православной верой, ненавистный кадетский корпус, брат с его оккультными увлечениями. Бердяев признаётся в наследственной гневливости и барском самодурстве, в чувстве греховности собственности, в нелюбви ко всему родовому и в том, что был самоучкой, неспособным к пассивному усвоению знаний. Разрыв с аристократическим миром он называет основным фактом своей биографии.
Вторая глава, разбитая на несколько очерков, представляет собой, пожалуй, самую исповедальную часть книги. Одиночество Бердяева есть одиночество феодала с поднятым мостом, которого не принимали ни марксисты, ни академическая среда, ни церковные круги; экстаз слияния, религиозного, национального или эротического, ему неведом. Тоска понята как тоска по трансцендентному, а скука как предвкушение адского небытия. Примечательно признание, что при духовном пробуждении в него запала не Библия, а философия Шопенгауэра, отчего ему всегда было трудно принять благость творения. Центральный очерк о свободе формулирует символ веры всей жизни: «У меня есть основное убеждение, что Бог присутствует лишь в свободе и действует лишь через свободу». Свобода для Бердяева первичнее бытия, трагедия мира произошла оттого, что Бог захотел свободы, а сама свобода есть не выбор между добром и злом, а творческое созидание добра. Отсюда восстание против всякой ортодоксии, марксистской или православной, отказ признать какой бы то ни было авторитет в религиозной жизни и мысль о том, что соборность, ставшая внешним авторитетом, оправдывает церковные процессы, подобные московским. Очерк о бунтарстве толкует христианство как бунт против мира и его закона, а очерк о жалости раскрывает глубочайший нерв бердяевской религиозности: он острее чувствует человеческое несчастье, чем человеческий грех, близок морально и эмоционально Маркиону, любит в Евангелии слова о том, чтобы не судить, а окончания притч о геенне его, по собственному выражению, ранили. Учение о вечных муках он объясняет трансформированными садическими инстинктами и утверждает, что спасение возможно лишь вместе со всеми. Очерк о сомнениях показывает его не скептиком и не догматиком, а ищущим, для которого сомнение есть дело воли и чувства, а не логики, а заключительное размышление об эросе развивает тему свободы любви: любовь всегда нелегальна, брак есть весьма сомнительное таинство, преступен не союз Анны с Вронским, а её брак с Карениным. Существенно, что здесь Бердяев отрекается от культа вечной женственности и от внесения эротического начала в религиозную жизнь, то есть от того, что было стержнем статьи 1907 года.
Третья глава отрицает в жизни автора какое-либо обращение в западном смысле слова и описывает вместо него юношеское озарение: искание смысла уже даёт смысл жизни. Этот поворот был поворотом к духу, а не к конфессии, и с тех пор Бердяев держался формулы, что нет религии выше истины, хотя и признаёт, что ею злоупотребляли теософы. Он называет себя человеком мистического, а не религиозного типа, которому Экхарт, Бёме и Ангелус Силезиус ближе учителей Церкви, а мистика гностического и профетического склада ближе официальной. Четвёртая глава вводит читателя в философскую лабораторию. От Канта Бердяев взял различение свободы и природы и принцип человека как цели, но отверг формализм; гносеология его утверждает, что субъект есть создание Бога, а объект создание субъекта, так что объективный мир оказывается миром падшим. Здесь же провозглашён примат свободы над бытием и отказ от всей онтологической традиции от Парменида до Соловьёва, а бёмевский Ungrund, бездна, предшествующая бытию, перенесён у Бердяева за пределы Бога. Этика неповторимо-индивидуального ведёт его к отрицанию обетов, в том числе брачных и монашеских, а глава завершается признанием, что Истина была для него Богом, но Истина может вочеловечиться. Пятая глава рассказывает о марксистской юности, аресте 1898 года, вологодской ссылке, спорах с Луначарским и Богдановым, участии в «Проблемах идеализма» и Союзе освобождения. К революции и к религии, утверждает автор, его привели одни и те же мотивы, отвращение к самодовольству мира сего, а священным для него всегда был не общество, не государство и не нация, а человек.
Шестая глава представляет собой яркую галерею Серебряного века. Перед нами встреча с будущей женой Лидией, позднее перешедшей в католичество, журналы «Новый путь» и «Вопросы жизни», Мережковские с их сектантским властолюбием и проектом церкви Святого Духа, Религиозно-философские собрания, среды на башне Вячеслава Иванова, Розанов, которого Бердяев теперь считает врагом самого Христа и в споре с которым становится на сторону христианства. Принципиально важна самокритика: в христианстве, признаёт поздний Бердяев, было не слишком мало, а слишком много плоти, и новое религиозное сознание должно быть религией духа, а подлинная антитеза эпохи есть противостояние свободы и рабства. Ренессанс в целом обвинён в космическом прельщении: в нём эрос подавлял агапе, а эллинский дух был сильнее библейского. Из отцов Церкви Бердяев выделяет Оригена, Григория Нисского и Исаака Сирина, православие Флоренского называет стилизованным, а себя определяет как антрополога больше, чем богослова, которому родственны Маркион и гностики. Завершается глава мыслью о мессианском характере русского народа и о расплате деятелей культуры за их социальное равнодушие.
Седьмая глава, которую сам автор считает наиболее ответственной, есть богословское ядро книги. Бердяев утверждает, что внутреннее духовное откровение первично, а историческое откровение есть лишь символизация мистерии духа; принять откровение извне, из истории и традиции, он не мог никогда. Он не вернулся к вере отцов, ибо в его детстве её почти не было, и потому определяет себя так: «Я не еретик и менее всего сектант, я верующий вольнодумец. Думы мои вольные, совершенно свободные, но думы эти связаны с первичной верой». Содержание этой первичной веры в главе изложено с предельной откровенностью. Бог открывает Себя в пророках, в Сыне и в Духе, но не управляет этим миром; Он не имеет власти, и всякий перенос на Него отношений господства и подчинения автор называет социоморфизмом. Учение о Промысле, по его мнению, ведёт к атеизму, чистый монотеизм оказывается последней формой идолопоклонства, а Бог-Сын ему ближе, чем Бог-Отец и Творец. Грехопадение понято как утрата или испытание свободы, искупительные страдания Сына примиряют не Бога с человеком, а человека с Богом, человечность провозглашена основным атрибутом Бога. О Писании сказано с той же определённостью: «И Священное Писание есть уже преломление откровения Бога в ограниченной человеческой среде и ограниченном человеческом языке. Обоготворение буквы Писания есть форма идолопоклонства», а научная библейская критика поэтому имеет для автора освобождающее значение. Христианство названо вершиной универсальной религии, которая ещё не завершена. Особенно запоминается рассказанный здесь сон о Вселенском соборе, где для Бердяева нет места за столами, и он, израненный, взбирается на голую скалу, на вершине которой видит распятого Христа; православные друзья, замечает он, усмотрели в этом сне гордыню.
Во второй половине главы перед читателем проходят духовные встречи, ценные для церковного историка. Это кружок М. А. Новосёлова с епископом Фёдором, Самариным и Кожевниковым, поездка в Зосимову пустынь вместе с Булгаковым и Флоренским, тяжёлое впечатление от старца Алексея и светлое от отца Алексея Мечёва, суровая оценка Феофана Затворника и «Добротолюбия» при высокой оценке «Подражания Христу». Затем оккультный круг: Минцлова, лекции Штейнера, Андрей Белый. Особняком стоит рассказ о народных богоискателях, собиравшихся в московском трактире у церкви Флора и Лавра, где спорили бессмертники, духоборы, толстовцы, хлысты и баптисты. Эти годы Бердяев называет лучшими в жизни, но о наших единоверцах высказывается без обиняков: наибольшую несимпатию у него вызывали баптисты, поскольку он не мог вынести их сознания собственной спасённости, выраженного в рассудочной форме. Глава заканчивается рассказом о статье «Гасители духа» в защиту афонских имяславцев, о суде за богохульство, от которого автора спасла революция, о неприязни к эмигрантскому клерикализму и признанием подлинной религиозной драмы его жизни: кошмарной мысли, что правы ортодоксы и что Бог зол, которой он противопоставляет опыт Бога, ожидающего от человека дерзновенного творческого ответа.
Восьмая глава посвящена творчеству, главной теме Бердяева. После периода подавленности сознанием греха ему было дано утреннее озарение: сознание греховности должно переходить в творческий подъём. Исключительно сотериологический тип религии стал ему чужд, искупление объявлено лишь одним из актов мистерии, а сама постановка вопроса перевёрнута: автор спрашивал не об оправдании творчества, а об оправдании творчеством, так что творчество становится антроподицеей. Откровение о творчестве, утверждает он, в Писании сокрыто, и требовать его подтверждения текстами значит не понимать проблемы. Новое, завершающее откровение будет откровением творчества человека, то есть эпохой Духа. Бердяев описывает трагедию творчества, которое вместо преображения мира рождает лишь символические продукты культуры, предпочитает романтизм классицизму как антиэсхатологичному духу совершенства в конечном и вспоминает, как Булгаков упрекнул его мысль в человекобожии. Девятая глава повествует о революции, пережитой как личная судьба. Ответственность за неё Бердяев возлагает на всех, прежде всего на реакционные силы старого режима, но также на деятелей ренессанса и на историческое христианство, ибо коммунизм он понял как напоминание о неисполненном христианском долге. Здесь рассказаны Вольная академия духовной культуры, диспут о Христе в клубе анархистов, допрос у Дзержинского, высылка 1922 года и приёмная ГПУ, полная живоцерковников. Итоговый анализ видит в коммунизме лжерелигию и идол коллектива, а в тоталитаризме эрзац религии, возникший из кризиса христианства.
Десятая глава, самая пространная, описывает эмиграцию. Берлин с Шелером, Шпенглером и Кейзерлингом, создание при поддержке YMCA Религиозно-философской академии, «Новое средневековье», принёсшее европейскую известность, Париж и четырнадцать лет журнала «Путь», борьба против Карловацкого епископата и против осуждения софиологии Булгакова, горький опыт Русского студенческого христианского движения, где со временем возобладали правые настроения. Бердяев инициировал межконфессиональные собрания с участием католиков и протестантов, а затем домашние беседы о мистике с Маритеном, Габриэлем Марселем, Жильсоном и Мунье. Он честно называет мистификацией то, что Запад воспринимал его как голос православия. Важна чеканная формула, что человек должен быть теоцентричен, а общество антропоцентрично; важны и эпизоды церковной политики, когда автор вступается за Федотова и в конфликте с митрополитом Евлогием примыкает к Московской патриархии. Одиннадцатая глава подводит итог философии и содержит исповедание веры. Учение об объективации объявляет объективную реальность несуществующей, а объективацию гносеологическим объяснением грехопадения; персонализм объявлен сущностью христианства, а предопределение названо наиболее антипатичным из учений. Затем следует то, что для нашего клуба составит самое трудное место книги. Бердяев признаётся в нелюбви к Апокалипсису, отвергает мстительную эсхатологию от книги Еноха до Кальвина, считает, что жестокие слова в Евангелиях приписаны Иисусу, а судебная теория выкупа есть человеческое привнесение. Он признаёт многоплановое перевоплощение и предсуществование душ в духовном плане и выносит окончательный приговор традиционному учению: «Существование вечного ада означало бы самое сильное опровержение существования Бога, самый сильный аргумент безбожия». Он сообщает, что ежедневно молится о страдающих адскими муками, предполагая тем самым, что муки эти не вечны.
В той же главе развита эсхатологическая философия истории. История имеет смысл потому, что она кончится, но конец её не есть событие во времени: он совершается во времени экзистенциальном и всегда близок, мы прорываемся к нему в войнах, революциях, в творческом экстазе и перед лицом смерти. Пассивной апокалиптике позднего Соловьёва и Леонтьева Бердяев противопоставляет Фёдорова, у которого апокалиптические пророчества условны, а не фатальны, и делает решающий вывод: «Второе пришествие Христа в силе и славе зависит от творческого акта человека. Человек призван уготовить второе пришествие, должен активно идти ему навстречу». Зверь из бездны истолкован как существо коллективное, образ государства, ад как временный, а надежда обращена к окончательному откровению Святого Духа. Двенадцатая глава размышляет о пределах самопознания, об опасности самостилизации и мифа о себе. Автор называет себя продолжателем Ивана Карамазова, который не Бога не принимает, а мира Божьего, признаётся в пессимистическом анархизме, в брезгливости, в любви к музыке, к «Войне и миру» и к своему коту, и заявляет, что для него очень важно не желать никого посылать в ад. Добавления 1940–1946 и 1947 годов рассказывают об оккупации, о патриотическом подъёме при нападении Германии на СССР, о минутах, когда автор отвергал Бога, о светлой кончине Лидии, о кембриджском докторате и о разочаровании в послевоенной советской действительности. Здесь же автор оспаривает религиозное значение слов апостола о том, что нет власти не от Бога (Рим 13:1), видя в них источник низкопоклонства церкви. Последние строки книги неожиданно смиренны: в последний час, пишет Бердяев, он вспомнит о многочисленных грехах, но, быть может, ему будет дано вспомнить и то, что он принадлежал к алчущим и жаждущим правды.
Аудитория этого тома шире, чем может показаться. Прежде всего он необходим студентам богословия и философии, изучающим русскую религиозную мысль, поскольку «Самопознание» является ключом ко всему наследию Бердяева: автор сам объясняет здесь генезис своих главных идей, от философии свободы до учения об объективации, и показывает, как они выросли из личного опыта. Историки Церкви найдут в книге уникальное свидетельство очевидца о Религиозно-философских собраниях, кружке Новосёлова, Зосимовой пустыни, имяславских спорах, Соборе 1917 года, Живой церкви, высылке интеллигенции, парижской эмиграции и раннем экуменическом движении. Пастырям книга полезна иначе: она позволяет изнутри понять образованного человека, который тянется ко Христу, но отталкивается от учения о суде, аде, авторитете и Промысле, и потому учит отвечать не на карикатуру, а на подлинные возражения. Апологету пригодятся мысли о волевой и эмоциональной природе сомнения и рассказ о рабочем, просившем опровергнуть доводы против веры. Мирянам, ищущим интеллектуальных ответов, том можно рекомендовать с оговоркой: читать его стоит при наличии твёрдых библейских оснований, иначе обаяние бердяевской прозы может увлечь за пределы веры, а «Метафизику пола и любви» неподготовленному читателю лучше открывать вместе с комментарием наставника.
Сильные стороны книги несомненны. Бердяев одним из первых в русской мысли поставил вопрос о поле и любви как вопрос богословский, а не только моральный, и обличил стыдливое молчание о нём; его различение эроса и голой сексуальности, критика отношения к человеку как к средству, тезис о жестокости эроса без агапе, обличение ревности как тирании и учение о любви к врагу как к потенции образа Божия сохраняют значение и для евангельской этики. В «Самопознании» поражает редкая для религиозной автобиографии честность: автор признаётся в гневливости, барстве, пассивности своей жалости, в минутах богооставленности и даже богоотвержения, в собственных противоречиях, и такая честность может быть уроком для христиан, склонных скрывать свою внутреннюю борьбу. Его персонализм, утверждение, что священен не государство и не нация, а человек, и последовательное противостояние всем формам тоталитаризма, коммунистическому, нацистскому и клерикальному, звучат пророчески; раннее понимание большевизма как лжерелигии и мысль о коммунизме как суде над христианами, не исполнившими долга любви и правды, заслуживают внимания любого проповедника. Ценна и его позиция в споре с Розановым, где он защищает христианство от язычества, и трезвая самокритика по поводу космического прельщения Серебряного века. Наконец, «Самопознание» написано блестящей прозой, а портреты Розанова, Иванова, Мережковских, Флоренского, Штейнера, Белого и Маритена принадлежат к лучшим страницам русской мемуаристики.
Тем не менее евангельский читатель не может не высказать серьёзных возражений, и первое из них касается авторитета Писания, от которого зависят все остальные. Бердяев открыто отказывается признавать какой-либо авторитет в религиозной жизни, ставит над откровением внутренний опыт и формулу, что нет религии выше истины, называет почитание буквы Писания идолопоклонством, приветствует библейскую критику как освобождение и в итоге сам решает, что в Евангелии подлинно от Христа, а что приписано Ему. Притчи о девах и талантах он относит к внешнему, экзотерическому слою, слова о геенне объясняет человеческой мстительностью, наставление о властях считает лишь исторически обусловленным. Критерием канона становится моральное чувство самого автора, и это прямо противоречит свидетельству Писания о себе как о богодухновенном (2 Тим 3:16; 2 Пет 1:20–21). Когда Бердяев признаётся, что при пробуждении духа в него запала не Библия, а Шопенгауэр, он, сам того не желая, указывает на источник многих своих выводов. Его экзегеза в «Метафизике пола и любви» показательна: изречение о скопцах (Мф 19:12) вырвано из контекста, где Христос только что утвердил нерасторжимость брака ссылкой на творение (Мф 19:4–6), а слова о духовном родстве (Мф 12:50) превращены в осуждение семьи, хотя тот же Господь на кресте позаботился о Своей матери (Ин 19:26–27).
Второе возражение относится к учению о Боге и творении. Несотворённая свобода, укоренённая в меоне вне Бога, представляет собой уступку онтологическому дуализму, ограничивает всемогущество и подрывает учение о творении из ничего; ссылка на апофатическую тайну, в которой противоречия якобы снимаются, отводит критику, но не отвечает на неё. Утверждения, что Бог не управляет этим миром и не имеет власти, что учение о Промысле ведёт к атеизму, а чистый монотеизм есть последнее идолопоклонство, несовместимы с библейским образом Бога, Который творит всё по изволению воли Своей (Еф 1:11) и без воли Которого не упадёт и малая птица (Мф 10:29). Противопоставление Сына Отцу и Творцу граничит с маркионитским уклоном, в чём автор отчасти признаётся сам, а ранняя метафизика эманирующих монад, предсуществования душ и диалектики пола в природе Божества воспроизводит оригенистские и бёмеанские мотивы, отвергнутые Церковью ещё в шестом веке. Характерно и внутреннее противоречие книги: отрицая Промысел, Бердяев раз за разом благодарит Высшую Силу, хранившую его, и называет провиденциальными и свою высылку, и силу Красной армии.
Третье возражение касается сотериологии. Грех у Бердяева сведён к утрате свободы, понимание его как преступления, вызывающего гнев и наказание, объявлено неприемлемым, судебный аспект искупления отвергнут, а искупление стало лишь одним из актов мистерии наряду с творчеством. Между тем апостол прямо говорит, что Бог поставил Христа в жертву умилостивления, чтобы явить Свою правду и быть праведным и оправдывающим верующего (Рим 3:25–26), и именно эта весть даёт грешнику ту уверенность, которую Бердяев высмеивает у баптистов. Его неприятие рассудочной уверенности в спасении можно принять как предостережение против холодного самодовольства, но Писание учит не сомнению, а дерзновению, основанному на крови Иисуса (Евр 10:19–22), и написано для того, чтобы верующие знали, что имеют жизнь вечную (1 Ин 5:13). С этим связана тема ада и всеобщего спасения, которую книга, к её чести, не скрывает. Бердяев отвергает вечные муки, допускает многоплановое перевоплощение и надеется на окончательную победу Бога над всеми. Его сострадание трогает, но оно ставит человеческое чувство выше слова Христа, сказавшего, что пойдут сии в муку вечную, а праведники в жизнь вечную (Мф 25:46), и трижды повторившего о червях, которые не умирают (Мк 9:44–48). Тот же Бердяев, который не хочет никого посылать в ад, забывает, что Евангелие и не требует этого от человека: суд принадлежит Богу, а благовестие о спасении через веру и есть милосердный ответ на реальность гнева. Арминианский читатель найдёт созвучие в неприятии жёсткого предопределения, но должен заметить, что Бердяев отвергает его не ради ответственности человека перед благодатью, как Арминий, а ради свободы, предшествующей самому Богу.
Четвёртое возражение относится к учению о браке, и здесь оценка тома должна быть особенно ясной. «Метафизика пола и любви» отвергает родовое начало, видит в деторождении знак падшести и смерти, отрицает естественные нормы и оправдывает противоестественные формы любви, а «Самопознание» называет брак сомнительным таинством, утверждает, что легальная любовь есть любовь умершая, и требует обязанности развода при прекращении чувства. Всё это противоречит библейскому учению, согласно которому заповедь плодиться и размножаться дана благословляющим Творцом (Быт 1:28), соединение мужа и жены в одну плоть установлено от начала (Быт 2:24) и есть великая тайна, относящаяся ко Христу и Церкви (Еф 5:31–32), брак честен и ложе непорочно (Евр 13:4), дети суть наследие от Господа (Пс 126:3), а запрещение вступать в брак Писание прямо относит к учениям бесовским (1 Тим 4:1–3). Слова апостола о противоестественном (Рим 1:26–27; 1 Кор 6:9–11) исключают бердяевскую переоценку норм. Отметим справедливости ради, что поздний Бердяев сам отказывается от культа вечной женственности и признаёт, что в его отвращении к деторождению есть нечто дурное, однако основной антагонизм личного и родового, а значит и подозрительность к браку и семье, сохраняется у него до конца. Декларируемое равенство полов соседствует в обоих текстах с пренебрежительными суждениями о женщинах, несовместимыми с достоинством жены как сонаследницы благодатной жизни (1 Пет 3:7).
Пятое возражение касается эсхатологии, и для читателя, разделяющего премилленаристское и претрибуляционное ожидание, оно принципиально. У Бердяева конец мира не есть событие во времени, апокалиптические пророчества условны, зверь оказывается собирательным образом государства, а второе пришествие поставлено в зависимость от творческого акта человека. Писание же возвещает, что Сей Иисус придёт так же, как ангелы видели Его восходящим на небо (Деян 1:11), что Сам Господь при возвещении сойдёт с неба и мы будем восхищены навстречу Ему (1 Фес 4:16–17), что времена и сроки Отец положил в Своей власти (Деян 1:7), а за пришествием последует царство праведности на земле (Откр 20:4–6). Призыв ожидать и ускорять день Божий (2 Пет 3:12) действительно обращён к нравственной жизни верующих, и в этом активный пафос Бердяева мог бы найти союзника, но апостол говорит о святой жизни ожидающих, а не о творчестве, которое созидает Царство. Даже само слово хилиазм в книге наполнено не библейским, а мистико-революционным содержанием. Шестое возражение касается экклезиологии: принадлежность к мистической Церкви без видимых очертаний, постоянные обвинения в фарисействе и клерикализме, сравнение церковной дисциплины с московскими процессами, отказ видеть в Церкви хранительницу вверенного залога (1 Тим 3:15; 6:20). Наконец, в методе книги, богатой яркими формулами, недостаёт доказательств, о чём автор признаётся сам; повторы, резкие приговоры людям и национальные стереотипы снижают её вес, а издание без научного комментария оставляет читателя наедине с противоречиями между ранним и поздним Бердяевым.
Итог чтения двоякий, как двоякой была и сама фигура автора. Перед нами исповедь человека, который искренне любил Христа распятого, видел Его на вершине голой скалы, ненавидел всякое порабощение и не хотел ни для кого вечной гибели, но построил свою веру на собственном опыте свободы, а не на слове Божием, и потому пришёл к Богу без власти, к Писанию без авторитета, к спасению без суда и к пришествию, зависящему от человека. Евангельскому читателю книга полезна как зеркало, в котором видны и наши собственные искушения, и подлинные вопросы, на которые Церковь обязана отвечать не формулой, а живой верой. Читать её стоит медленно и с открытой Библией, с благодарностью за честность и прозрения и с ясным пониманием, что свобода, к которой Бердяев звал так страстно, по Писанию даруется не меоном, а Сыном: если Сын освободит вас, то истинно свободны будете (Ин 8:36).
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!