Объёмистый том, выпущенный издательством «Астрель» в 2007 году в серии «Социальная мысль России», собирает под одной обложкой почти всю публицистику Николая Бердяева за восемь самых катастрофических лет русской истории: от первых недель мировой войны до 1922 года, когда сам автор вместе с большой группой философов и учёных был выслан из Советской России. Заглавие тому дала одноимённая статья весны 1917 года, и выбор этот точен. Сквозной сюжет книги составляет крушение того, что веками мыслилось как священное православное царство, Третий Рим, богоустановленный союз Церкви и самодержавия, и мучительный поиск ответа на вопрос, что остаётся от русского христианства, когда рушится его земная оболочка. Бердяев пишет здесь не как кабинетный метафизик, а как человек, ежедневно откликающийся на события в «Биржевых ведомостях», «Утре России», «Народоправстве» и других изданиях. За плечами у него марксистская молодость, участие в «Вехах» и только что законченная книга о смысле творчества. Перед глазами у него сначала война, затем отречение императора, Февраль, Октябрь, гонение на Церковь и обновленческий раскол. Главная задача, которую он ставит перед собой, — понять происходящее религиозно, не позволив ни правым, ни левым свести катастрофу к политике, экономике или заговору. Метод его остаётся неизменным на протяжении всех восьмисот с лишним страниц: всякое внешнее событие истолковывается как символ, проекция или объективация внутреннего духовного состояния. Россия описывается через антиномии, народы — через типологию их «душ», литература читается как пророчество, а Евангелие служит мерилом, которым поверяется любая политическая идея.
Составитель и комментатор тома В. В. Сапов проделал работу, без которой эта публицистика осталась бы россыпью газетных колонок. Том открывается его вступительной статьёй о военно-революционной публицистике Бердяева. Далее воспроизводятся два сборника 1918 года, «Судьба России» и «Кризис искусства», затем статьи 1914–1917 годов, объединённые заглавием одной из них, «Футуризм на войне», затем статьи 1917–1922 годов, сборник «Освальд Шпенглер и закат Европы» и, наконец, обширные Приложения с откликами современников. Сапов убедительно показывает, что Первая мировая война была для русской религиозной мысли событием не менее значимым, чем революция, и что без неё не понять ни Ленина, ни последующей трагедии. Он приводит письмо Бердяева Гершензону от 22 июля 1914 года, где мировой пожар назван провиденциальным и неизбежным, и уточняет, что под суд философа отдали не за статью о Распутине, а за выступление 1913 года в защиту изгнанных с Афона имяславцев. Под судом Бердяев оставался до самого Февраля. Отдельные суждения самого Сапова звучат скорее публицистически, чем научно. Таково, например, утверждение, будто немецкие протестантские пасторы пришли к выводу о вероятном несуществовании Христа, хотя в споре вокруг книги А. Древса богословы как раз защищали историчность Иисуса. Но главная заслуга составителя бесспорна: Приложения превращают сборник статей в живую полемическую панораму эпохи.
Первая часть тома, «Судьба России», открывается предисловием 1918 года, написанным уже после выхода России из войны. Это горькая ретроспектива. Великой России, признаёт автор, больше нет, его военные оценки были внутренне верны, но неприменимы, а разложение страны начали не только социалисты, но и умеренные либералы, так что руку к нему приложили все. Революцию Бердяев называет явлением прежде всего духовного и религиозного порядка, которое нельзя излечить одними политическими средствами, а выход видит в покаянии и в союзе всех христианских сил мира против антихристианских. За предисловием следуют статьи о русской душе. Поскольку клуб посвятил им отдельную рецензию, напомним лишь главное. Россия описана в них через систему антиномий: она самая безгосударственная и самая бюрократическая страна, самая нешовинистическая и самая националистическая, страна странников, взыскующих Града грядущего, и страна неслыханного сервилизма. Корень этих противоречий автор видит в несоединённости мужественного и женственного начал. Народная вера представлена у него скорее как религия Богородицы и матери-земли, чем как религия Христа, а святая Русь имеет обратной стороной Русь звериную. Резкая рецензия на военную книгу Розанова, где Бердяев обличает у Розанова православие без Христа, языческое поклонение быту и силе, стоила ему дружбы с Вячеславом Ивановым, Эрном и Булгаковым, и отзвуки этого разрыва читатель найдёт в Приложениях.
Для пастырского читателя, пожалуй, самая насущная статья первого сборника — размышление о святости и честности, отталкивающееся от горькой формулы Константина Леонтьева, что русский человек может быть святым, но не может быть честным. Бердяев показывает, как народное православие требовало от среднего человека лишь смирения, как мелкие грехи снимались свечой перед угодником, а святость объявлялась уделом немногих, к которому стремиться — гордыня. Отсюда веками воспитанный нравственный дуализм: хищник может искренне ставить свечи и ездить к старцам, ничуть не меняя своей жизни. Центральный тезис статьи звучит так: «Почитание святых заслонило непосредственное богообщение. Святой — больше, чем человек, поклоняющийся же святому, ищущий в нем заступничества — меньше, чем человек. Где же человек?» Евангельский читатель услышит здесь почти реформационную ноту, и созвучие действительно поразительное. Но важно видеть, что Бердяев приходит к нему не от учения о едином Посреднике между Богом и людьми, а от персоналистской антропологии. Его волнует не умаление Христа, а умаление человека. Программа, которую он выдвигает взамен, — имманентная религиозность и имманентная мораль, честь и честность как божественные качества личности. Тот же дуализм, по его наблюдению, воспроизводится и у неверующего интеллигента: религиозный ждёт, что всё за него сделают святые или Бог, атеист — что всё сделает социальная среда.
Раздел о национальности развивает другую сквозную линию. Нация для Бердяева — бытийственная индивидуальность, ступень иерархии, ведущей от личности через народ и человечество к космосу и Богу, а космополитизм — пустая абстракция. Национализм он отличает от мессианизма. Первый природен и партикулярен. Второй мыслим лишь на религиозной почве и означает не то, что мы лучше других, а то, что мы больше должны сделать и от большего способны отречься. Отсюда строгая критика славянофильства, выродившегося в казённый национализм, и прежде всего его отношения к Польше: в разделении церквей, настаивает автор, повинны обе стороны. В статье о религии германизма немецкий дух описан как волюнтаризм, который ведёт от Канта к Круппу и порождает религию без покаяния и жертвы. Затем следуют статьи о психологии войны, где Бердяев строит своеобразное богословие войны как имманентной кары и имманентного искупления. Христианская война, по его словам, невозможна так же, как невозможно христианское государство, но христианин изживает ужас жизни как крест. Евангелие не есть закон жизни: абсолютное не применяется, а достигается, а милитаризм и пацифизм — одинаковая ложь. Завершается сборник статьями о политике. Демократия у Бердяева может подавлять личность не хуже абсолютизма. Декларация прав человека выросла, по его замечанию, из утверждения свободы совести в общинах Реформации. Свободен лишь ответственный. Машина же предстаёт распятием плоти мира, Голгофой природы.
Второй сборник, посвящённый кризису искусства, выводит читателя в иную область, но мысль остаётся прежней. Публичная лекция 1 ноября 1917 года провозглашает конец Ренессанса: искусство рвётся за свои пределы, к творчеству самой жизни, а кубизм Пикассо и футуризм Маринетти аналитически расщепляют образ человека. Эссе о Пикассо описывает кубистические полотна в галерее Щукина как срывание покровов с мира, за которыми открываются демонические гримасы скованных духов природы. Бердяев открыто пользуется теософским языком эфирных и астральных тел и признаётся, что подобные мысли приходят ему при чтении оккультных книг. Статья о «Петербурге» Андрея Белого называет роман астральным, отмечает в нём тягу к теософии и отсутствие человека как образа и подобия Божия, а сенатора и сына-революционера изображает двумя ликами одного бюрократического мира. Финал лекции особенно важен для богословского читателя. Христианство названо в нём спасающим духовным варварством по отношению к упадочной античности, в гностиках признаётся вечная мудрость особого духовного типа, а надежда возлагается на гностиков нового типа и на грядущий эон, где всякое творчество станет продолжением Божьего творения мира. Здесь в концентрированном виде видна та составляющая бердяевской мысли, которая настораживает читателя, воспитанного на авторитете Писания.
Статьи 1914–1917 годов составляют третий блок тома и позволяют проследить, как менялся автор от месяца к месяцу. В первых военных текстах он предсказывает, что война приведёт к религиозному углублению жизни, а германский милитаризм рухнет навеки. Германию он называет футуризмом, воплощённым в жизни, Россию — носительницей идеи мира, а империю Рима и Наполеона отличает как священный империализм от буржуазного. Скоро, однако, на первый план выходят внутренние вопросы. В ответе эпигонам славянофильства, то есть Булгакову, Эрну, Иванову и Флоренскому, Бердяев отвергает трансцендентное освящение государства и называет обручение России с Христом задачей, а не данностью. Попутно он характеризует религиозность Эрна как скорее протестантский пиетизм или религиозность спасённого баптиста, совсем не русскую по своей безоблачности; для нашего клуба это колкое замечание выразительно само по себе. Ещё значительнее статья против культа опасностей — польской, еврейской, католической, сектантской, украинской. Насильственное обращение в православие в государственных интересах автор называет самым настоящим атеизмом, а единственный выход видит в бесстрашном утверждении свободы совести. В статье о славянофильстве у власти, написанной по поводу назначения А. Д. Самарина обер-прокурором Синода, Бердяев опирается на Хомякова: Церковь не есть авторитет, вера есть акт свободы. Синодальный строй он называет сервилизмом Церкви перед государством и делает тонкое наблюдение, что не Победоносцев подавил Церковь, а Победоносцев смог править ею потому, что ослабела религиозная энергия.
Статьи 1916 года углубляют эти темы. В размышлении о силе и насилии Бог назван прежде всего силой, а насилие — признаком бессилия. Толстовское непротивление разобрано как законничество, ставящее субботу выше человека и не знающее тайны зла. Особое место принадлежит статье о религиозной судьбе еврейства. Израиль назван в ней религиозной осью истории и избранным народом до конца мира, расовый антисемитизм объявлен для христианина невозможным, ведь Христос по человечеству был евреем, а апостол Павел говорит о спасении всего Израиля. Вершина статьи — обличение христиан-гонителей: «Христиане, которые распинают евреев за то, что евреи распяли Христа, сами вновь и вновь распинают Христа. Евреи, распявшие Христа, не ведали, что творят. Христиане же ведают, что творят». Эти слова, написанные в России 1916 года, звучат подлинно пророчески. Справедливость требует, впрочем, отметить и соседние места, где автор прибегает к стереотипам, признаётся, что не может назвать себя филосемитом, а в других статьях последовательно употребляет иудаизм как ярлык для всякой религиозно-национальной исключительности. Наконец, статья о церковном вопросе в России подводит итог довоенной экклезиологии Бердяева. Идею православного государства он называет великой фальшью, соборность, по его словам, существовала лишь в идее, а не в жизни. Церковь должна быть внутренне готова к полному отделению от государства, секуляризация оказывается благостным процессом, а собор, где господствуют епископы, по прогнозу автора, сумеет лишь восстановить патриаршество и укрепить клерикализм.
Четвёртая часть тома, давшая ему имя, начинается текстами весны 1917 года, полными надежды. Разбирая доклад А. В. Карташёва о реформе и исполнении Церкви, Бердяев противопоставляет теократии антропократию, самоуправление созревшего человека, сознавшего в себе божественный лик. Теократию он выводит из иудаизма и языческого Рима и называет религиозным несовершеннолетием, а новое откровение определяет как движение от человека к Богу в отличие от таинств, где движение идёт от Бога к человеку. Февраль описан им как самая короткая, бескровная и наименее классовая из революций, как светлый всенародный праздник, а спокойствие, с которым Церковь приняла переворот, — как доказательство того, что мистической связи самодержавия с православием никогда не существовало. В заглавной статье пало последнее священное царство в мире, и это падение сравнивается с концом Рима и Византии. Священное царство было проекцией народной пассивности, мужицким царством, религиозным материализмом, где символ принимали за реальность, а последним самодержцем, по хлёсткой формуле автора, был не Николай II, а Григорий Распутин. Отсюда главный экклезиологический парадокс тома: «в христианском государстве христианская церковь всегда порабощена и угнетена, лишь в нехристианском государстве она может быть свободна и активна». Бердяев советует церковным людям быть благодарными революции, ибо гонения для Церкви не страшны, убийственны для неё лишь опека и покровительство. Читатель, знающий, что последовало в 1918–1930-х годах, не может читать эти строки без содрогания, хотя по существу история Церкви на этот раз подтвердила правоту автора, а не его противников.
Летом и осенью 1917 года тон меняется. В статье о власти и ответственности слова апостола о том, что всякая власть от Бога, истолкованы как признание божественности любой власти, исполняющей своё назначение превращать хаос в космос: власть есть обязанность, бремя и служение. В статье о буржуазности и социализме буржуазность понята как категория духовная. Социализм, по Бердяеву, принимает отвергнутое Христом искушение хлебами, а сама идея Царства Божия на земле объявлена буржуазным искажением истинного упования, перешедшим из еврейского хилиазма в социализм. Центральный текст всей части — статья о религиозных основах большевизма. Большевизм представлен в ней как лжерелигия, обратная религия, нечто вроде нового ислама, делящего мир на пролетарское царство Божье и буржуазное царство дьявола. Ключом к нему служат Легенда о Великом инквизиторе и Повесть об антихристе Соловьёва, ведь большевизм принимает все три искушения пустыни. Распутин и Ленин названы у Бердяева героями одной хлыстовской стихии, черной и красной. Здесь же звучит одна из самых глубоких мыслей книги: «Антихристово царство в этом мире может быть лишь результатом неудачи дела Христова в мире — оно попробует соединить насилием тот мир, который не соединится в любви и свободе Христовой». Вину за торжество антихриста Бердяев возлагает не на одних безбожников, но прежде всего на христианский мир с его духовной буржуазностью. В статьях, написанных после Октября, он констатирует, что революции не было, а было гниение, иллюстрация к «Бесам». Деление людей на буржуев и социалистов он называет окончательной изменой христианству. Последние строки этого цикла зовут верных уйти в катакомбы и готовиться там ко дню воскресения России.
Статья о свободной Церкви, написанная в конце 1917 года, особенно важна для читателей из традиции свободных церквей. Свобода, утверждает Бердяев, не может прийти к Церкви извне, она черпается лишь из собственной глубины, от её Главы Христа. Он различает церковную свободу, то есть независимость Церкви от государства, и религиозную свободу совести. Меча, кроме духовного, у Церкви нет, всякое принуждение в вере совершается мечом кесаря, а с падением священного царства Церковь внешне возвращается к состоянию, бывшему до Константина. Под многими из этих формул без колебаний подписался бы любой баптист. Тем поразительнее, что в той же статье Бердяев пишет о религиозном убожестве баптизма и его противоположности русскому национальному духу, предрекает сектам рационалистическое вырождение и называет Лютера освободителем не Церкви от государства, а государства от Церкви. Полного отделения по французскому образцу он не желает и мечтает о государстве светском по форме, но христианском по духу, где православие займёт исключительное положение. Здесь же находится и прямой выпад против хилиазма: «Хилиастическая вера в торжество тысячелетнего царства Христова в этом грешном мире, в чувственное тысячелетнее царство Христово на земле не может быть признана церковной верой и не может быть духовно оправдана». Такая надежда, продолжает автор, всегда была смешением разных планов и забвением пророчеств о возрастании в мире антихристова духа.
Статьи 1918 года написаны человеком, у которого не осталось иллюзий. В размышлении о классе и человеке Бердяев предлагает триаду: брат есть категория религиозная, гражданин — политическая, а товарищ — лжерелигиозная подмена. Гибель русских иллюзий касается славянофильских, народнических и толстовских мечтаний о народе: народ подменил Бога, а царство Ленина ничем не отличается от царства Распутина. Здесь же автор трезво напоминает, что нам не дано знать времена и сроки конца мира, и допускает, что само апокалиптическое толкование русских бед может оказаться ещё одной русской иллюзией. В статье о народе и Церкви он отвергает упрёки в адрес Поместного собора: не Церковь покинула народ, а народ сам покинул Церковь. Немощь видимой Церкви есть лишь проекция нашего неверия, церковное народничество — ложь и соблазн, и отныне церковный народ будет меньшинством, ибо начинается период сознательной религиозности. Литературной вершиной этой части стали очерки о духах русской революции. Под революционными масками автор узнаёт старые гоголевские лица — Хлестакова, Чичикова, — а рядом с ними Петра Верховенского и Смердякова. Достоевского он называет пророком революции, Толстого — её злым гением, человеком, которому как никому в христианском мире чужда сама идея искупления и тайна Голгофы. Русский, по Бердяеву, либо апокалиптик, либо нигилист.
Тексты 1919–1922 годов немногочисленны, но весомы. Очерк о конце Ренессанса, написанный в Москве в 1919 году, предвосхищает будущую книгу о новом средневековье. Гуманизм, оторвавший человека от Бога, не укрепил, а расслабил его, Ницше и Маркс стали двумя формами самоистребления гуманизма, и человек без Бога перестаёт быть человеком. Христос, напоминает автор, не обещал осуществления на земле своего царства. Статья о «Живой церкви» 1922 года показывает, как далеко продвинулся Бердяев за пять лет. Теперь он пересматривает собственную позицию 1917 года: Церковь порабощалась не по вине государства и не по вине искренне верующего Победоносцева, а из-за собственной внутренней несвободы. Обновленчество с его доносами и назначениями через ГПУ он называет распутинством революционной эпохи, а патриарху Тихону воздаёт должное за то, что Церковь при нём стала выше политической борьбы. Не щадит он и Карловацкий собор с митрополитом Антонием. Итоговая формула, что в Церкви не может быть ни революции, ни реформации, ни реставрации, ибо Церковь живёт откровением Святого Духа, звучит как завещание этой части тома.
Сборник 1922 года об Освальде Шпенглере, составленный Бердяевым, Степуном, Франком и Букшпаном, воспроизведён в томе целиком. Степун даёт сочувственное и мастерское изложение «Заката Европы». Франк разоблачает исторический релятивизм Шпенглера, показывая, что сама способность понять чужую культуру опровергает тезис о её непроницаемости, и упрекает немецкого автора в том, что у того совершенно исчезает христианство. Букшпан находит под мнимым алогизмом Шпенглера скрытый, безрелигиозный и самоутверждённый рационализм. Бердяевская статья о предсмертных мыслях Фауста — лучший текст сборника. Шпенглер для Бердяева арелигиозная натура, просмотревшая роль христианства в судьбе Европы; в этом он видит духовное уродство книги. Ответ его богословски точен: «Христианство впервые сделало возможным философию истории тем, что раскрыло существование единого человечества, с единой исторической судьбой, имеющей свое начало и конец». Шпенглер же возвращается к языческому партикуляризму, и с него, по выражению автора, будто сошла вода крещения. Бердяев предсказывает новое средневековье как варварство среди машин, катакомбный период культуры и грядущее христианское Возрождение, а современную физику с её энтропией и распадом атома называет физическим апокалипсисом. Высылка участников сборника в том же году придаёт этим страницам особый вес.
Приложения позволяют увидеть Бердяева глазами современников, и это одна из главных ценностей тома. В военные годы его атакуют справа и со стороны религиозных славянофилов. Эрн в ответе на статью о вечно-бабьем сравнивает Бердяева с барометром, который врёт при слишком сильных колебаниях давления, и напоминает, что единственный жених русской души — Христос. Вячеслав Иванов в статье о живом предании даёт, пожалуй, самый глубокий богословский текст всего тома. Святая Русь, по Иванову, есть предмет веры, а не национальной гордыни, ибо народ богоносен лишь так, как богоносен всякий человек, призванный к обожению во Христе, тогда как родить Мессию было дано только древнему Израилю. Призыв Бердяева к всеобщей секуляризации Иванов называет религиозным иконоборством. Муретов и Нивич возражают по частным политическим вопросам. В 1922 году откликаются уже на шпенглеровский сборник. Вышеславцев с христианских позиций защищает свободу от шпенглеровского рока, Сорокин называет призыв вернуться к Средневековью большевизмом наизнанку, а марксисты — Деборин, Ваганян, Грасис, Базаров, Бобров — разоблачают веховское мракобесие и русский мессианизм. Завершает том Луначарский с памфлетом, где досужий слух и выпады против личности соседствуют с угрозой исторической метлы. Тон этих откликов сам по себе лучше всяких комментариев объясняет, почему авторы сборника оказались на философском пароходе.
Кому адресован этот труд? Аннотация называет студентов и аспирантов философских и социологических факультетов, но круг тех, кому он может принести конкретную пользу, гораздо шире. Историку Церкви том даёт редкую возможность наблюдать изнутри последние годы синодальной эпохи, подготовку Поместного собора, первые шаги гонения и обновленческий раскол, причём глазами человека, стоявшего вне церковной иерархии, но внутри православного мира. Студенту богословия он показывает, как философская экклезиология свободы, восходящая к Хомякову, сталкивается с реальной историей и как меняется под её давлением. Пастору, особенно служащему в русскоязычной среде, книга полезна статьями о святости и честности, о народе и Церкви, о церковном народничестве. В них поставлены вопросы, которые и сегодня определяют духовный климат постсоветских общин: двоеверие, обрядоверие, отрыв благочестия от честности, упование на внешнюю святыню вместо личного обращения. Мирянину, ищущему интеллектуальных ответов, том даёт одно из лучших в русской литературе описаний лжерелигиозной природы тоталитарных идеологий. Читать его подряд от начала до конца, впрочем, трудно: это сотни газетных статей с неизбежными повторами. Разумнее идти по главным вехам — от статьи о святости и честности через статьи о церковном вопросе и о еврействе к заглавной статье, к статьям о свободной Церкви и о религиозных основах большевизма, к духам русской революции и, наконец, к полемике о Шпенглере.
Сильные стороны книги очевидны и значительны. Прежде всего это последовательный христианский персонализм, отказывающийся обожествлять что бы то ни было на земле. Самодержавие, нация, класс, пролетариат, демократия, революция и даже сам народ по очереди проходят у Бердяева испытание словами Христа о кесаревом и Божьем и по очереди изобличаются как идолы, когда им начинают воздавать Божье. Такой взгляд даёт христианину надёжную прививку от политической идолатрии в любых её формах, и евангельский читатель найдёт здесь много созвучного своему исповеданию. Затем это поразительная пророческая зоркость. Бердяев раньше многих увидел, что пролетарская революция кончится диктатурой и цезаризмом, что принудительное водворение Царства Божия на земле всегда пахнет кровью, что бюрократическое царство имеет коррелятивом революционное, а Церкви предстоит катакомбный период. Ценны его защита свободы совести и свободы слова, в том числе для политических противников, решительное осуждение антисемитизма и погромов в годы, когда это было непопулярно, признание католиков полноценными христианами, мужество самокритики, когда он возлагает вину за катастрофу на всех, включая себя самого. Анализ большевизма через три искушения в пустыне и образ Великого инквизитора остаётся одним из лучших образцов христианской критики тоталитаризма, а триада брата, гражданина и товарища — тончайшим различением, пригодным и для современной проповеди.
Столь же весома, однако, и критика, которой заслуживает этот том. Начать следует с метода. Антиномический способ описания позволяет объяснить что угодно, и именно поэтому ничего нельзя проверить. Души народов конструируются интуитивно, без всякой эмпирической опоры, а прогнозы то и дело не сбываются: силы России неисчерпаемы, победа Германии арифметически невозможна, Константинополь станет русским, господство большевиков окажется призрачным. Внутренние противоречия автор почти никогда не оговаривает. В мае 1917 года власть Временного правительства у него божественнее власти Николая II, осенью её психология напоминает психологию царского правительства. В 1916 году Бог есть прежде всего сила, в 1917 году понимание Бога как силы и власти отнесено к незрелой теократической стадии. Упрёк Эрна в барометричности оказывается не пустым. Ещё тяжелее эссенциалистская лексика. Народ, который невестится, вечно-бабье в русской душе, женщины без чувства истории, славянская и германская расы, более благородная и более одарённая раса, более слабые и отсталые расы России, отступничество украинцев от царственного русского языка — всё это нельзя списать только на дух времени, тем более что рядом сам автор осуждает германский расизм. К этому прибавляются фактические промахи. Статьи о германском империализме Маркса построены на цикле о революции и контрреволюции в Германии, написанном в действительности Энгельсом. Хилиазм Бердяев объявляет извечно еретическим, словно не было Папия, Иустина и Иринея.
Богословски наиболее уязвимо отношение автора к авторитету Писания. Библейские слова в томе звучат постоянно, но служат иллюстрацией к историософским тезисам, а не нормой, которой эти тезисы поверяются. Экзегезы почти нет, а иные стихи вырваны из контекста. Слова Христа о том, что Он принёс не мир, но меч, приводятся в пользу войны, хотя речь у Матфея идёт о разделении в домах ради Него. Изречение о спасении и погибели души пересказано без решающего ради Меня. Ещё серьёзнее формулы, затрагивающие суть благовестия. Война объявляется имманентным искуплением, Голгофа переносится на природу, машину и нацию, Россия, быть может, должна была умереть, чтобы воскреснуть, а голгофская жертва, по словам автора, вечно совершается, люди же, по его упрёку, не хотят облегчить бремя жертвы Христовой собственной жертвой. Для читателя, исповедующего, что Христос однажды принёс Себя в жертву и одним приношением навсегда сделал совершенными освящаемых, такое размывание уникальности креста неприемлемо. Не менее тревожно то, что можно назвать гностической и эзотерической составляющей тома. Это призыв к гностикам нового типа и теософская лексика астральных тел, это сочувственная ссылка на Бёме, открывшего бездну в самом Божестве, и на экхартовскую Божественность, которая глубже Бога. Это и формула о новом откровении как движении от человека к Богу, и антропократия как самоуправление человека, сознавшего в себе божественный лик. Развёрнутого учения о безосновной, меонической свободе в этом томе ещё нет, как нет и прямых высказываний против вечности ада. Однако из позднейших трудов Бердяева известно, что именно эти семена дали там богатые всходы, и внимательный читатель различит их уже здесь. Сюда же относится противопоставление Христа историческому христианству: всё, что на поверхности истории называют христианством, по словам автора, никогда не творилось Иисусом Христом.
Особого разговора требует эсхатология. Бердяев постоянно говорит об антихристе, о конце новой истории, о новом эоне и катакомбах, и для клуба, живущего ожиданием пришествия Господа, эти страницы притягательны. Но эсхатология здесь спиритуализирована и деисторизована. Царство Божие приходит неприметно, его внешнее торжество в истории невозможно, апостол Павел будто бы преодолел иудейскую апокалиптику. Уже в статьях о русской душе звучит призыв перейти от ожидания к созиданию, а в эссе об искусстве цель истории видится в эоне творчества, продолжающего Божье творение. Библейская надежда, напротив, сосредоточена не на творческом усилии человека, а на личном и видимом возвращении Христа. Этого центра в томе почти нет. Знаменательно и то, что Бердяев смешивает с утопией именно премилленаристское ожидание. Между тем вера в тысячелетнее царство, которое установит Сам вернувшийся Царь, есть самое последовательное отрицание всякой попытки построить Царство Божие руками человека, будь то самодержцы, социалисты или религиозные реформаторы. Его собственный тезис, что антихристово царство попытается насилием соединить мир, не соединившийся в любви Христовой, лучше всего согласуется как раз с буквальным прочтением пророчеств, которое он отвергает. Мы с благодарностью принимаем его диагноз всех земных хилиазмов, но не можем принять отождествления их с надеждой Церкви, которую разделяли древнейшие отцы.
Наконец, вопрос о Церкви и государстве, давший тому название. Евангельский читатель с радостью встретит у Бердяева тезисы о том, что священное царство было проекцией народной пассивности, что опека государства губит Церковь, что в Церкви останутся лишь её свободные сыны, а церковный народ станет сознательным меньшинством. Это почти дословно те принципы, за которые русские баптисты и евангельские христиане платили тюрьмами и ссылками ещё при синодальном строе. Тем досаднее, что автор не видит в евангельском пробуждении XIX века ответа на ту самую духовную пустоту, которую он так ярко описывает. Баптизм для него остаётся религиозным убожеством, а секты — бесплодной растратой религиозной энергии, причём евангельские общины он не отличает от хлыстов. Сам он колеблется между свободной Церковью и мечтой о христианском по духу государстве с исключительным положением православия. Библейская перспектива позволяет разрешить эту двойственность твёрже. Священного царства на земле до возвращения Христа не будет, и всякая попытка его создать, будь то Третий Рим, имперская теократия или революционное царство труда, неизбежно кончается порабощением Церкви, ибо Царство Христа не от мира сего. Подлинная теократия наступит тогда, когда Царь придёт Сам. Пока же Церковь призвана быть свободным собранием верующих, не просящих у кесаря ни покровительства, ни меча.
При всех оговорках «Падение священного русского царства» остаётся книгой, которую стоит иметь в библиотеке каждого, кто всерьёз думает о судьбах христианства в России. Это не систематическое богословие и не историческое исследование, а документ эпохи, написанный человеком огромной интуиции и столь же огромной самоуверенности. В лучших своих страницах он поднимается до подлинного пророческого обличения идолов, в худших соскальзывает в националистическую риторику и гностическое мечтательство. Читать его следует с Библией в руках. Тогда эти статьи окажутся тем, чем были для их автора: свидетельством о том, как рушится царство, построенное на смешении Божьего и кесарева, и напоминанием, что Церковь, лишённая земных опор, может стать свободнее и чище, если научится черпать свободу от своей Главы.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!