Книга Николая Александровича Бердяева «О назначении человека» с подзаголовком «Опыт парадоксальной этики» вышла в Париже в 1931 году в издательстве «Современные записки», то есть в самый плодотворный период парижской эмиграции философа, высланного из Советской России в 1922 году и обосновавшегося к тому времени в Кламаре под Парижем. За плечами у Европы была Первая мировая война, на востоке строилось коммунистическое государство, а в самой Церкви, по убеждению автора, господствовала мораль, выродившаяся в привычку и внешнюю норму. Из общих сведений о его творчестве известно, что тема творчества как религиозного призвания была поставлена им ещё в книге «Смысл творчества» (1916), а в автобиографическом «Самопознании» он называл «О назначении человека» одной из наиболее совершенных своих работ. Главный вызов книги таков: после Ницше, объявившего мораль злом и потребовавшего пойти по ту сторону добра и зла, возможна ли христианская этика, которая не будет ни законнической нормой, ни утилитарным расчётом на награду, ни социальной условностью, но станет выражением свободы и творческого призвания человека перед лицом живого Бога? Ответ Бердяева дерзок: нравственная жизнь должна быть понята из её происхождения в грехопадении, пройти через закон и искупление и завершиться в творчестве, а последнее слово этики должно прозвучать по ту сторону самого различения добра и зла, в Царстве Божьем.
Метод книги объявлен уже в подзаголовке. Перед нами не система и не трактат с аксиомами и выводами, а цепь антиномий, которые автор не стремится рационально разрешить; их, по его мысли, нужно не решить, а изжить. Откровение для философа-христианина, утверждает он, есть не внешний авторитет, а внутренний факт духовного опыта, и потому мышление может быть христианским, не будучи подчинённым ни православной, ни католической, ни протестантской теологии. Отсюда характерный стиль: афористичный, риторический, полный повторов и обещаний вернуться к теме позже, насыщенный ссылками на Бёме и Экхарта, Достоевского и Ницше, Кьеркегора и Фрейда гораздо больше, чем на Писание и отцов. Уже во вступительных рассуждениях автор определяет жанр своей книги как профетической, личной этики и прямо противопоставляет её этике нормативной: «Я хотел бы написать не тираническую этику, какой она обыкновенно бывает, т. е. не нормативную этику. Нормативная этика всегда тиранична». Весь дальнейший путь мысли есть попытка вывести этику из-под власти закона, не впав в беззаконие.
Первая часть книги, посвящённая началам, открывается главой о проблеме этического познания, где Бердяев начинает не с гносеологического оправдания знания, а с обвинения самой гносеологии. Теория познания, по его мнению, раскалывает живое единство познающего и бытия и ставит между ними абстрактного субъекта; человек, утративший доступ к бытию, принялся познавать само познание. Философия, в отличие от науки, познаёт бытие из человека и через человека, поэтому основной философской дисциплиной должна стать философская антропология. Применительно к этике это означает отказ от объективации: ценность нельзя познать без оценки, то есть без творческого акта, и в этике мы не столько созерцаем готовый мир ценностей, сколько творим его. Подробная полемика с Гартманом показывает, что ценности, лишённые онтологического основания в Боге, повисают в безвоздушном пространстве и обрекают добро на бессилие, а социологическая этика Дюркгейма отвергается как подмена Бога обществом. Основной вопрос этики формулируется как вопрос о происхождении самого различения добра и зла, её основной категорией объявляется трагическое, а её сердцевиной становится отношение между свободой Бога и свободой человека.
Именно здесь, во второй главе о происхождении добра и зла, раскрывается богословское ядро всей книги, и без его понимания остальное прочесть невозможно. Этике, по Бердяеву, предшествует теодицея, а катафатическое богословие, утверждающее, что Бог сотворил свободу и заранее знал всё, вплоть до вечной гибели многих, в сущности возлагает ответственность за зло на Творца и превращает историю мира в разыгранную по сценарию комедию. Выход Бердяев ищет у Экхарта и особенно у Якова Бёме: из Божественного Ничто, безосновной бездны, которую Бёме называл Ungrund, рождается Троица и Бог-Творец, но из той же бездны исходит и несотворённая, меоническая свобода, не зависящая от Бога. Формула автора предельно отчётлива: «Бог-Творец всесилен над бытием, над сотворенным миром, но Он не властен над небытием, над несотворенной свободой, и она непроницаема для Него». Человек оказывается одновременно дитя Божье и дитя этой первичной свободы, и именно из неё, а не из Божьего замысла, проистекает зло. В ответ на эту бездну Бог совершает второй акт после творения, акт искупления, нисходя в глубину свободы не в силе, а в жертве. Отсюда смелые и для многих читателей шокирующие утверждения: христианство названо религией не монотеистической, а тринитарной; Богу приписываются тоска и трагизм, а отрицать трагизм Божественной жизни можно, по мысли автора, лишь отступив от Христа; воплощение Сына совершилось бы и без грехопадения, а Голгофа предстаёт трагедией из трагедий.
Параграф о грехопадении развивает эту метафизику в сторону антропологии. Рай мыслится как состояние до различения добра и зла, как царство бессознательного, в котором Бог открывался лишь как питающая сила, а Троица и Христос не могли быть явлены. Мир идёт от первоначального неразличения через мучительный опыт различения к новому неразличению, обогащённому всем пройденным путём. Грехопадение сделало нас моралистами, и само этическое есть порождение падения; познание добра и зла одновременно и падение, и восхождение. Бердяев признаёт учение о первородном грехе возвышающим человека, ибо миф о грехопадении есть миф о величии человека, способного отпасть, но отвергает родовую теорию наследственной передачи греха. Отвергая теодицею, делающую зло необходимым средством добра, он заявляет, что свобода зла сама есть добро, а Бог есть сверхдобро, терпящее зло во имя свободы.
Третья глава первой части обращена к человеку. Бердяев сопоставляет католическую антропологию с её учением о природе и сверхъестественных дарах, протестантскую с её убеждением в полном извращении природы и православную, для которой образ Божий повреждён, но не уничтожен, и отдаёт предпочтение последней. Человек есть прежде всего существо творческое, соединяющее в себе образ Божий и несотворённую свободу, и иного пути к Богу, чем через человека, по убеждению автора, нет. Здесь же вводится знаменитое бердяевское различение индивидуума как категории биологической и личности как категории духовной, Божьей идеи о человеке; персонализм обосновывается Троицей, а этика провозглашается персоналистической, но не индивидуалистической: враг личности есть общество, а не общность и соборность. Неожиданно, почти мимоходом, автор признаёт необходимым допустить предсуществование душ. Параграф о поле строится на мифе об андрогине, заимствованном у Платона и Бёме: первородный грех связывается с половым разрывом, а задачей становится сублимация пола. В диалоге с психоанализом Бердяев ценит Адлера и Юнга, но называет психоанализ психологией без души, не знающей тайны отпущения грехов. Заключительный параграф о свободе воли отвергает школьное учение о свободе безразличного выбора и утверждает, что подлинно свободен тот, кому уже не нужно выбирать, а настоящее освобождение приходит от благодати. Здесь же звучит программная формула всей книги о триаде этики закона, этики искупления и этики творчества и о том, что искупление завершается лишь в творчестве.
Вторая часть, названная этикой по сю сторону добра и зла, начинается с этики закона. Бердяев опирается на апостола Павла, приводя места о том, что делами закона не оправдается никакая плоть, что человек оправдывается верой и что верующие находятся не под законом, а под благодатью, но решительно отмежёвывается от аномизма, напоминая, что Христос пришёл не нарушить закон, а исполнить. Экскурс в первобытное нравственное сознание показательно сопровождается признанием доли истины за оккультной Акаши-хроникой и преданием об Атлантиде. Первичной нравственной эмоцией объявляется месть, наказывающий оказывается мстителем, а сама идея ада трактуется как метафизическое завершение сублимированной мести. Закон есть этика социальной обыденности, того безличного das Man, о котором писал Хайдеггер, и всё же он охраняет личность: право есть правда, преломлённая в обыденности, а общество, построенное исключительно на благодати, будь то теократия или коммунизм, неизбежно становится деспотичным; не красть и не убивать я обязан и тогда, когда во мне нет любви. Кульминация главы есть анализ фарисейства, которое Бердяев называет вершиной религиозной жизни ветхозаветного народа: трагедия закона в том, что он исполним и всё же не спасает, и потому фарисейство есть отрицание искупления и Искупителя. Самая точная и, вероятно, самая близкая евангельскому читателю формула главы звучит так: «Согласно этике закона, человек делается хорош, потому что он исполняет добрые дела закона. В действительности же человек делает добрые дела, потому что он хорош». Автор тут же замечает, что это прекрасно понимал Лютер, и подчёркивает, что все обличения фарисейства относятся прежде всего к христианам, полагающим своё оправдание в обрядах, поклонах и свечах.
Этика искупления, которой посвящена вторая глава, открывается утверждением, что жажда искупления жила уже в язычестве, в мистериях и древних жертвенных культах, но исполнилась только во Христе. Принципиально важно, как автор понимает само искупление: «Искупление вовсе не есть примирение Бога с человеком, как то извращенно представляет ограниченное человеческое сознание (судебная теория искупления)». Искупление есть прежде всего примирение человека с Богом, победа над атеизмом, рождённым страданием, и Искупитель есть прежде всего Освободитель. Евангельская мораль понимается не как новая норма, а как мораль силы и благодати; слова о субботе, созданной для человека, названы величайшей нравственной революцией в истории, поскольку христианство поставило человека выше отвлечённой идеи добра. Любить можно только живое существо, ближнего, а не дальнего, и добрые дела, совершаемые ради спасения собственной души, по мысли автора, вовсе не добры. Отсюда резкое обличение того, что Бердяев называет небесным эгоизмом, исключительной заботой о личном спасении при равнодушии к гибели других, и отсюда же прямой выпад, который наш клуб не может не заметить: в одном ряду с Лютером и Кальвином ложным объявлено само искание гарантий спасения у баптистов. Параграф о страдании противопоставляет христианское мужественное принятие креста стоическому равнодушию и буддийскому спасению без Спасителя, но обнажает противоречие: если страдание нужно для искупления, то любовь всё же требует облегчать чужое страдание, и жестокость утешителей Иова или инквизиторов, умножавших страдание ради чужого спасения, оказывается ниже обыкновенного гуманизма. Глава завершается напоминанием, что Евангелие есть весть о Царстве Божьем, а не кодекс, и что христианского государства, христианской семьи и христианского быта в строгом смысле никогда не было и быть не может.
Третья глава второй части посвящена этике творчества и составляет сердце бердяевского замысла. Притчи о семени и талантах, учение Павла о дарах Духа прочитываются как свидетельство о творческом призвании человека, хотя автор признаёт, что это сказано прикровенно и нужно уметь читать. Творчество есть созидание из ничто, понимаемого как свобода, и в этом отличается от эманации, рождения и эволюции; в нём соединяются три элемента: свобода, дар Божий и материал сотворённого мира. Бердяев честно ставит вопрос о конфликте творчества и личного совершенства на примере Пушкина, допуская, что, предайся поэт аскезе и самоспасению, он, вероятно, перестал бы быть великим поэтом; при этом подлинное творчество всегда совершается в Духе Святом, и творческое напряжение становится нравственным императивом. Нравственная задача каждого человека неповторимо индивидуальна, человек призван быть изобретателем и творцом добра, а не исполнителем предписаний; то, что совершается из страха временной или вечной муки, не имеет нравственной цены. Добро, переставшее быть творчеством, становится смертельно скучным, страсти побеждаются не отрицательной аскезой, а сублимацией, мораль закона старческая, а мораль творчества есть мораль вечной юности. Глава о воображении, развивая высказанную ещё в первой части мысль о том, что Бог сотворил мир через воображение, утверждает, что этика должна быть энергетической, а не телеологической, ибо конечная цель бытия есть не отвлечённое добро, а красота преображённой твари.
Обширная четвёртая глава о конкретных вопросах этики переводит эти принципы на язык жизни. Её исходная мысль о трагизме нравственной жизни состоит в том, что подлинный конфликт есть столкновение не добра со злом, а добра с добром, любви к Богу и любви к человеку, долга перед отечеством и долга перед близкими, и что этика свободы сурова и требует героизма. Раздел о лжи и правде, на наш взгляд, один из самых сильных в книге: этика недооценила колоссальную роль лжи, утверждаемой во имя добра, лжи семейной, партийной, национальной и конфессиональной, когда каждая церковь пишет свою историю разделений так, как ей выгодно. Правдолюбие названо первой из добродетелей. Раздел о совести даёт одно из самых глубоких определений книги: «Совесть есть воспоминание о Боге и о Божьей жизни в нашей грешной жизни». Совесть есть орган восприятия откровения, сердце в онтологическом смысле, и авторитет духовен лишь тогда, когда свободно признан совестью; соборность есть внутреннее качество личной совести, стоящей перед Богом, а не внешний диктат. Здесь же дан проницательный портрет фанатика, бескорыстного, аскетичного и идейного, но утратившего способность созерцать живого Бога за своей идеей о Боге, и сформулировано правило душевной гигиены: подозрительное видение зла в другом всегда есть недостаточное видение зла в себе. Раздел о страхе, ужасе и тоске, опирающийся на Кьеркегора и Хайдеггера, различает низменный страх падшей твари и мистический ужас перед тайной бытия, утверждая, что только Евангелие освобождает от страха; отсюда спорный тезис о неточности самого выражения страх Божий. Пошлость описана как полное довольство плоскостью, состояние даже ниже страха.
Следующие разделы последовательно проходят через основные сферы общественной жизни. Любовь есть утверждение личности в вечности, всегда обращённое к конкретному лицу; безличное отношение ко всем требует иного слова, милосердия. Автор жёстко критикует аскетические наставления ожесточать сердце к твари и требует космической этики, включающей любовь к животным и растениям. Государство двойственно: оно организует хаос и носит меч не напрасно, но само заражено грехом, и величайшим соблазном церковной истории была начатая при Константине сакрализация государства. Война есть великое зло, которое может быть лишь относительно меньшим злом, и личная совесть принимает её только трагически, как вину; в 1931 году автор пророчески предсказывает войну химических лабораторий и расщепление атома. Смертная казнь названа чистым убийством, более отвратительным, чем месть, поскольку она холодна и рационализирована, и, по мысли автора, религиозно упразднена казнью Христа. В социальном вопросе Бердяев одинаково осуждает капитализм и социализм за экономизм, утверждает священство труда, напоминая, что Иисус по человечеству был плотником, и формулирует учение о собственности как управлении: абсолютное право собственности принадлежит только Богу, а человек есть ответственный управитель. Если христиане не осуществят социальной правды, её возьмётся осуществлять сам грех.
Раздел о поле, браке и любви, быть может, самый уязвимый в книге. Автор считает этику пола наиболее лицемерной областью социальной обыденности, весьма уничижительно отзывается о том, что писали о браке Мефодий Олимпийский и Августин, называет проблематичным само понимание брака как таинства и видит в отказе от развода одну из самых больших жестокостей законничества; слова Христа о нерасторжимости брака он истолковывает как откровение абсолютности Царства, подобное призыву к бедности, а не как социальное правило. Моногамия, по его мнению, не свойственна природе и возможна лишь по благодати. Раздел об идеалах человека противопоставляет мудрецу, святому и рыцарю прошлого гражданина, буржуа и товарища нового времени и выдвигает идеал человека-творца. Заключительный раздел о символизме и реализме в этике противопоставляет символическую мораль знаков и ритуалов, происходящую от сакраментализма, реалистической морали, происходящей от профетизма: важно не совершать условные добрые дела, а быть добрым, и реально осуществлённое добро есть красота.
Третья часть книги, озаглавленная этикой эсхатологической, начинается главой о смерти и бессмертии. Бердяев упрекает философскую этику в том, что она проходила мимо смерти, тогда как смерть есть глубочайший факт жизни, придающий ей смысл; в дурной бесконечности смысла не было бы. Смерть есть предельное зло и вместе с тем путь к его преодолению: Христос смертью смерть попрал. Естественное бессмертие души отвергается как понятие устаревшей метафизики; бессмертие завоёвывается личностью, а христианство учит не о бессмертии души, а о воскресении всей твари. Автор утверждает, что идея личного бессмертия была чужда древнему Израилю и пробуждается лишь в книге Иова. Ключевой для нашего клуба тезис этой главы касается Апокалипсиса: эсхатологическая этика должна быть не пассивной, а активной, второе пришествие Христа предполагает напряжённую творческую активность человека, и, по прямому утверждению автора, самый конец зависит от творческой активности человека. Если свобода не осуществит Царства Христова, необходимость осуществит царство антихриста.
Глава об аде, центральная для оценки всей книги, построена как внутренний диалог души. Отрицание ада делает жизнь легкомысленной, утверждение объективного ада превращает её в пытку и делает любовь к Богу корыстной; Бердяев сочувственно вспоминает мистиков, готовых принять ад из любви к Богу, и слова апостола Павла о желании быть отлучённым от Христа за братьев. Обоснование ада справедливостью и воздаянием, как у Фомы Аквинского и Данте, он считает наиболее возмутительным; ад, по его мысли, связан не со справедливостью, а со свободой, и человек имеет нравственное право на ад, право предпочесть его раю. Однако ад существует только как субъективное состояние замкнутости в себе, как дурная бесконечность во времени, а не как вечность; вечный ад есть, по выражению автора, порочное и противоречивое словосочетание, а сам ад есть эон или эон эонов, но не вечность. Бог, сознательно допускающий вечные муки, походил бы скорее на дьявола. Ориген оценён выше Августина и Кальвина, хотя и неизбежный, детерминированный апокатастасис также объявлен рационализацией тайны. Опорными евангельскими словами становятся слова о том, что Сын Человеческий пришёл не губить души, а спасать, и что Он пришёл не судить мир, но спасти. Итог выражен так: «Вера же в вечный ад есть в конце концов неверие в силу Христа, вера в силу дьявола». Победа над тёмной свободой невозможна для Бога, поскольку эта свобода не Им создана, но возможна для Богочеловека, нисходящего в ад, и последнее требование этики состоит в том, чтобы выводить из ада всех. Нравственное сознание, заключает автор, началось с Божьего вопроса Каину о брате его Авеле, а кончится вопросом Авелю о брате его Каине.
Заключительная глава о рае и о том, что лежит по ту сторону добра и зла, возвращает читателя к началу книги. Человек живёт между воспоминанием о рае и мечтой о нём, но возврата к изначальному раю бессознательной невинности нет и не должно быть; рай конца есть Царство Христово, богочеловечество, рай, познавший свободу. Рай рядом с вечным адом немыслим, и говорить о нём можно лишь апофатически, как о красоте и обожении. Хилиазм понимается как переливание вечности во время, и автор отвергает одинаково полное отрицание хилиазма и чувственный образ земного царства, требуя, чтобы этика творчества стала в известном смысле хилиастической, а Новый Иерусалим уготовлялся и человеком. Спасение мыслится космически, вплоть до каждой былинки, и если всеобщее преображение не будет достигнуто в нашем эоне, допускаются новые мировые эоны. Книга завершается итоговым императивом: поступать так, будто слышишь Божий зов к соучастию в Божьем деле, бороться со злом в себе и вокруг себя, но не для того, чтобы оттеснять злых в ад, а для того, чтобы реально победить зло и способствовать творческому преображению самих злых.
Кому адресован этот труд и кому он принесёт наибольшую пользу? Прежде всего он необходим студентам богословия и философии, изучающим русскую религиозную мысль XX века, поскольку без него невозможно понять ни бердяевский персонализм, ни ту традицию философии свободы, которая через французских персоналистов и экзистенциалистов вошла в европейскую культуру. Пастырям и проповедникам книга будет полезна иначе: не как источник доктрины, а как зеркало, в котором удивительно точно отражены духовные болезни благочестивой среды, законничество, фарисейская уверенность в собственной праведности, фанатизм, подозрительность к ближнему, ложь во имя добра, скука привычного христианства. Христианским педагогам будут близки страницы о творчестве и дарах. Вместе с тем мирянину, не имеющему богословской подготовки и только утверждающемуся в вере, мы советовали бы читать её с наставником: блестящая риторика автора легко увлекает, а его спорные метафизические и эсхатологические положения подаются с той же уверенностью, что и бесспорные нравственные наблюдения.
Сильные стороны книги значительны, и евангельский читатель найдёт в ней немало созвучного. Её персонализм, укоренённый в учении о Троице и в Боговоплощении, утверждает ценность каждой человеческой личности как Божьей идеи и потому становится сильнейшим противоядием от всякого тоталитаризма, коллективизма и идолопоклонства перед государством, нацией или классом. Глубокий, через Павла укоренённый анализ законничества и фарисейства, обращённый к самим христианам, во многом совпадает с реформационной интуицией: тезис о том, что человек делает добрые дела, потому что он уже обновлён, а не становится добрым через дела, по существу, повторяет мысль о вере, действующей любовью. Учение о собственности как управлении, где абсолютным собственником является только Бог, близко библейскому слову о том, что Господня земля и что наполняет её. Реабилитация творчества и даров как христианского призвания, отказ от этики страха и утилитарного расчёта, мысль о том, что ад есть прежде всего совершенное отделение от Бога и что страшнее всего то, что человек сам сделает с собой, исторически предвосхищают многое из того, что позже сказал К. С. Льюис. Наконец, нельзя не отдать должного пророческой проницательности автора в отношении техники, атомной энергии и массовой войны.
Однако именно потому, что книга так притягательна, её слабости требуют ясного и честного разговора. Первое и, вероятно, корневое расхождение касается авторитета Писания. Бердяев не отвергает Библию, но читает её как экзотерический символ, нуждающийся в эзотерическом истолковании, а последней инстанцией истины для него служат духовный опыт, совесть и мистическая традиция Бёме. Библейские тексты иллюстрируют заранее выработанный тезис, но почти не разбираются экзегетически, а неудобные места объявляются образным языком. Для церкви, исповедующей, что всё Писание богодухновенно и полезно для научения и обличения (2 Тим 3:16), такой метод неприемлем: не опыт судит Писание, а Писание испытывает опыт. С этим связан второй, онтологический узел. Учение о несотворённой меонической свободе, исходящей из безосновной бездны, над которой Бог не властен, вводит рядом с Богом второе, независимое от Него начало и тем самым подрывает библейское учение о творении из ничего, согласно которому всё произошло через Слово и без Него ничего не начало быть (Ин 1:3), а всё создано Им и для Него и Им стоит (Кол 1:16–17). Автор сам признаёт, что говорит на языке мифа, а не понятия, но миф этот заимствован из немецкой теософской мистики, а не из откровения. Безличное Божество, из которого рождается Троица, ставит нечто над Отцом, Сыном и Духом и вступает в напряжение с никейским исповеданием, а утверждение, что христианство не есть монотеистическая религия, трудно примирить со словами Христа, повторяющего исповедание Израиля о Господе едином (Мк 12:29). Схема, в которой рай оказывается царством бессознательного, а падение необходимым путём к сознанию и обожению, превращает грехопадение в ступень развития и ослабляет библейскую оценку греха как бунта, через который в мир вошла смерть (Рим 5:12). Немалое беспокойство вызывают и допущение предсуществования душ, осуждённое ещё в VI веке, и сочувственные упоминания оккультных источников.
Не менее серьёзно расхождение в учении об искуплении. Бердяев прав, предостерегая от грубо юридического образа Бога, которого нужно умилостивить, словно разгневанного феодала, и прав, напоминая, что Бог Сам во Христе примирил мир с Собою. Но, отвергая так называемую судебную теорию целиком, он не вступает в разговор с теми текстами, на которых зиждется учение о заместительном искуплении: Бог предложил Христа в жертву умилостивления в Его крови, чтобы быть праведным и оправдывающим верующего (Рим 3:25–26); не знавшего греха Он сделал для нас жертвой за грех (2 Кор 5:21); Христос искупил нас от клятвы закона, сделавшись за нас клятвою (Гал 3:13); Он изъязвлён был за грехи наши, и наказание мира нашего было на Нём (Ис 53:5). Именно удовлетворение правды Божьей на кресте делает возможным оправдание нечестивого верой (Рим 4:5). У Бердяева искупление становится освобождением и победой над атеизмом страдания, но остаётся без ответа вопрос о вине и о правде Божьей; не случайно у него искупление завершается в творчестве, тогда как у Павла оно совершено однажды и навсегда (Евр 10:14). Отсюда и его несправедливый упрёк баптистам: искание уверенности в спасении он смешивает с фарисейской самоуверенностью, тогда как евангельская уверенность покоится не на собственной праведности, а на обетовании Божьем и свидетельстве Духа (Рим 8:16; 1 Ин 5:13), и именно она освобождает человека от того небесного эгоизма и страха, против которых так страстно выступает автор. Арминианский читатель найдёт в Бердяеве союзника против безусловного предопределения, но собственного учения о содействии благодати и свободы автор так и не формулирует.
Глава об этике закона, при всех её достоинствах, также нуждается в поправке со стороны самого апостола Павла, на которого автор опирается. У Павла закон не есть порождение социальной обыденности или сублимированной мести: закон свят, и заповедь свята, и праведна, и добра (Рим 7:12); вера не уничтожает закон, но утверждает его (Рим 3:31); закон был детоводителем ко Христу (Гал 3:24) и выражает святую волю Самого Бога. Его бессилие проистекает не из его социальной природы, а из немощи плоти (Рим 8:3), и благодать не упраздняет нравственное содержание закона, но вписывает его в сердце (Иер 31:33; Евр 8:10). Бердяевская генеалогия закона из табу и мести отрывает норму от характера Бога. Точно так же упрёк Христа фарисеям касается не только того, что они исполняли закон и не нуждались в Искупителе, но прежде всего лицемерия и пренебрежения важнейшим в законе, судом, милостью и верой (Мф 23:23); отсюда сомнительна и характеристика фарисейства как вершины религиозной жизни Израиля. Пренебрежение нормой сказывается и в конкретных разделах: в рассуждениях о разводе автор обходит прямые слова Христа (Мф 19:3–9), уравнивая их с советом о бедности; суждения о неестественности моногамии опираются на ныне оставленные теории Бахофена о первобытном матриархате; многие оценки Августина, аскетических отцов, Фомы и Канта несправедливо карикатурны, а гендерные обобщения о мужском и женском начале устарели и бездоказательны.
Наиболее тяжёлым для евангельского читателя остаётся учение об аде. Бердяев честно ставит вопрос и во многом верно указывает на опасность богословия, создающего ад для других с чувством собственной безопасности; с его мыслью о том, что ад есть прежде всего самоотделение человека от Бога, согласится и классическая традиция. Но его вывод, отвергающий вечность наказания и выражающий надежду на освобождение всех, опирается не на экзегезу, а на моральную интуицию. Решающий аргумент о том, что ад есть лишь эон, а не вечность, разбивается о слова Господа, в которых одно и то же определение относится и к наказанию, и к жизни: и пойдут сии в муку вечную, а праведники в жизнь вечную (Мф 25:46); если вечность мук лишь временна, то такова же и вечная жизнь. Иисус говорит об огне неугасимом и черве, который не умирает (Мк 9:43–48), о пропасти, которую нельзя перейти (Лк 16:26); апостол пишет о вечной погибели от лица Господа (2 Фес 1:9), а Откровение о дыме мучения, восходящем во веки веков (Откр 14:11; 20:10). Опорный для автора стих о том, что Сын Человеческий пришёл не губить души, а спасать (Лк 9:56), отсутствует в древнейших рукописях, а слова о том, что Христос пришёл не судить мир, но спасти (Ин 12:47), в том же контексте сопровождаются предупреждением, что отвергающего Его судит слово, которое Он говорил, в последний день (Ин 12:48). Довод о том, что вера в вечный ад есть неверие в силу Христа, смешивает силу Божью с принуждением: именно бердяевский тезис о свободе, имеющей право предпочесть ад раю, логически ведёт к возможности окончательного отвержения. Нельзя пройти и мимо отказа от страха Божьего: начало мудрости есть страх Господень (Притч 1:7), бояться следует Того, Кто может и душу и тело погубить в геенне (Мф 10:28), и Бог наш есть огнь поядающий (Евр 12:29); евангельская любовь изгоняет рабский страх наказания (1 Ин 4:18), но не благоговейный трепет перед святостью Божьей.
Наконец, с позиции премилленаристской эсхатологии принципиально спорна бердяевская эсхатология творчества. Её здоровая сторона очевидна: автор справедливо обличает пассивное ожидание конца, и этому соответствует повеление Господа заниматься порученным делом, пока Он придёт (Лк 19:13). Но утверждение, что сам конец зависит от творческой активности человека и что Новый Иерусалим уготовляется человеком, переворачивает библейский порядок: времена и сроки Отец положил в Своей власти (Деян 1:7), о дне том и часе не знает никто (Мф 24:36), а святой город нисходит с неба от Бога (Откр 21:2), а не воздвигается историческим процессом. Второе пришествие в Писании есть не венец человеческого творчества, а личное, видимое и внезапное вмешательство воскресшего Господа, Который придёт так же, как ученики видели Его восходящим (Деян 1:11), восхитит Свою Церковь (1 Фес 4:16–17) и Сам установит Своё Царство (Откр 19–20). Бердяев сочувственно говорит о религиозном зерне хилиазма, но растворяет его в символическом прочтении Апокалипсиса и допускает, что символизмом может быть даже ожидание антихриста; для нас же блаженное упование, явление славы великого Бога и Спасителя нашего Иисуса Христа (Тит 2:13), есть не символ творческого задания, а твёрдое обетование, которое и даёт силу трудиться без утопических иллюзий. Итак, «О назначении человека» есть книга великая и опасная одновременно: она обжигает совесть, обличает законничество и мертвенность привычного христианства, защищает личность и свободу с силой, редкой в XX веке, но строит это здание на метафизическом фундаменте, заимствованном у Бёме, и на эсхатологии, расходящейся с ясным словом Писания. Читать её стоит внимательно, с открытой Библией, принимая обличение там, где оно справедливо, и отвергая те положения, где голос мистика заглушает голос апостолов.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!