Книга Николая Александровича Бердяева «Опыт эсхатологической метафизики. Творчество и объективация» принадлежит к последнему периоду жизни мыслителя и по праву может считаться итоговым изложением его философии. Написанная во Франции, в эмиграции, куда Бердяев попал после высылки из Советской России в 1922 году, и вышедшая в Париже в 1947 году, за год до смерти автора, она несёт на себе отпечаток эпохи мировой войны, оккупации и крушения прежних общественных порядков. В предисловии сам Бердяев признаётся, что писал её «в страшное время», боялся, что катастрофические события помешают ему закончить работу, и потому книга вышла короче и менее развёрнутой, чем он хотел бы. Тем не менее именно здесь он с наибольшей полнотой соединяет в одно целое темы объективации, творчества, персонализма и свободы, которые прежде развивал в отдельных трудах и на которые постоянно ссылается. Для читателя клуба «Эсхатос» эта книга особенно значима уже потому, что в ней эсхатология впервые поставлена не как завершающий раздел догматики, а как исходная точка всей философии. Бердяев прямо заявляет, что хочет рассматривать все вопросы в эсхатологическом свете, и замечает, что эсхатология до сих пор оставалась частью догматики, притом не самой главной. Он сразу оговаривается, что не собирается проповедовать близкий конец мира, а свою работу считает несвоевременной, обращённой против господства масс, техники и политики над жизнью духа.
Главная проблема, которую ставит перед собой автор, может быть сформулирована так: почему мир, в котором мы живём, есть мир необходимости, отчуждения и зла, и каким образом возможен выход из него. Ответ Бердяева заключён в понятии объективации, которое проходит через всю книгу как её несущая конструкция. Объективация в его понимании есть не просто познавательный акт, превращающий живое в предмет, но падшее состояние самого существования, при котором дух отчуждается от себя, выбрасывается вовне, подчиняется пространству, времени, причинности и безличному общему. Соответственно, конец мира мыслится как окончательное преодоление объективации, а всякий подлинный творческий акт человека как предвосхищение этого конца. Метод аргументации Бердяева заявлен им с подкупающей откровенностью: его мышление не наукообразное и не рационально-логическое, а интуитивно-жизненное; он не столько приходит к истине, сколько исходит от неё; в основании его философии лежит духовный опыт и страсть к свободе. Своими учителями он называет Канта, Якоба Бёме, Достоевского, а из древних Гераклита. Это определяет и характер книги: перед нами не система доказательств, а ряд интуиций, многократно варьируемых и утверждаемых волевым выбором, который автор называет революцией сознания.
Первая часть, посвящённая проблеме познания, открывается своеобразным метафизическим прочтением Канта. Для Бердяева Кант не разрушитель метафизики, а, может быть, единственный подлинный метафизик свободы: различение мира явлений и вещи в себе, природы и свободы он считает вечной истиной, а дуализм Канта его величайшим достоинством. Вещь в себе, по Бердяеву, непознаваема лишь со стороны объекта, со стороны же субъекта она есть свобода. Отсюда дерзкий тезис, что новоевропейская философия субъекта по своей теме более христианская, чем средневековая схоластика, которая, оставаясь греческой и космоцентричной, лишь надстроила над Аристотелем этаж теологии. Затем автор прослеживает судьбу германского идеализма от Фихте через Шеллинга к Гегелю и показывает, как преодоление кантовского дуализма привело к монизму, в котором исчезает личность. Особое место занимает Бёме с его учением о безосновности, тёмной иррациональной бездне, предшествующей бытию. Гегель в этой перспективе предстаёт как величайший и вместе с тем самый гордый из философов, допустивший ошибку признания объективного духа, тогда как, по Бердяеву, существует лишь объективация духа, то есть его искажение и самоотчуждение. Формула, повторяющаяся затем десятки раз, звучит предельно сжато: «Объективация есть охлаждение». Бердяев различает три пути преодоления дуализма: индийский, объявляющий множественный мир иллюзией; эволюционный, видящий в природе и истории саморазвитие духа; и третий, единственно верный, который видит лишь прорывы духа в мир явлений, а окончательное единство связывает с концом этого мира и наступлением Царства Божьего. Здесь же он заявляет, что монизм есть метафизическая ересь, а Бог есть дух, а не бытие.
Далее, рассматривая французскую философию свободы и темы русской мысли, автор выделяет как специфически русские идеи Богочеловечества и конца истории, указывая на Достоевского, Толстого, Леонтьева, Фёдорова и Соловьёва, причём последнего упрекает в чрезмерном эволюционном оптимизме. Важнейший раздел первой части посвящён эмоционально-страстному характеру познания. Познаёт, по Бердяеву, не отвлечённый разум, а целостный человек; познание есть творчество и трансцендирование, а не пассивное отражение; метафизика возможна лишь как символика духовного опыта. Человек понимается как микрокосм и даже микротеос, а философия как сознательно антропоцентричная при теоцентричности самого философа. В разделе об истине выгодной, гибельной и спасающей Бердяев резко противопоставляет себя прагматизму: истина не полезна в этом мире, она требует жертвы и вела к мученичеству, она спасает не столько в мире, сколько от мира, и потому принятие её до конца означает согласие на конец этого мира. Здесь же он вводит мысль, которая станет затем основанием его критики богословия: общеобязательность доказательств есть лишь форма сообщения в разобщённом, падшем мире, а единственный критерий истины есть сама Истина, раскрывающаяся изнутри, в духе. Завершается первая глава перечнем противопоставлений, через которые автор определяет свою философию как философию субъекта, духа, свободы, плюралистическую, творчески-динамическую, персоналистическую и эсхатологическую, причём философия конца, по его словам, мало общего имеет с толкованием Апокалипсиса.
Вторая глава первой части углубляет учение об объективации. Объект есть лишь явление для субъекта; так называемое объективное наименее реально; объективация совершается не только познающим, но прежде всего существующим субъектом и потому есть падшесть мира, утрата им свободы. Бердяев сам перечисляет признаки объективации: отчуждение объекта от субъекта, поглощение индивидуального общим, господство необходимости и приспособление к среднему, массовому человеку. Им противостоят общение в любви, персонализм, свобода и творчество. Особенно интересен для богословского читателя раздел о социальном характере познания, где автор утверждает, что царство объективации есть социальное царство, созданное для среднего человека, что логика и самое восприятие мира социализированы, а критерий всеобщего согласия, широко использовавшийся в теологии, есть критерий социальной полезности, а не истины. Отсюда его тезис об аристократичности истины, которая открывается немногим, хотя предназначена для всех. Глава завершается разбором кантовского учения о трансцендентальной иллюзии: антиномии разума неустранимы в пределах этого мира, и их преодоление может быть лишь эсхатологическим, а потому и так называемый иной мир следует мыслить не натуралистически, как это часто делала традиционная теология, а как изменение структуры и направленности сознания.
Вторая часть книги посвящена проблеме бытия и существования. Бердяев выступает против всей онтологической традиции от Парменида до Фомы Аквинского и Гуссерля, усматривая в понятии бытия продукт объективирующей мысли, гипостазированный предикат. Вслед за Соловьёвым он различает бытие и сущее и требует заменить онтологию пневматологией. Онтологизм, по его словам, ведёт к идолопоклонству перед бытием, тогда как поклоняться нужно Истине. Важнейшее значение он придаёт апофатическому богословию Плотина, Дионисия Ареопагита, Экхарта и Николая Кузанского, противопоставляя ему катафатическое богословие как своего рода теологический натурализм, переносящий на Бога категории природы и власти. Бог Библии, по Бердяеву, не есть Абсолютное, ибо Абсолютное не знает отношения, а Бог знает отношение любви. Раздел о примате свободы над бытием является философским сердцем книги. Здесь подробно, с обширными немецкими выписками, излагается учение Бёме о безосновной свободе, которая лежит в глубине Божества и даже до Божества, о вечном богорождении, о свободе, которая не сотворена. Вывод Бердяева предельно ясен: свобода не онтична, а меонична, она коренится в ничто, и «Бытие есть застывшая свобода, есть затушенный и охлажденный огонь». Отсюда вытекает и утверждение, что не история есть часть природы, а природа есть часть истории, причём источники философии истории лежат не в греческой мысли, а в Библии. Глава завершается критикой Хайдеггера, чья онтология, по наблюдению Бердяева, оказалась учением о ничто и увидела человека исключительно снизу.
Следующая глава посвящена старому спору об универсалиях, который Бердяев считает вечным. Он отвергает и реализм понятий, и номинализм, предлагая различать общее и универсальное: общее абстрактно и подавляет индивидуальное, универсальное конкретно и раскрывается в личности. Бог есть высочайшее универсальное и вместе с тем конкретная личность; христианский Бог, в отличие от Бога Спинозы, любит не вечные сущности, а индивидуумов. Отсюда критика коллективных реальностей: нация, государство, класс, общество являются гипостазированием человеческих эмоций, индивидуальностями, но не личностями, и поклонение им есть социальное идолопоклонство. Маркс, по меткому замечанию автора, применял к своему пролетариату средневековый реализм понятий, а сама идея пролетариата у него не научная, а мессианская. Отдельно рассматривается Церковь: как объективная реальность, стоящая над человеком, она есть социальный институт и объективация религиозной жизни, но в своей глубине она есть жизнь духа, братство во Христе, соборность, причём, как пишет Бердяев, нет иного экзистенциального центра Церкви, кроме самого Христа. Завершается часть учением о личности, которая не рождается от отца и матери, а духовно творится, осуществляя Божью идею о человеке, и которая есть разрыв в миропорядке. Конфликт личности с мировой гармонией, поставленный Достоевским, приводит автора к выводу, что мир должен кончиться, потому что в его пределах тема личности неразрешима.
Третья часть посвящена бытию и творчеству. Начинается она с проблемы зла, которое Бердяев называет скандалом не только для всякой монистической философии, но и для традиционного учения о Промысле. Он отвергает теорию, согласно которой зло есть тень, нужная для гармонии целого, называя её антихристианской и безнравственной, и упрекает Августина и Лейбница в её принятии. В этой связи впервые возникает тема ада, к которой автор вернётся в конце: онтология зла, по его словам, порождала онтологию ада как торжества добра, тогда как этический дуализм в отношении к этому миру может привести к эсхатологическому монизму, то есть к всеобщему преображению и спасению. Победа над злом мыслится им не как кара, а как рассеяние кошмара. Далее следует, пожалуй, самая резкая во всей книге критика богословия. Официальная доктрина о Промысле, утверждает Бердяев, поражает наивным рационализмом и невольной безнравственностью; Бог не был творцом этого падшего мира и не действует в чуме, войнах и насилиях; Он открывает себя в мире, в пророках, в Сыне, в веянии Духа, но не управляет этим миром, который находится во власти «князя мира сего». Бог действует лишь в свободе и в духе, и к Нему неприменимы понятия силы, власти и причинности. Именно здесь Бердяев делает утверждение, которое евангельский читатель не сможет оставить без внимания: библейское учение о Боге ещё пропитано социоморфными мифологическими элементами, и Яхве был «племенным Богом», богом войны, и лишь в Сыне Бог открывается как любовь.
Вторая глава третьей части разбирает тайну новизны. Аристотелевско-схоластическое учение о Боге как чистом акте, утверждает автор, делает невозможным не только творчество человека, но и само миротворение, превращая творение в случайность, не нужную Богу. Эволюционизм XIX века, вопреки видимости, не защищает творчество, а целиком подчиняет его детерминизму. Подлинная новизна приходит из свободы, из того, что по отношению к бытию приходится апофатически называть небытием; она объяснима не из прошлого, а из будущего, и потому всякий творческий акт профетичен. Особенно ценно для нашей темы различение эволюции и прогресса: идея прогресса, по Бердяеву, христианского происхождения, она родилась из мессианского ожидания Царства Божьего, но в XIX веке секуляризировалась и превратилась в закон, жертвующий каждым поколением ради следующего. Прогресс есть задача, а не закон. В историческом времени явление Христа предстаёт как событие метаисторическое, прорвавшееся из экзистенциального времени в историю. Глава о продолжении миротворения развивает учение о воображении, вдохновении и экстазе: человек не находится в законченной системе бытия, творчество не есть перегруппировка материи, в нём есть элемент творения из ничего, то есть из свободы иного мира, и потому мир творится не только Богом, но и человеком. Затем автор различает творческий акт и творческий продукт. Первичный акт есть взлёт к иному миру, но продукт неизбежно входит в мир объективации и охлаждается. Отсюда горькие страницы о неудаче всякого творчества: францисканский орден ниже святого Франциска, лютеранские пасторы и теологи ниже пережитой Лютером драмы, а самая страшная творческая неудача в истории мира есть неудача христианства. Удача же в том, что результаты подлинного творчества входят в Царство Божье; в этом и состоит то, что автор называет эсхатологией творчества. Спор классицизма и романтизма приводит его к идее эсхатологического реализма и теургии, а завершается часть важным для богослова тезисом: искупление исходит от Бога распятого и жертвенного, творчество же исходит от человека, и противопоставление искупления и творчества иллюзорно.
Четвёртая часть, посвящённая истории и эсхатологии, составляет кульминацию книги и требует особенно внимательного разбора. Бердяев начинает с противопоставления греческого восприятия мира как космоса и древнееврейского восприятия мира как истории. Философия истории возможна лишь благодаря мессианско-эсхатологическому сознанию Израиля, и потому она всегда профетична; даже Гегель, Сен-Симон, Конт и Маркс, по наблюдению автора, были пророками секуляризованного хилиазма, оповещавшими о наступлении своего тысячелетнего царства. Мессианизм объявляется основной темой истории и вкладом еврейского народа в мировую историю. Христианство, вопреки многим богословским мнениям, существенно мессианично, проповедь Иисуса о Царстве эсхатологична, а Царства Божьего ещё нет. Бердяев решительно возражает Августину: Церковь не есть Царство Божье, она лишь путь в земной истории. Первохристиане ждали второго явления Христа и конца мира, и когда открылся исторический путь между первым и вторым пришествием, христианство объективировалось, приспособилось к истории и приняло отвергнутый Христом в пустыне соблазн царствами мира. Теократии всех видов автор называет изменой христианству и ложью, а национальный мессианизм, включая учение о Москве как Третьем Риме, считает отменённым после явления Христа. Единственно истинным признаётся мессианизм ожидания новой эпохи Духа, преображения мира и Царства Божьего. Затем следует учение о трёх временах: космическое время символизируется кругом, историческое линией, экзистенциальное точкой, означающей движение вглубь. Время, по Бердяеву, не образ вечности, а её распад, и потому ни творение, ни конец мира нельзя мыслить во времени. Центральная мысль этой главы выражена с афористической ясностью: «История имеет смысл только потому, что она кончится». Прогресс, жертвующий поколениями, приемлем лишь при условии, что в конце его плодами воспользуются все жившие, а это возможно лишь при воскресении. Автор напоминает, что первая философия истории дана в книге Даниила, где прозревается гибель всех мировых царств, и что в истории действуют три силы: Бог, рок и свобода человека, причём рок побеждён лишь во Христе. Эсхатологическое христианство он называет христианством воскрешающим.
Глава об обществе как природе и обществе как духе ставит проблему общения, которое, по убеждению автора, возможно лишь через Бога, сверху. Коммунистический и анархический идеалы рассматриваются под символами хлеба и свободы в свете Легенды о Великом Инквизиторе, а свобода определяется не как право, а как тяжёлая обязанность: не то, что человек требует от Бога, а то, что Бог требует от человека. Государство в этом мире обладает необходимыми функциями, но в нём заложена воля к господству, и в конце его образ будет явлен как образ зверя, выходящего из бездны. Совершенное общество на земле невозможно, и ожидание его есть утопия, однако Царство Божье, по Бердяеву, не только ожидается, но и созидается уже здесь и сейчас, что требует активного понимания эсхатологии. Поразительны страницы о технике: машина имеет космогоническое значение, если будет достигнуто разложение атома, это станет космическим переворотом, и мир может быть взорван при низком духовном состоянии людей, овладевших орудиями истребления. Формулировка в будущем времени позволяет предположить, что эти строки написаны ещё до 1945 года, и их точность впечатляет. Глава завершается различением объективного иерархизма власти и харизматического иерархизма даров, присущего пророку, апостолу, святому и гению.
Последняя глава книги содержит собственно эсхатологию Бердяева, и именно здесь его мысль достигает наибольшей остроты. Бесконечная история, говорит он, была бы бессмысленна и означала бы торжество смерти; лишь воскресение всего жившего может сообщить смысл мировому процессу. Метафизика неизбежно становится эсхатологией, и слабость прежних метафизик в том, что они не были эсхатологическими, тогда как слабость богословских эсхатологий в их гносеологической и метафизической наивности. Конец мира понимается как конец объектного бытия, снятие противоположности субъекта и объекта, победа экзистенциального времени над историческим и космическим. Автор формулирует антиномию: конец нельзя мыслить во времени по эту сторону истории, но нельзя мыслить его и совершенно вне истории. Вторая антиномия связана со свободой: конец есть не только дело Бога, но и дело человеческой свободы, и здесь Бердяев с одобрением ссылается на Фёдорова и его мысль об условности апокалиптических пророчеств: если не будет христианского «общего дела», наступит тёмный и страшный конец, если же будет, то наступит преображение мира и воскресение. В разделе о личной и всеобщей эсхатологии автор подвергает резкой критике учение о вечных муках. Он называет его мстительной и уголовной эсхатологией, вспоминает Книгу Еноха, Григория Великого, Фому Аквинского и Джонатана Эдвардса, писавших о радости праведников при виде мук осуждённых, и утверждает, что даже христианский Апокалипсис не свободен от мстительной эсхатологии. Его собственная позиция выражена так: «Ад есть, и лишь легкомысленный оптимизм может его совершенно отрицать. Но ад посюсторонен, а не потусторонен», он принадлежит времени, а не вечности. Рай же возможен лишь тогда, когда не будет вечного ада ни для одного существа; спасение может быть лишь соборным и всеобщим, а само слово «спасение» автор называет экзотерическим обозначением просветления и преображения. Отвергая вечный ад, он считает необходимым признать предсуществование душ и путь души после смерти в иных планах, то есть многопланное перевоплощение, которое отличает от популярного учения о переселении душ, а учение Оригена находит более приемлемым, чем традиционное учение о происхождении души. Вместе с тем наиболее верным и глубоким он называет учение о воскресении целостного существа, а не бессмертия его частей.
Завершается книга рассуждением о хилиазме, которое для клуба, держащегося премилленаристских взглядов, представляет особый интерес. Бердяев называет хилиазм эзотерическим, символически выражающим разрешение мессианской темы, и утверждает, что история будет иметь положительный результат: в Царство Божье войдут греческие трагедии, Леонардо и Рембрандт, Шекспир и Бетховен, Платон и Кант, Паскаль и Достоевский, искание свободы и социальной правды. При этом он различает истинный и ложный хилиазм: «Ложный хилиазм объективирует и материализирует тысячелетнее царство», представляя его по категориям падшего мира. Царство Божье должно быть и на земле, хотя оно и небесное; полнота совершенства человека будет явлена лишь во втором явлении Христа. Решающая формулировка всей эсхатологии книги такова: «Конец мира есть дело богочеловеческое, в него входит активность и творчество человека; человек не только претерпевает конец, но и уготовляет его». Пассивное понимание Апокалипсиса как претерпевания суда объявляется выражением рабства, и автор идёт ещё дальше: «Грядущее явление Христа предполагает уготовление человеком этого явления». Заключительные страницы возвращаются к мистерии Духа: сотворение мира Богом названо объективированным пониманием этой мистерии, драма между Богом и человеком представлена как внутритроичная, Бог нуждается в ответном творческом акте человека, а сознание греха объявлено лишь моментом пути. Последнее слово книги принадлежит эсхатологии каждого мгновения: в каждое мгновение жизни нужно кончать старый мир и начинать новый.
Вопрос о том, кому адресована эта книга, решается не так просто, как может показаться. Наибольшую пользу она принесёт студентам и преподавателям богословия и философии, которым необходимо понимать, как европейская мысль от Канта до Хайдеггера подходила к вопросам свободы, личности и смысла истории; острые характеристики Фихте, Гегеля, Штирнера, Маркса и Ницше служат хорошим введением в проблематику, хотя и не заменяют первоисточников. Специалистам по русской религиозной философии книга необходима как итоговое выражение мысли одного из её крупнейших представителей. Пасторы и проповедники найдут в ней глубокое понимание трагизма человеческого существования, страдания, одиночества, соблазнов власти и национального идолопоклонства, а также сильные аргументы против секулярных утопий, что особенно ценно в служении образованной молодёжи. Мирянам, ищущим интеллектуальных ответов, книгу можно рекомендовать с большой осторожностью: её язык сложен, понятийный аппарат специфичен, а многие богословские утверждения расходятся с библейским учением настолько, что неподготовленный читатель рискует принять философскую интуицию за христианскую истину. Для новообращённых и для тех, кто только начинает изучать вероучение, этот труд не подходит.
Переходя к оценке, следует прежде всего признать подлинные достоинства книги. Её важнейшая заслуга состоит в настойчивой защите человеческой личности против всех видов коллективного идолопоклонства. Бердяев с редкой проницательностью показывает, как нация, государство, класс, раса и даже церковное учреждение, будучи возведены в абсолют, требуют от человека жертвы, и его анализ не утратил актуальности ни после краха нацизма, ни после падения советского коммунизма. Баптистский читатель, наследник традиции свободы совести и отделения Церкви от государства, найдёт здесь неожиданного союзника: резкая критика теократий, сакрализации власти, Константинова дара и Лжеисидоровых декреталий, клерикализма и национального мессианизма во многом созвучна тому, за что наши духовные предки платили тюрьмами и ссылками. Ценно и утверждение, что Церковь не тождественна Царству Божьему, что её экзистенциальный центр есть только Христос, и что христианская община должна строиться братски, а не иерархически. Глубока мысль о свободе как об обязанности, а не о притязании. Справедлив и нравственно важен протест против злорадства по поводу мук осуждённых: евангельский христианин, держащийся учения о вечном наказании, обязан помнить, что Бог не хочет смерти грешника, и что торжество при мысли о гибели других несовместимо с духом Евангелия. Наконец, огромное значение имеет сама постановка вопроса о смысле истории: тезис, что история осмысленна лишь потому, что она кончится, что прогресс без воскресения превращает людей в средство, а все мировые империи обречены на гибель, по существу совпадает с библейским взглядом пророка Даниила и апостола Иоанна и является мощным противоядием против либерального и марксистского оптимизма.
Для премилленариста особенно интересны те точки, где Бердяев, исходя из совершенно иных предпосылок, приходит к выводам, близким нашему пониманию. Он отвергает августиновское отождествление Церкви с Царством Божьим, которое лежит в основе амилленаризма, настаивает, что Царства ещё нет, что первые христиане жили ожиданием второго пришествия, что угасание этого ожидания и приспособление Церкви к миру было падением, что государство в конце явит образ зверя из бездны, и что полнота совершенства будет явлена лишь во втором явлении Христа. Он признаёт неизбежность хилиастической надежды и утверждает, что Царство должно быть и на земле. Эти совпадения не случайны: всякий честный читатель Нового Завета видит, что раннее христианство было устремлено к будущему, а не к устроению земных теократий. В этом смысле книга может стать полезным собеседником в спорах с теми, кто отказался от библейского ожидания пришествия Христа в пользу социального или церковного триумфализма.
Однако наряду с этими достоинствами необходимо со всей ясностью указать на серьёзнейшие расхождения книги с евангельским вероучением, и начать следует с отношения к авторитету Писания. Бердяев не просто не опирается на экзегезу, его эсхатология вообще почти не соприкасается с текстом Библии. Более того, он прямо утверждает, что библейское учение о Боге пропитано мифологическими элементами и идолопоклонством перед силой, что Бог Ветхого Завета был племенным богом войны, что рассказ о грехопадении выражен уже в падшем сознании, а христианский Апокалипсис не свободен от мстительности. Критерием истины у него служит не слово Божье, а внутренний духовный опыт, который, по его собственному признанию, открывается лишь немногим. Для евангельского христианина, исповедующего, что всё Писание богодухновенно и полезно для научения и обличения, такой подход неприемлем: он делает человека судьёй над откровением и позволяет отбрасывать всё, что не вмещается в философскую интуицию. Показательно, что в заключительных страницах Бердяев включает в будущую полноту веры частичные истины савеллианства, маркионизма, пелагианства и патрипассианства; противопоставление племенного Бога Ветхого Завета Богу любви, открывшемуся в Сыне, действительно близко к маркионитскому разрыву Заветов, против которого Церковь боролась с самого начала. Между тем Новый Завет учит, что Бог, многократно и многообразно говоривший издревле через пророков, в последние дни говорил нам в Сыне, и это один и тот же Бог.
Вторая проблема связана с бёмеанскими корнями бердяевской метафизики. Учение о несотворённой свободе, лежащей в бездне глубже самого Бога, о вечном богорождении из божественного ничто, о Боге, который не творил падшего мира и не управляет им, подрывает самые основы библейского теизма: учение о сотворении всего из ничего словом Божьим, о самобытии и полноте Бога, о Его владычестве над историей. Бердяев объявляет всемогущество Бога социоморфной проекцией земной власти, но Писание с первой до последней страницы говорит о Господе Вседержителе, Который творит всё по изволению воли Своей. Здесь уместно сделать замечание, особенно важное для нашего клуба. Как арминиане, мы высоко ценим свободу человека и разделяем протест против детерминизма и против учения о безусловном предопределении, которое Бердяев называет кошмарным. Но арминианская свобода есть свобода сотворённая, дарованная Богом и восстанавливаемая Его предваряющей благодатью; она не предшествует Богу и не ограничивает Его. Бердяевская же меоническая свобода есть самостоятельное начало, которое оказывается источником и света, и зла и перед которым Бог в известном смысле бессилен. Это не арминианство, а гностический дуализм, и евангельский читатель должен ясно видеть различие. С тем же связано и понимание греха: грехопадение у Бердяева есть прежде всего отпадение во внешнее, объективацию, а представление о грехе как о непослушании Богу он прямо называет категорией падшего социального мира. Но апостол Павел говорит, что непослушанием одного человека сделались многие грешными, а апостол Иоанн определяет грех как беззаконие. Соответственно, и искупление в книге хотя и связывается с Богом распятым и жертвенным, однако нигде не раскрывается как заместительная жертва за вину, а сознание греха объявляется лишь моментом пути.
Третья, и для эсхатологической книги главная, проблема касается учения о последних судьбах. Отрицание вечного ада, утверждение всеобщего спасения как условия возможности рая, учение о предсуществовании душ и о многопланном перевоплощении, сочувственная ссылка на Оригена прямо противоречат ясному учению Христа о вечном наказании и вечной жизни, поставленных Им в один ряд, и картине последнего суда в Откровении, где смерть и ад повергнуты в озеро огненное. Бердяев прав в том, что злорадство недопустимо, но его аргумент, что вечный ад означал бы неудачу Бога, исходит из представления о Боге, нуждающемся в человеке и зависящем от его ответа; Писание же говорит о Боге, Который праведен в Своих судах и при этом не хочет, чтобы кто погиб. Слово «спасение» у апостолов не экзотерический символ, а реальное избавление от гнева Божьего через веру во Христа, и снятие этой реальности обессмысливает и крест, и евангельский призыв к покаянию.
Наконец, сама эсхатология творчества, при всей её поэтической силе, расходится с библейским ожиданием пришествия Христа в нескольких принципиальных пунктах. Для Бердяева конец мира совершается в экзистенциальном времени, его нельзя мыслить во времени истории, а ожидание его в будущем есть проекция и объективация. Но библейская эсхатология говорит о реальных будущих событиях: о том, что Сам Господь при возвещении и гласе Архангела сойдёт с неба, мёртвые во Христе воскреснут прежде, а живые будут восхищены на облаках в сретение Господу; о времени великой скорби; о личном видимом возвращении Христа во славе; о Его тысячелетнем царствовании на земле, когда сатана будет связан; о последнем суде и о новом небе и новой земле. Эти события не растворяются в символах духовного опыта, они совершатся в той самой истории, в которую некогда вошло воплощение. Бердяев справедливо обличает секулярные утопии, но его различение ложного и истинного хилиазма бьёт и по библейскому учению о тысячелетнем Царстве: премилленаризм вовсе не объективирует мечту падшего мира, он ожидает царствования Самого Христа, Которое не создаётся человеческими усилиями, а устанавливается Его пришествием. Ещё серьёзнее мысль о том, что человек уготовляет пришествие Христа, что конец есть дело богочеловеческое, а апокалиптические пророчества условны. Христос учил, что о дне и часе не знает никто, кроме Отца, и что не наше дело знать времена и сроки, которые Отец положил в Своей власти. Пришествие Господа есть суверенное действие Божье, а не плод культурного творчества человечества; наш долг бодрствовать, благовествовать и жить свято, а не творчески вызывать конец. Сомнения вызывает и столь характерное для книги ожидание новой эпохи Духа, Параклета: хотя сам автор не называет здесь имени Иоахима Флорского, эта идея, известная по истории средневековой мысли и подхваченная Чешковским, на которого Бердяев ссылается, легко ведёт к представлению об откровении, превосходящем откровение во Христе, тогда как вера однажды предана святым. К этому добавляются и методологические слабости: книга повторяется, ключевые понятия бытия и объективации не получают строгого определения, утверждения скорее провозглашаются, чем доказываются, а аристократическое отношение к истине, открытой немногим, плохо согласуется с Евангелием, возвещённым нищим.
Итак, «Опыт эсхатологической метафизики» есть книга великая и опасная одновременно. Она будит мысль, обличает идолов коллективизма и государственного всевластия, возвращает эсхатологии центральное место, которое она занимала в вере первых христиан, и ставит вопросы, на которые евангельское богословие обязано давать ответ. Но ответы самого Бердяева во многом уводят от Писания к Бёме, Оригену и немецкому идеализму. Читать её стоит тем, кто уже прочно укоренён в библейском учении о Боге, грехе, искуплении и последних событиях, и читать с Библией в руках, отделяя глубокие наблюдения о трагедии человека и истории от построений, не выдерживающих проверки словом Божьим. Для участников клуба «Эсхатос» эта книга может стать поводом не к отказу от библейского упования, а к его углублению: к осознанию того, что надежда Церкви есть не преображение мира силами человеческого гения, а пришествие Господа Иисуса Христа, Который Сам совершит то, о чём тосковал этот русский мыслитель.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!