Книга Николая Александровича Бердяева «О рабстве и свободе человека» с подзаголовком «Опыт персоналистической метафизики» вышла в Париже в издательстве YMCA-Press в 1939 году, а предисловие к ней подписано Парижем и Кламаром, пригородом, где философ прожил последние десятилетия эмиграции. Время написания определяет весь её тон. Позади у автора революция, высылка из Советской России в 1922 году и почти два десятилетия жизни в Европе, которую он не принял так же, как не принял большевизм. Вокруг него сталинский террор, торжество национал-социализма в Германии, фашизм в Италии, кризис либеральной демократии и ощутимое приближение новой мировой войны. В этой обстановке Бердяев пытается дать метафизическое основание сопротивлению всякому порабощению человека, откуда бы оно ни исходило, от государства и нации, от класса и коллектива, от культуры и истории, а в конечном счёте от искажённой идеи Бога. Главный вызов, на который он отвечает, можно сформулировать так: почему человек, призванный к свободе, с такой лёгкостью и даже с наслаждением отдаёт себя в рабство, и что в устройстве человеческого сознания делает это рабство возможным. Ответ Бердяева состоит в понятии объективации, то есть выноса вовне, отчуждения и превращения в самостоятельную силу того, что изначально есть продукт самого человека. Всякое рабство, по его убеждению, есть рабство у собственных объективаций, и потому освобождение есть прежде всего изменение структуры сознания.
Метод книги так же своеобразен, как и её тема. Бердяев не строит силлогизмов и не излагает систему по правилам школьной философии. Он открывает книгу не предисловием, а интеллектуальной автобиографией, в которой объясняет мнимые противоречия своей мысли тем, что единство мыслящей личности экзистенциально, а не логично. Там же он формулирует исходную интуицию всей своей жизни как противление данности мира и неприятие всякой объектности, а затем перечисляет приоритеты, которые будут организовывать книгу: свобода выше бытия, дух выше природы, субъект выше объекта, личность выше общего, творчество выше эволюции, дуализм выше монизма, любовь выше закона. Среди своих учителей он называет Канта, Толстого, Ницше и Достоевского, признаётся, что встреча с Яковом Бёме дала ему духовную прививку, и заявляет программный тезис о том, что апофатическому богословию должна соответствовать апофатическая социология. Это означает, что никакой земной социальный порядок нельзя религиозно освящать и описывать как богоустановленный. Отсюда и сам жанр книги: это не политическая программа, а философский призыв к духовной реформе, построенный как каталог прельщений, каждое из которых разоблачается одним и тем же движением мысли.
Первая глава, посвящённая личности, концептуально важнее всех остальных и по объёму самая большая. Человек как личность для Бердяева есть загадка и прорыв в этом мире, он не дитя мира, а существо иного происхождения. По природе человек есть лишь индивидуум, часть рода и общества, а личностью он становится по духу. Личность не субстанция, а творческий акт, задание, ценностная категория, неизменное в изменении. Отсюда центральное утверждение всей книги, которое автор сам называет парадоксом: «Но личность не есть часть универсума, универсум есть часть личности, её качества. Таков парадокс персонализма». Личность есть микрокосм, и никакое целое, будь то нация, государство, класс или даже Церковь как социальный институт, не обладает тем, что Бердяев называет органом восприятия страдания и радости. У коллектива нет экзистенциального центра, он не страдает и не любит, поэтому идея коллективной личности объявляется метафизическим обоснованием рабства. При этом он настаивает, что учение о личности возможно только на христианской почве, хотя историческое христианство двойственно, оно и унижало, и возвышало человека. Из субъективности человек выходит двумя путями: путём объективации, то есть отчуждения, и путём трансцендирования, то есть встречи с Богом и с другим человеком в отношении я и ты.
В той же главе развивается целостная антропология, в которой много ценного для христианского читателя. Тело входит в образ личности, а основной дуализм проходит не между душой и телом, как у Декарта, а между духом и природой. Поэтому проблема хлеба становится проблемой духовной, а бессмертие мыслится не как естественное свойство бесплотной души, а как воскресение целостного человека через Христа. Эгоцентризм он называет первородным грехом, гуманизм упрекает не в том, что тот слишком возвеличил человека, а в том, что сделал это недостаточно, а самого человека описывает как существо богочеловеческое. Свобода есть не право, а долг и ответ на Божий призыв. Здесь же звучат решительное неприятие смертной казни, поскольку никто не есть воплощение зла, и отказ от понятия общего блага, которым оправдывались тирании. Вторая часть главы перерабатывает гегелевскую диалектику господина и раба в учение о структуре сознания. Господин и раб соотносительны и не могут существовать друг без друга, а свободный существует сам по себе. Цель не в том, чтобы раб стал господином, а в том, чтобы он стал свободным. Христос в этой перспективе есть самый свободный из сынов человеческих: Он говорил как власть имеющий, но не имел воли к власти. Подлинная сила определяется как преображение и воскрешение другого, тогда как насилие есть бессилие. Об обществе свободных можно говорить лишь отрицательно: это ни монархия, ни теократия, ни демократия и даже не анархизм.
Вторая глава открывает собственно перечень рабств, и начинается он с самого абстрактного, с рабства у бытия. Бердяев отвергает онтологизм всей европейской традиции от Парменида и Платона до Франка и Лосского. Бытие для него есть понятие, продукт отвлечённой мысли, застывший акт, тогда как реально лишь единичное и конкретное. Он иллюстрирует это почти бытовым примером своего любимого кота, который существует, в то время как бытие не существует. Мистики, по его словам, верно учили, что Бог есть, но не есть бытие, и даже в словах Я есмь Сущий из Книги Исхода ударение падает на я, а не на сущее. Отсюда выбор между приматом бытия и приматом свободы, и Бердяев делает его в пользу свободы, которая укоренена в ничто, в бездонности, в небытии. Здесь отчётливо слышен мотив Бёме. Христианство, заключает автор, есть персонализм, а не онтологизм, Бог творит не миропорядок, а существа и личности, а Истина есть Личность и потому не догматична.
Глава о Боге и свободе, в заглавии которой слово бог в этом издании написано со строчной буквы, чтобы подчеркнуть, что речь идёт об объективированной идее Бога, а не о живом Боге, представляет для богословского клуба наибольший интерес и одновременно наибольшую трудность. Бердяев требует различать Бога и человеческую идею о Боге. Объективированный Бог несёт на себе печать антропоморфизма и, что для автора важнее, социоморфизма: на отношения человека к Богу перенесены отношения господина и раба, взятые из социальной жизни. В этом отношении Фейербах был прав, хотя вопрос о Боге этим не решается. Вывод сформулирован с предельной остротой: «Не Бог поработил человека, Бог есть освободитель, поработила теология, теологическое прельщение». Бог, по Бердяеву, не господин и не господствует, Ему не присуща никакая власть, Он не причина мира и не совершает суда, подобного суду в человеческом обществе. Главное Его свойство не всемогущество и всеведение, а человечность, свобода, любовь и жертвенность. Христианство не есть откровение Бога как абсолютного монарха, этому препятствует откровение распятого и страдающего Сына, и Искупитель есть Освободитель, а не сведение счетов с Богом за совершённые преступления. Далее следует теодицея, построенная на Достоевском: Бог находится в ребёнке, проливающем слезинку, а не в миропорядке, который эту слезинку оправдывает. Учение о Промысле, по которому Бог действует и в чуме, и в инквизиции, и в войнах, Бердяев считает оскорбительным и для Бога, и для человека, отвергает именование Бога Вседержителем и Мироправителем, а высокий, страдальческий атеизм признаёт очищающим моментом богопознания. Глава завершается признанием, что религиозное рабство, рабство у рабской идеи Бога и рабской идеи Церкви, было самой тяжёлой формой рабства человека.
Рабство у природы рассматривается в следующем разделе, причём природа здесь означает не творение и не космос, а порядок необходимости, противоположный свободе. Чудо для него есть не нарушение законов, а явление смысла и прорыв духовной силы в разомкнутый природный порядок. Особенно выразительны страницы о космическом прельщении, о жажде раствориться в материнском лоне природы и сбросить с себя форму личности. Сюда Бердяев относит мифы крови, расы и почвы, оргиастический дионисизм, теософию и оккультизм. Возврат к такому язычеству означает возврат к демонолатрии, от которой человека освободило христианство. Под тот же приговор подпадают учения о мировой душе и о Софии, пронизывающей космос, в чём легко узнать полемику с софиологией Булгакова, а органицизм в социальной философии назван реакционным. Природному и органическому, подчёркивает автор, нужно противопоставлять не механизм и не рассудок, а дух.
Рабство у общества Бердяев считает самым значительным из всех. Органические теории общества от Спенсера до Гегеля иерархичны и антиперсоналистичны. Общество есть часть личности, а не наоборот, человек есть микрокосм и даже, по выражению автора, микротеос. Не общество есть организм, а человек есть организм. К известной схеме Тённиса, различающей общину и общество, Бердяев добавляет третий тип, духовную общность, и замечает, что Церковь совмещает в себе все три типа, отчего проблема Церкви так сложна. Затем Бердяев переходит к цивилизации, которая зачата во грехе, поскольку возникла через угнетение, и выразительно замечает, что Робинзон начал с угнетения Пятницы. Культура в отличие от цивилизации личностна и качественна, но и в ней заложена трагедия: творчество есть огонь, а культура уже охлаждение этого огня, поэтому существует апокалипсис культуры. Последний раздел главы обращён к самому человеку: все идолы созданы им самим, и последняя истина состоит в том, что человек раб у самого себя. Бердяев при этом отвергает рабью социальную философию терпения: внутреннее освобождение непременно требует и внешнего.
Третья глава переходит от метафизики к истории и политике и разбирает прельщения, которыми человечество жило веками. Первое из них, соблазн царства, назван величайшим в истории, от Рима, Византии и идеи Третьего Рима до тоталитарных государств. Это то самое искушение, которое Христос отверг в пустыне навеки и для всех царств мира, включая те, что впоследствии назовут себя христианскими. Однако, пишет Бердяев, «Христиане не последовали за Христом и поклонились царствам, кощунственно смешивая и соединяя царство Христово с царством мира». Легенда о Великом Инквизиторе представлена как сильнейшее обоснование христианского анархизма, слова о кесаревом и Божием истолкованы не как примирение двух сфер, а как конфликт, а принцип Каиафы, согласно которому лучше одному человеку умереть за народ, назван исповеданием государственной веры, ибо государство всегда голосует за казнь Христа. Источником зла объявляется идея суверенитета, монарха ли, народа, класса или расы, а сам суверенитет сравнивается с тотемом. В анархизме Бердяев видит религиозную правду апофатики, поскольку Царство Божие есть безвластие и свобода, но материалистический анархизм считает нелепым. Глубже других для него Толстой, хотя ошибка Толстого в равнодушии к жертве насилия. Положительный вывод скромен: государство оправдано лишь как функция защиты свободы и права, у власти нет суверенитета, есть лишь тяжёлая обязанность, а самая отвратительная болезнь государства есть бюрократизм как крайняя форма обезличения.
Прельщение войны естественно вытекает из прельщения царства, поскольку война есть судьба государства, а стиль государства всегда военный. Бердяев описывает войну как коллективный гипноз, в котором парализована личная совесть, и как эротическое, а не этическое явление, ибо ненависть родственна эросу. Автор отказывается от различения справедливых и несправедливых войн и считает кощунственным самое понятие священной войны, а благословение войны церквами называет чудовищным. Вместе с тем он отвергает и буржуазный пацифизм как любовь к покою и трусость, утверждая, что бывает мир подлее войны. Эпизод из Толстого, где Николай Ростов, человек, созданный для войны, потрясён тем, что увидел во враге живого француза, служит иллюстрацией главного тезиса: ненависть превращает другого в объект, а с субъектом воевать нельзя.
Национализм, по мысли Бердяева, порабощает глубже, чем государство, потому что сильнее укоренён в эмоциях. Вслед за Владимиром Соловьёвым автор показывает, как эгоизм, гордость и ненависть, перенесённые с личности на нацию, превращаются в добродетель и долг. Личность не часть нации, национальность есть часть личности и питательная среда её роста, а национализм есть идолопоклонство и потенциальная война. Бердяев различает патриотизм как любовь к родине и национализм, а также народ как дорациональную человеческую реальность, творящую быт и стиль, и нацию как рационализированный принцип, стремящийся к государственному могуществу. Но и народ может стать идолом: тот самый народ кричал распни Его, а значит, центр совести находится не в народе. Христианство персоналистично и универсально, это не родовая религия, и потому, пишет Бердяев, «Тот, кто не видит брата в человеке другой национальности, кто, например, отказывается видеть брата в еврее, тот не только не христианин, но и теряет свою собственную человечность, свою человеческую глубину». В 1939 году эти слова звучали как прямое исповедание, и они сохраняют силу для любой христианской среды, где национальное чувство подменяет евангельское братство.
Разделы об аристократизме и буржуазности продолжают ту же линию двойного образа. Социальная, наследственная аристократия имела и благородные, и отвратительные черты, тогда как духовная аристократия есть личное благородство и дар Божий. Подлинный аристократ нисходит, а выскочка карабкается вверх, вина и жалость суть чувства аристократические, а обида и зависть плебейские. Христианство, по Бердяеву, абсолютно демократизирует идею бессмертия, и подлинная демократизация есть распространение достоинства и чести на всех. Буржуазность автор, вслед за Леоном Блуа и Герценом, понимает как категорию духовную: буржуа верит лишь в видимый мир, ценит людей по тому, что они имеют, а не по тому, что они есть, и не хочет себя трансцендировать. Различение быть и иметь становится ключом к проблеме собственности. Бердяев не отрицает собственность, он защищает трудовую личную собственность, но утверждает, что священна не собственность, а человек, а если собственность гарантирует свободу, её должны иметь все. Показательно, однако, что и в буржуа сохраняется образ Божий, и истреблять его как врага нечестиво.
Вторая часть третьей главы посвящена революции и коллективизму. Революции, по Бердяеву, вечны, поскольку в объективированном мире нет ничего установленного Богом, и в каждой из них есть и суд Божий, и болезнь, демонический взрыв мести и затаённой злобы. Революция живёт мифом о враге и страхом, а страх рождает террор, инквизицию и гильотину. Главная её ошибка состоит в отношении ко времени, когда настоящее превращается в средство для будущего, и здесь автор формулирует одну из самых глубоких мыслей книги: «Но великая тайна скрыта в том, что средство важнее цели. Именно средства, путь свидетельствуют о духе, которым проникнуты люди». Революция обещает нового человека, но её губит ветхий Адам, ибо новый человек есть не продукт организации, а новое духовное рождение, к которому всегда звало христианство. Революция может быть необходимой и справедливой, но никогда не может быть священной. Любое объединение, от ордена иезуитов до партии, нации и Церкви, может стать тиранией коллектива. Бердяев настаивает, что национальный и классовый эгоизм есть личный грех, а деспот и эксплуататор не может быть хорошим христианином. Утопию он определяет как извращение в человеческом сознании Царства Божия и как смешение кесарева и Божия. Социализм же, напротив, не утопия, а суровая реальность, и если его метафизика с приматом общества над личностью ложна, то социально-экономическая сторона есть элементарная справедливость и социальная проекция христианского персонализма. Существуют, по Бердяеву, два социализма, коллективистический, левый или правый, и персоналистический. Персонализм означает непримиримое отрицание капитализма, христианство названо религией бедных, а идеалом объявлена федерация трудовых общин.
Последние разделы третьей главы обращены к самым интимным формам рабства, эротической и эстетической. Пол назван одним из глубочайших источников рабства и печатью падшести человека. Бердяев различает безличный родовой пол и любовь как отношение к незаменимой личности, а христианскую агапэ считает неотделимой от жалости. Он делает и несколько очень резких заявлений: христианские учители говорили о любви лишь пошлости, трактат Августина о браке напоминает руководство по скотоводству, а христианской семьи не может быть так же, как не может быть христианского государства. Из трёх смыслов полового соединения, деторождения, наслаждения и соединения с любимым, оправданным признаётся лишь последний, а брак без любви объявлен безнравственным. Раздел об эстетизме описывает болезнь культурной элиты, у которой эстетическая оценка подменяет нравственную и религиозную. Вместе с тем красота подлинна, преображённый мир есть красота, а искусство есть упреждение этого преображения. Особенно важно для нашего клуба замечание о Библии, которая, по Бердяеву, ни классична, ни романтична, а реалистична в религиозном смысле, и является книгой откровения именно потому, что в ней нет объективации и отчуждения человека от самого себя.
Четвёртая глава собирает итог. Свобода трудна, а рабство легче, и освобождение есть требование духа, а не природы или общества. Однако и дух может стать источником рабства, когда возникает абстрактная духовность или одержимость одной идеей, даже идеей греха. Окончательное освобождение возможно лишь через связь с Духом Божиим, но Бог действует только в свободе и через свободу, а не в законах природы и государства, поэтому Бердяев открыто заявляет, что традиционные учения о Промысле и благодати неприемлемы и требуют пересмотра. Глубокие страницы посвящены страху: всякий страх есть рабство, совершенная любовь изгоняет страх, а в основе всякого убийства, от смертной казни до войны, лежат страх и рабство. Последний раздел книги, о рабстве у истории, вводит учение о трёх временах: космическом, циклическом и смертном, историческом, линейном и обращённом к будущему, и экзистенциальном, вертикальном, в котором совершаются все значительные события жизни Христа. История есть неудача духа, но неудача осмысленная, а теория прогресса несостоятельна. Толкование символики Апокалипсиса автор называет в значительной степени праздным занятием и противопоставляет пассивную эсхатологию, ожидающую Божьего суда в ужасе, активной, в которой конец мира творчески уготовляется человеком вместе с Богом. Отождествление Церкви с Царством Божиим, идущее от Августина, привело к отвержению истинного хилиазма, надежды на Царство Божие не только на небе, но и на земле, и к торжеству ложного хилиазма, освятившего земное. Царство Божие есть творение нового мира и преображение этого мира, включая животных, и начинается оно уже сейчас. Учение о вечных муках Бердяев называет чудовищным и нелепым, а освобождение от него считает частью победы над объективацией. Книга завершается фразой, в которой сосредоточен весь её пафос и вся её проблематичность: «Когда человек сделает то, к чему он призван, тогда лишь будет второе явление Христа, тогда будет новое небо и новая земля, будет царство свободы».
Кому адресован этот труд и кому он может быть полезен? Прежде всего пастырям и проповедникам, которые служат в среде, где по-прежнему сильны соблазны государственного христианства, национального мессианизма и поклонения сильной руке. Бердяевский анализ того, как коллективный эгоизм превращается в добродетель, как Церковь начинает благословлять войну и как привычное рабство переживается как свобода, даёт пастырю язык для диагностики идолопоклонства, которое редко называют своим именем. Не меньшую пользу книга принесёт преподавателям христианской этики и социальной мысли, поскольку она предлагает продуманную альтернативу и коллективизму, и буржуазному индивидуализму. Студентам богословия она важна как один из классических текстов русской религиозной философии и как серьёзный вызов классическому теизму: темы страдающего Бога, теодицеи, Промысла и свободы, здесь поставлены с исключительной остротой. Мирянам, ищущим интеллектуальных ответов, книга откроет удивительно современный разговор о достоинстве человека, о деньгах и собственности, о любви и браке, о страхе и смерти. Однако неподготовленному читателю, не имеющему твёрдой опоры в библейском учении о Боге, искуплении и Церкви, её лучше читать вместе с наставником или в кругу обсуждения, потому что сила бердяевской риторики способна выдать философские построения за христианское учение.
Достоинства книги велики, и начать следует с её пророческой проницательности. В 1939 году Бердяев увидел то, что многие интеллектуалы отказывались видеть: родство коммунизма и национал-социализма как двух форм коллективистического социализма, неизбежность тотальной войны без победителей, бюрократизацию советской системы и превращение вождя в тотем. Его анализ принципа Каиафы, двойной морали государства, которую он называет самой большой ложью мировой истории, и религиозного освящения власти остаётся одной из самых глубоких христианских критик тоталитаризма. Для евангельских христиан, и особенно для баптистов, наследников традиции свободы совести и отделения Церкви от государства, здесь много родственного: отказ от теократии и цезарепапизма, от идеи Третьего Рима и союза трона с алтарём, утверждение личной веры и совести, которую нельзя передать ни партии, ни народу, ни церковной бюрократии. Не менее ценна последовательная защита достоинства каждого человека, вплоть до последнего из людей, решительный отпор антисемитизму и национальной ненависти. Тонки и пастырски полезны наблюдения о скрытых формах рабства: о гордости смиренных, о фарисейской лжесвятости, о фанатизме, о буржуазной религии конечного, обслуживающей благоустройство в этом мире. Наконец, Бердяев возвращает христианскую надежду от платонического бессмертия души к библейскому воскресению целостного человека, говорит о космическом масштабе искупления, включающем и тварь, и это созвучно апостольскому учению о том, что вся тварь ожидает откровения сынов Божиих.
Тем серьёзнее приходится говорить о слабостях книги, и первая из них методологическая. Объективация служит у Бердяева универсальным ключом ко всему, что он отвергает, от учения о Боге до газеты и денег, и именно поэтому теряет различительную силу. Система, в которой любое возражение может быть объявлено проявлением объективирующего сознания, становится почти неуязвимой для критики, а значит, и плохо проверяемой. Аргумент часто подменён афоризмом и повторением, а оппоненты изложены схематично. Сам призыв к апофатической социологии соседствует с весьма катафатическими политическими оценками, а прославление непослушания личности соседствует с признанием свободы долгом и ответом на Божий призыв.
С евангельской точки зрения ещё важнее вопрос об авторитете Писания. Бердяев высоко ставит Библию как книгу откровения, но обосновывает это тем, что в ней нет объективации, то есть вне категорий, которыми пользуется вся остальная книга. Однако откровение, записанное, сохранённое и переданное Церкви в виде канона, по его же логике неизбежно оказывается объективацией, и автор этого напряжения не разрешает. На практике Писание используется избирательно: его образы служат персоналистической мысли, но не ограничивают её. Слова Я есмь Сущий прочитаны с ударением на я, изречение о пути, истине и жизни приведено в изменённом порядке, а образ Церкви как Тела Христова сведён к относительной биологической аналогии. Тринадцатая глава Послания к Римлянам и наставления Петра о подчинении властям, в которых государство описано как Божье установление, сдерживающее зло, в книге не обсуждаются, хотя тезис о том, что в объективированном мире нет ничего установленного Богом, прямо им противоречит. Наконец, именование Бога Вседержителем, которое Бердяев выдаёт за социоморфизм, есть библейское именование, звучащее в небесном славословии Откровения: свят, свят, свят Господь Бог Вседержитель.
Это подводит к главной богословской проблеме книги, к её критике Бога-властелина. Бердяев прав в том, что идея Бога действительно искажалась проекцией человеческого деспотизма и что христианство не есть откровение абсолютного монарха восточного типа. Однако библейский ответ на это искажение состоит не в отрицании Божьего господства, а в раскрытии его характера. Бог Писания есть Господь, и это исповедание проходит через оба Завета, от Шма Израиля до апостольского Иисус Господь. Но Господь этот есть и Отец, Который любит, призывает, усыновляет и дарует свободу сыновей, а не страх рабов. Апостол Павел противопоставляет не господство и свободу, а дух рабства и Дух усыновления, которым мы взываем Авва, Отче. Подлинная свобода в Новом Завете есть свобода во Христе и для послушания, а не автономия от Божьей власти, а послушание Сына до смерти крестной, о котором говорит Послание к Филиппийцам, есть не рабство, а высшее выражение сыновней любви. Отрицая, что Бог совершает суд, Бердяев расходится с прямым свидетельством апостольской проповеди о том, что Бог назначил день, в который будет праведно судить вселенную. Отрицая Промысел, он лишает христианина утешения, что любящим Бога всё содействует ко благу. Отвергая понимание искупления как удовлетворения правосудию, он проходит мимо всей новозаветной темы умилостивления, крови завета и праведности Божьей, явленной во Христе. Страдания Бога и человечность Бога, на которых настаивает автор, действительно открыты в кресте, но крест в Писании есть не отмена Божьей святости и суда, а место, где святость и любовь встречаются. Без этой стороны евангелие Бердяева теряет весть о прощении грешника и превращается в весть об освобождении от объективации.
Тесно связан с этим вопрос о природе свободы. Укоренённая в ничто, безосновная свобода, не сотворённая и не детерминированная Богом, восходит к мистике Бёме и к тому, что сам Бердяев в других трудах называл меонической свободой. Для арминианского читателя здесь есть точка частичного соприкосновения: подлинная свобода воли, неприятие богословского детерминизма, убеждение, что Бог не является автором зла. Но обоснование у Бердяева совсем иное и выходит далеко за пределы арминианства, которое мыслит свободу как дар Творца, а не как первичную бездну, предшествующую Творцу. Несотворённая свобода ставит под вопрос учение о творении из ничего и полноту Божьего суверенитета, а представление о человеке как микротеосе и о богочеловеческой природе каждого человека, несмотря на оговорки о единственности Христа, размывает границу между Творцом и тварью. Здесь отчётливо слышны гностические и теософские мотивы, которые Бердяев сам обличает в разделе о космическом прельщении, но от которых не вполне свободна его собственная метафизика.
Не менее серьёзно расходится книга с библейским учением о последних событиях. Бердяев прав, отвергая веру в прогресс и утверждая, что история сама по себе не приходит к Царству Божию, и в этом его мысль ближе к премилленаристскому трезвому взгляду на историю, чем к постмилленаристскому оптимизму. Интересно и то, что он реабилитирует истинный хилиазм против августиновского отождествления Церкви с Царством. Премилленаристский читатель найдёт здесь неожиданного союзника в споре с амилленаризмом. Однако хилиазм Бердяева имманентен и творчески-экзистенциален: это не буквальное тысячелетнее царствование возвратившегося Христа, о котором говорит двадцатая глава Откровения, а преображение мира человеческим творчеством. Отказ толковать Апокалипсис соседствует с построением собственной эсхатологии, а пассивное ожидание пришествия представлено как боязливое и ущербное. Но Новый Завет зовёт верующих именно ожидать Сына Божия с небес, утешать друг друга надеждой на Его явление и восхищение Церкви, и это ожидание не пассивно, ибо сопровождается освящением, свидетельством и служением. Самое тревожное в бердяевской эсхатологии состоит в том, что второе пришествие поставлено в зависимость от исполнения человеком своего призвания. Писание же учит, что о дне и часе не знает никто, кроме Отца, что времена и сроки Отец положил в Своей власти и что Господь придёт в день, в который не ждут, а не тогда, когда человечество созреет. Надежда превращается у Бердяева в задачу, а синергизм, уместный в учении об освящении, распространён на самое пришествие Христа. Наконец, отрицание вечных мук как чудовищной иллюзии, объяснённое психологически, смешением экзистенциального и счисляемого времени, не сопровождается никакой экзегезой. Слова Христа о том, что пойдут сии в муку вечную, а праведники в жизнь вечную, остаются без ответа, а мысль о всеобщем воскресении как примирении с мировым процессом, вместе с тезисом, что Христос существует и для тех, кто в Него не верит, открывает путь к всеобщему спасению, которого евангельская вера принять не может.
Экклезиология книги также вызывает серьёзные вопросы. Противопоставление экзистенциальной Церкви и Церкви-института полезно как предостережение против клерикализма, но положительного учения о видимой поместной общине, о членстве, дисциплине, крещении и Вечере Господней Бердяев не даёт. Церковь стоит у него в одном ряду с партией и государством как возможная тирания коллектива, а апостольское учение о Теле, в котором члены служат друг другу дарами Духа, не рассматривается. Для баптистской традиции, ценящей и свободу совести, и завет общины верующих, это существенный пробел. Ещё более уязвимы страницы о поле и браке. Описание пола как печати падшести имеет гностический оттенок и расходится с благословением, произнесённым над мужчиной и женщиной в начале Бытия. Оценка деторождения как лицемерного смысла брака, отрицание возможности христианской семьи и требование десоциализации любви размывают библейское понимание брака как завета. Утверждение, что христианские учители не сказали о любви ничего, кроме пошлостей, игнорирует Песнь Песней, Послание к Ефесянам и огромную традицию толкования. Обобщения о женщинах, якобы склонных и к рабству, и к порабощению, ничем не обоснованы и выглядят предубеждением своего времени.
Наконец, есть напряжения в социальной этике. Отказываясь различать справедливые и несправедливые войны и одновременно признавая, что бывает мир подлее войны и что государство должно защищать жертву, Бердяев не объясняет, как защищать слабого без применения силы, хотя сам упрекает Толстого именно в равнодушии к жертве. Утверждение, что ответственность за ужасы революции лежит прежде всего на старом строе, и попытки психологического оправдания Робеспьера, Дзержинского и Торквемады как людей, по природе не жестоких, морально двусмысленны. Экономическая программа декларативна, и автор сам это признаёт.
В итоге «О рабстве и свободе человека» остаётся одной из самых ярких книг русской религиозной мысли двадцатого века, книгой страстной, пророческой и глубоко христианской по своему нравственному пафосу, но во многом далёкой от библейского учения о Боге, искуплении, Церкви и последних временах. Её сила в обличении идолов, которым поклоняется падший человек, в защите неповторимой личности, сотворённой для общения с Богом, в отказе освящать любое земное царство. Её слабость в том, что, разоблачая идолов, автор порой отвергает и то, что Бог открыл о Себе как о Господе, Судье и Вседержителе, а надежду на пришествие Христа подменяет надеждой на творческое преображение мира человеком. Евангельский читатель, сохраняющий твёрдое убеждение, что свобода даруется Сыном и что последнее слово истории скажет не человек, а грядущий Господь, найдёт в этой книге и мощного союзника, и требовательного собеседника, спор с которым углубляет собственную веру.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!