Поиск
Настройки
Тема

Бердяев - Русская идея. Миросозерцание Достоевского

Бердяев - Русская идея. Миросозерцание Достоевского
Это обзор книги «Бердяев - Русская идея. Миросозерцание Достоевского» Перейти к книге

Издательство «Э» в серии «Библиотека всемирной литературы» соединило под одной обложкой две книги Николая Александровича Бердяева, разделённые почти четвертью века и целой эпохой его жизни. «Миросозерцание Достоевского» выросло из семинара, который философ вёл в Москве в Вольной академии духовной культуры зимой 1920–1921 годов; предисловие помечено сентябрём 1921 года, то есть временем голода, арестов и последних месяцев перед высылкой мыслителя из Советской России, а сама книга вышла в Праге в 1923 году. «Русская идея» с подзаголовком об основных проблемах русской мысли XIX и начала XX века написана в парижской эмиграции и издана в 1946 году, сразу после войны, которую автор называет самой страшной в мировой истории, на фоне немецкого расизма и торжествующего советского государства. Между двумя книгами лежит весь путь русского религиозно-философского ренессанса от его кружков и собраний до изгнания, и в этом смысле том читается как диптих: в первой его створке Бердяев подводит итог русской мысли в целом, во второй вглядывается в того писателя, которого он считал её вершиной и ключом.

Главный вызов, на который отвечает Бердяев, можно сформулировать так: что означает Россия перед лицом Бога и в каком отношении стоит её мучительная история, завершившаяся коммунистической революцией, к христианскому откровению. Метод ответа он объявляет на первой же странице и защищает до конца книги. Его занимает не эмпирическая история, а замысел, и он прямо пишет: «Меня будет интересовать не столько вопрос о том, чем эмпирически была Россия, сколько вопрос о том, что замыслил Творец о России, умопостигаемый образ русского народа, его идея». Такая постановка задаёт интуитивно-типологический способ мысли, при котором факты отбираются и располагаются вокруг немногих полярностей: стихия и форма, Восток и Запад, личность и общее, Царство Божие и царство кесаря. Бердяев не скрывает избирательности, он называет свой выбор эсхатологическим по конечной цели и в предпоследней главе отвечает воображаемым позитивистам, что умопостигаемый образ народа можно начертать лишь путём выбора. Отсюда и сила, и уязвимость книги: она рельефна и цельна, но её тезисы почти не поддаются проверке опытом, потому что любое противоречие легко объясняется поляризованностью русской души.

Первая глава «Русской идеи» служит историческим введением и с самого начала выстраивает рамку, внутри которой будет прочитана вся последующая мысль. Русский народ, по Бердяеву, в высшей степени поляризован, по противоречивости и мессианскому сознанию его можно сравнить лишь с еврейским, а сама Россия есть Востоко-Запад, где необъятности равнины соответствует необъятность души, много стихийной силы и мало формы. История страны прерывна, автор различает пять периодов, киевский, татарский, московский, петровский и советский, и с особой резкостью судит Московскую Русь, называя её эпоху самой душной и утверждая, что в ней угасла даже святость. Ключевое противопоставление главы, Иосиф Волоцкий с его жёстким, почти садическим христианством и Нил Сорский как предтеча вольнолюбивой интеллигенции, станет внутренним камертоном всей книги. Идея Москвы как Третьего Рима оказывается двойственной: религиозное призвание хранить православие соединилось с империалистическим соблазном, привело к национализации веры и подчинению Церкви царю, а раскол XVII века предстаёт кризисом мессианской идеи, когда старообрядцы почуяли богооставленность царства и ушли в апокалиптику. От раскола Бердяев проводит прямую линию к революционной интеллигенции, беспочвенной, догматичной, идеалистической, и к Петру как большевику на троне, а между ними помещает масонство XVIII века с его поиском внутренней церкви и мистицизм александровской эпохи.

Вторая глава посвящена философии истории и спору о России и Европе. Самобытная русская мысль, по убеждению автора, родилась из историософского вопроса, и потому в центре стоит Чаадаев с его философическим письмом, которое Бердяев называет выстрелом в тёмную ночь, и с последующей Апологией сумасшедшего, где отсталость переосмыслена как залог будущего. Славянофилы и западники описаны не как враждебные лагеря, а как единая культурная среда сороковых годов, связанная, по слову Герцена, одной любовью, хотя и неодинаковой. Ошибка славянофилов в том, что они смешали свой идеал с прошлым Московской Руси, ошибка западников в том, что они смешали его с современной Европой. Киреевский противополагает западной рассудочности целостность духа, Хомяков строит историософию борьбы свободного начала с началом необходимости и магии, и Бердяев тонко спрашивает, не была ли сама Московская Русь воплощением как раз второго начала. Далее следует рассказ о вырождении славянофильства в национализм у Данилевского и об эстетическом византизме Леонтьева, которого автор называет предтечей Ницше и который во всех последующих главах будет служить обратным полюсом русской идеи. Вывод главы состоит в том, что обе партии должны быть сняты в высшем синтезе, а Россия понята как народ будущего с эсхатологическим сознанием.

Третья и четвёртая главы образуют смысловое ядро книги, поскольку в них раскрывается конфликт личности и мировой гармонии и вытекающая из него диалектика гуманизма. Гегель сыграл в России роль, подобную роли Платона для отцов Церкви, и Белинский прошёл путь от благоговейного примирения с действительностью до бунта, в котором судьба одного человека объявляется важнее судеб всего мира. Бердяев видит здесь прямое предвосхищение Ивана Карамазова с его возвращённым билетом и отказом от гармонии, купленной слезинкой ребёнка, но с горечью отмечает, что бунт личности привёл Белинского к культу социальности, к любви к человечеству по-маратовски, и сделал его предшественником большевистской морали. Именно здесь появляется одна из самых плодотворных для апологетики мыслей книги: русский атеизм возник по моральным мотивам, из сострадания и протеста против зла мира, и потому представляет собой своеобразный маркионизм, бунт против Творца во имя справедливости. Гоголь, напротив, изображён художником духа лжи, не видящим образа Божия в человеке и исповедующим религию страха и возмездия. В четвёртой главе автор утверждает, что Россия не знала Ренессанса, но острее всех пережила кризис гуманизма. Достоевский раскрыл, как самоутверждение человека без Бога переходит в человекобожество и затем в бесчеловечность, что показано на Кириллове, Шигалёве и Великом инквизиторе. Гуманизм поэтому нужно не уничтожить, а преодолеть, сохранив его правду против звериного начала. Самые острые страницы главы касаются церковной антропологии: Бердяев утверждает, что в историческом православии с его монашески-аскетическим духом преобладал монофизитский уклон, что святоотеческое учение о человеке было ущербно и знало человека почти исключительно как грешника, которого нужно научить спасению, и противопоставляет этому собственную идею христологии человека и продолжающегося миротворения, в котором движение идёт не только от Бога к человеку, но и от человека к Богу.

Пятая и шестая главы переводят разговор в социальную и культурную плоскость. Русская мысль XIX века, по Бердяеву, окрашена социалистически, русские не знали римского понятия собственности и надеялись миновать капитализм. Автор описывает народничество как работу совести и покаяние кающихся дворян, а Чернышевского называет человеком почти святым при довольно жалкой философии. Здесь же звучат суждения, которые евангельский читатель не сможет принять без возражения: свобода любви из романа Что делать объявлена русским догматом, а брак, освящённый Церковью, но лишённый любви, назван прикрытым развратом. Шестая глава посвящена оправданию культуры. У русских нет культуропоклонства, они, по излюбленной формуле автора, либо апокалиптики, либо нигилисты, и сам нигилизм родился на духовной почве православия, которое не выработало оправдания культуры. Нигилисты оказываются аскетами наизнанку, людьми, соблазнившимися историческим христианством, а главное противоречие нигилизма заключается в борьбе за личность на почве детерминистского материализма, тогда как освобождать может лишь дух. Ответственность за воинствующее безбожие Бердяев возлагает прежде всего на историческое христианство, приспособившееся к господствующим силам. Итоговая мысль главы гласит, что русская идея есть не идея цветущей культуры и могущественного царства, а эсхатологическая идея Царства Божия.

Седьмая глава, посвящённая власти и анархизму, принадлежит к наиболее важным для понимания бердяевской политической теологии. Анархизм назван преимущественно русским и притом аристократическим созданием, от Бакунина и Кропоткина до графа Толстого; русские не любят государства и либо бунтуют, либо покорно несут его гнёт, а уход из государства оправдывается тем, что в нём торжествует антихрист. Славянофильская монархия анархична по пафосу: у Хомякова народ суверенен, а царь несёт власть как тяготу. Бакунин с его страстью к разрушению, понимаемой как творческая страсть, и с формулой, по которой существование Бога делает человека рабом, истолкован как ещё один маркионит, но вина за его богоборчество снова переносится на тех, кто использовал веру для поддержания злых форм государства. Толстовский религиозный анархизм признан самым последовательным, хотя Бердяев справедливо упрекает Толстого за равнодушие к защите жертв насилия. Кульминация главы связана с Легендой о Великом инквизиторе, в которой принятие трёх искушений понято как суть всякой авторитарной религии и всякого тоталитаризма, и с радикальным переосмыслением евангельского слова о кесаревом: «Кесарь совсем не есть нейтральное лицо, это – князь этого мира, т. е. начало, обратное Христу, антихристово». Отсюда следует, что Божье отдавалось кесарю всякий раз, когда в духовной жизни утверждался принцип авторитета и принуждения, и что сам Бог требует от человека свободы как достоинства его богоподобия.

Восьмая глава, религиозная тема, начинается с принципиального различения богословия и религиозной философии: первое мыслит от лица Церкви и догматично, вторая свободна, и откровение для неё есть духовный опыт, а не авторитет. Первым оригинальным русским богословом оказался не иерарх, а отставной конногвардейский офицер Хомяков, чья соборная гносеология, выраженная словами о том, что не я мыслю, а мы мыслим, и учение о Церкви как согласии личных свобод, где Христос есть глава и где Церковь знает братства, но не знает подданства, изложены с явным сочувствием, хотя и с упрёком в сравнении идеального православия с эмпирическим католичеством. Затем следует обширный портрет Владимира Соловьёва, дневного и ночного, мистика с рациональными схемами, автора учения о Богочеловечестве, противопоставленного судебной теории искупления, распространённой, как пишет Бердяев, и в католическом, и в протестантском богословии. Глава завершается обзором богословия духовных академий, среди которого выделен Несмелов с его антропологическим доказательством бытия Божия, критикой юридической теории искупления и симпатией к всеобщему спасению. Бердяев сожалеет, что в России не было библейской критики, упрекает официальное православие в том, что для него Добротолюбие стоит выше Евангелия, и объявляет ожидание эпохи Святого Духа самой русской из всех идей.

Девятая глава превращает эту мысль в развёрнутую эсхатологию. Русские названы народом конца, а эсхатология понята не как раздел догматики, а как способ понимания христианства в целом. Первохристианство было эсхатологично, историческая же Церковь означает, по Бердяеву, неудачу и приспособление откровения к царству этого мира, ибо Церковь не есть Царство Божие. Русские сознательно или бессознательно хилиасты, но слово это у автора служит психологической характеристикой странничества и максимализма, а не обозначает библейское учение о тысячелетнем Царстве. Особый интерес для евангельского читателя представляет личное свидетельство философа о народных религиозных собеседованиях около 1910 года в московском трактире у церкви Флора и Лавра, где, по его словам, бывали бессмертники, баптисты, толстовцы, евангелисты разных оттенков и хлысты. Бердяев ценит напряжённость их духовного искания и видит в нём укор официальной Церкви, чей миссионер производил впечатление полицейского чиновника, но тут же замечает, что сектантский уклон всегда означает сужение сознания и недостаток универсализма. Далее речь идёт о Соловьёве, чья Повесть об антихристе осуждена как пассивная эсхатология суда, о Фёдорове с его проектом воскрешения отцов и гениальной, по оценке автора, идеей об условности апокалиптических пророчеств, о польском мессианисте Чешковском с его религией Святого Духа. Решающее утверждение главы состоит в том, что творческое призвание человека в конце истории только и сделает возможным конец мира и Второе пришествие Христа, ибо конец этот богочеловеческий и зависит также от человеческой активности. Иоахим Флорский с его пророчеством о новой эпохе Духа назван ближайшим к русским западным провидцем.

Десятая глава написана участником описываемых событий. Начало века предстаёт настоящим культурным, но не религиозным ренессансом, для которого не хватило сосредоточенной воли и который стоял под знаком не только Духа, но и Диониса. Бердяев рисует живые и нелицеприятные портреты: путь от марксизма к идеализму у Булгакова, Струве, Франка и самого автора, Мережковского с его схемой Христа и антихриста и реабилитацией плоти, Розанова, который не хотел видеть, что последнее слово христианства есть Воскресение, а не только Голгофа, Вячеслава Иванова, почти отождествлявшего Диониса и Христа, символистов, веривших в Софию, но не веривших во Христа, Флоренского с его стилизованным православием, в котором почти совсем нет Христа, и Булгакова, чью софиологию автор критикует за умножение посредников и неразрешённость проблемы зла, хотя и ценит за защиту всеобщего спасения. В автохарактеристике философ называет себя крайней левой русской религиозной философии и формулирует собственное кредо: «Меня называли модернистом, и это верно в том смысле, что я верил и верю в возможность новой эпохи в христианстве, – эпохи Духа, которая и будет творческой эпохой». Здесь же сказано, что Отец, Сын и Дух суть образы и символы невыразимого Божества и что ответ человека Богу может обогатить саму божественную жизнь. Заключительные разделы посвящены коммунизму как извращению русской мессианской идеи, в котором правда социальная соединилась с ложью духовной; коммунизм назван русской судьбой, которую нужно преодолеть, а не уничтожить, а его социальная система объявлена более соответствующей христианству, чем капитализм. Итог книги таков: русский народ религиозен по своему типу, ставит любовь выше справедливости, устремлён к Воскресению и всеобщему спасению и ждёт Нового Иерусалима, для которого необходимо пережить эпоху Духа с новым откровением об обществе.

«Миросозерцание Достоевского» открывается признанием, многое объясняющим в обеих книгах: первое обращение автора ко Христу было обращением к образу Христа в Легенде о Великом инквизиторе, и в своё истолкование он вложил очень многое от собственного миросозерцания. Первая глава определяет метод как пневматологию, то есть не литературоведение и не психологию, а верующее, целостное интуитивное вживание в дух писателя, противопоставленное аналитической вивисекции. Достоевский объявлен величайшим русским метафизиком, у которого идеи суть огненные токи, а не отвлечённые понятия. В сопоставлении с Толстым, художником ставшего бытия и плохим богословом, Достоевский предстаёт художником становящегося, антропологом, для которого вопрос о Боге есть человеческий вопрос, а вопрос о человеке есть вопрос божественный.

Вторая глава утверждает, что единственная тема Достоевского есть человек, и что этот антропоцентризм глубоко христианский. Бердяев строит историческую схему: у Данте человек помещён в объективный космический порядок, у Шекспира раскрыт гуманистически, у Достоевского дух открывается изнутри, через проход сквозь ад. Записки из подполья показывают, что свобода иррациональна и выше благополучия, отсюда вражда к хрустальному дворцу, и путь свободы раздваивается на человекобожество и Богочеловечество. Центральную мысль главы автор выражает чеканно: «Человек только и есть, если он образ и подобие Божие, если есть Бог. Если нет Бога, если он сам бог, то нет и человека, то погибает и его образ». Вместе с тем именно здесь впервые в томе прямо звучит бёмеанский мотив: последовательная антропология Достоевского, по мнению автора, должна была бы признать полярность самой божественной природы, тёмную бездну в Боге, нечто родственное учению Якова Бёме о безосновности, Ungrund. Глава заканчивается тезисом о том, что антропология Достоевского не святоотеческая, что Феофан Затворник не ответил бы на его новую муку, а оптинские старцы не признали его вполне своим.

Третья глава о свободе есть смысловой центр всей книги. Свобода объявлена ключом и к антроподицее, и к теодицее, а кажущаяся жестокость Достоевского объяснена отказом снять с человека бремя свободы. Бердяев различает вслед за Августином две свободы, первую, свободу избрания, и вторую, свободу в Истине, упрекает Августина за путь к предопределению и казни еретиков и называет учение Кальвина мрачным. Его главный тезис звучит так: «Свобода имеет свою самобытную природу, свобода есть свобода, а не добро. И всякое смешение и отождествление свободы с самим добром и совершенством есть отрицание свободы, есть признание путей принуждения и насилия. Принудительное добро не есть уже добро, оно перерождается в зло». Благодать понимается как помогающая, а не насилующая, исповедание Петра описано как подвиг свободы, Христос есть свобода, антихрист есть принуждение. Шигалёв демонстрирует закон всех революций, согласно которому из безграничной свободы выходит безграничный деспотизм. Завершается глава парадоксальной теодицеей: Бог есть потому, что есть зло, а это значит, что Бог есть потому, что есть свобода.

Четвёртая глава развивает эту теодицею в учении о зле как о дитяти свободы. Достоевский назван криминалистом, для которого наказание есть внутреннее следствие преступления, и он отвергает средовую теорию преступности во имя ответственности и достоинства человека. Опыт зла может обогатить, но эта истина опасна и должна быть скрыта от несовершеннолетних. Раскольников одержим идеей, но убить даже последнего человека нельзя, потому что человек есть образ Божий, и ближний дороже дальнего. Иван Карамазов оказывается духовным виновником отцеубийства, ибо всякая ненависть есть уже убийство, бессмертие понято как условие безусловной ценности личности, а не как утилитарная награда, а чёрт Ивана показывает, что последний предел зла есть пошлость, ничтожество и небытие. Пятая глава о любви утверждает, что любовь у Достоевского дионисична и бесформенна, что ей недостаёт рыцарской традиции, что антропология писателя исключительно мужская, а женщина есть лишь внутренняя трагедия мужчины. Две бездны, сладострастие и сострадание, раскрываются на Версилове, Ставрогине и Мышкине, который слишком был подобен ангелу и недостаточно был человеком; целостность есть целомудрие, разврат есть разорванность. Итог главы глубоко евангелический: любить человека можно лишь потому, что есть Бог, единый Отец, а любить человека без Бога значит почитать человека за Бога.

Шестая глава о революции и социализме представляет Достоевского пророком русской революции, а Бесы книгой о будущем. Революция есть коллективный аналог преступления, социализм есть вопрос религиозный, вопрос Вавилонской башни, плоть от плоти капитализма, желающая заменить христианство и принимающая все три искушения, отвергнутые Христом. Великий инквизитор говорит голосом социализма, шигалёвщина означает социальную энтропию, а социальная мечтательность оказывается вовсе не невинной вещью. Седьмая глава о России вскрывает антиномии Достоевского: смирение и гордость смирением, всечеловечность и учение о народе-богоносце, любовь к Европе как стране святых чудес и приговор ей. Бердяев здесь необычно трезв: он прямо называет писателя шовинистом, обличает народопоклонство Шатова, готового веровать в Бога лишь после того, как уверует в Россию, называет русского Христа языческим уклоном и признаёт, что положительные пророчества Достоевского не сбылись, ибо народ изменил христианству, а интеллигенция начинает к нему возвращаться. После явления Христа, пишет он, национальный мессианизм невозможен, ибо избранный народ Божий есть всё христианское человечество, а всякий иной мессианизм есть реюдаизация христианства.

Восьмая глава о Великом инквизиторе раскрывает то положительное миросозерцание, которое составляет вершину творчества писателя. Христос Легенды молчит, потому что истина о свободе неизреченна; инквизитор же есть аскет, не верящий ни в Бога, ни в человека и предлагающий человечеству счастье без свободы. Дух инквизитора Бердяев обнаруживает в папской теократии, в византийском цезаризме и прежде всего в социализме, а юридизация Церкви и рационализация догматики оказываются отказом от Голгофы: «Теория авторитета, игравшая такую роль в истории христианства, есть отречение от тайны Христовой свободы, тайны распятого Бога». Антихрист есть зло в обличье добра, Кириллов есть индивидуальный путь человекобога, его самоубийство противоположно Кресту, а Зосима описан не как образ традиционного старчества, а как носитель белого, Иоаннова христианства преображённой земли и Воскресения. Наконец, девятая глава, Достоевский и мы, говорит о писателе как о водоразделе, из духа которого вышли все течения начала века, но предупреждает, что жить по Достоевскому нельзя, ибо нельзя делать трагедию нормой, а он не учит самодисциплине, и что русским не хватает характера. Учителем Достоевский остаётся в одном: он учит открывать через Христа свет во тьме и образ Божий в падшем человеке. Последние страницы требуют обновления христианства, в котором выработались трупные яды и мёртвая схоластика, и напоминают об Апокалипсисе, остававшемся мёртвой буквой в историческом христианстве.

Чтение обеих книг подряд обнаруживает примечательное напряжение. В 1921 году революция для Бердяева есть одержимость и беснование, а народ изменил христианству; в 1946 году коммунизм становится русской судьбой, советская конституция 1936 года хвалится как лучшее законодательство о собственности, а русские признаются верующими даже тогда, когда исповедуют материалистический коммунизм. Ранняя книга оказывается, таким образом, самым точным критиком поздней, и внимательный читатель получит от этого контраста урок о том, как легко эсхатологическое ожидание превращается в историческое оправдание силы, которую вчера называли антихристовой.

Кому принесёт пользу этот том? Прежде всего студентам богословских и гуманитарных учебных заведений, которым нужна цельная, пусть и пристрастная, карта русской мысли XIX и начала XX века: Чаадаев и славянофилы, Белинский и Герцен, нигилисты и народники, Хомяков, Соловьёв, Фёдоров, Леонтьев, деятели Серебряного века предстают здесь в живой взаимной связи. Пастырям, особенно служащим в русскоязычной среде, книга даёт редкую возможность понять генеалогию того безбожия, с которым они встречаются в душах собеседников: мысль о моральном, маркионитском происхождении русского атеизма и о вине исторического христианства перед ним может стать отправной точкой честной апологетики, которая начинает с покаяния, а не с обвинения. Преподавателям литературы и всем, кто читает Достоевского с кафедры или в кругу молодёжи, «Миросозерцание Достоевского» остаётся одним из лучших введений в идейный мир романов, хотя и требующим трезвого корректива. Вдумчивым мирянам, ищущим интеллектуальных ответов, книга предлагает сильнейшую христианскую критику тоталитаризма и принудительной религии. Специалисты по истории Церкви найдут здесь ценное свидетельство участника религиозно-философских собраний и народных собеседований, в том числе редкое упоминание о баптистах и евангельских христианах в московской религиозной жизни начала века. Вместе с тем новичку в богословии этот том не стоит давать без руководства: блистательная риторика Бердяева легко увлекает, и неподготовленный читатель может принять его глубоко личные, а порой и прямо еретические интуиции за голос православной или вообще христианской традиции.

Сильные стороны книги очевидны и значительны. Бердяев с пророческой точностью показал, что гуманизм, отрёкшийся от Бога, неизбежно переходит в бесчеловечность, и что Легенда о Великом инквизиторе описывает не только католическую теократию, но всякую систему, покупающую хлеб и порядок ценой свободы духа. Его различение свободы и добра, учение о том, что принудительное добро перерождается в зло, понимание веры как свободного акта, образцом которого служит исповедание Петра, и Голгофы как правды, никого не насилующей, удивительно близки свободно-церковному пониманию веры и свободы совести, которое баптисты отстаивали ценой гонений и в Англии, и в России. Арминианский читатель с сочувствием встретит и критику августиновско-кальвинистского предопределения, и понимание благодати как помогающей, а не насилующей. Глубоко и убедительно раскрыта диалектика вины и тайного соучастия Ивана и Смердякова, безусловной ценности последнего человека как образа Божия, мысль о том, что любовь к человеку возможна лишь как любовь к образу единого Отца. Ценна и трезвая самокритика: Бердяев обличает национальный мессианизм, признаёт несбывшимися пророчества Достоевского, называет его шовинистом, видит в имперском Третьем Риме и в Третьем Интернационале одно и то же искажение. Портреты Серебряного века, критика софиологии Булгакова за размывание различия между Творцом и тварью, признание кружковщины и игры с жизнью в собственной среде делают последнюю главу «Русской идеи» уникальным историческим документом.

Однако евангельский рецензент не может не заметить, что основание, на котором Бердяев строит своё здание, принципиально отлично от того, которое исповедует наша церковная традиция. Писание в обеих книгах почти не толкуется и служит фоном для аллюзий: три искушения в пустыне, слово о кесаревом, Кана Галилейская, Вавилонская башня. Нормой для автора оказываются не слово Божие, а духовный опыт, свобода и сама русская идея, и он прямо утверждает, что для религиозного философа откровение есть опыт, а не авторитет. Когда же сама теория авторитета объявляется отречением от тайны Христовой свободы, а кесарь отождествляется с антихристовым началом, то под удар попадает не только папская или синодальная власть, но и та нормативность апостольского учения, без которой свобода духа превращается в произвол толкователя. Не менее тревожен бёмеанский мотив тёмной бездны в Боге, полярности самой божественной природы, прозвучавший во второй главе книги о Достоевском. Из других трудов Бердяева, прежде всего из Философии свободного духа и поздней метафизики, известно, что он развивал учение о меонической, несотворённой свободе, укоренённой в безосновности и предшествующей самому Творцу; в рецензируемом томе эта доктрина лишь намечена, но парадокс о том, что Бог есть потому, что есть зло и свобода, и мысль о том, что человек может обогатить божественную жизнь, выдают её присутствие. С библейской точки зрения Бог самодостаточен и свят, в Нём нет никакой тьмы, а свобода твари есть Его дар, а не изначальная стихия, перед которой бессилен и Он сам. Символическое понимание Отца, Сына и Духа как образов невыразимого Божества и сочувственное изложение Чешковского, у которого ипостаси Троицы суть имена и моменты откровения, а уклон к савелианству признаётся без осуждения, требуют от читателя ясной памяти о никейском исповедании.

Сотериология Бердяева столь же далека от новозаветной. Он многократно противопоставляет Богочеловечество судебному пониманию отношений Бога и человека и судебной теории искупления, хвалит Несмелова за борьбу с юридическим пониманием искупления как сделки с Богом, а жизнь у него есть прежде всего искупление вины через страдание. При таком подходе почти полностью исчезает заместительный смысл Креста, о котором апостол Павел говорит в Послании к Римлянам и во Втором послании к Коринфянам, где Не знавший греха сделался для нас жертвой за грех. Евангельский читатель охотно признает, что карикатура на искупление как коммерческую сделку заслуживает критики, но правосудие Божие, удовлетворённое на Голгофе, есть не схоластическая выдумка, а сердце апостольской проповеди. Тесно связано с этим и сочувствие всеобщему спасению: в «Русской идее» оно объявлено характерно русской чертой, Хомяков, по словам автора, вряд ли мог примириться с идеей вечных адских мук, Несмелов поставлен в один ряд с Оригеном и Григорием Нисским, а Булгаков похвален именно за защиту всеобщего спасения. Учение о вечном суде, которое Господь Иисус возвещал с не меньшей ясностью, чем учение о вечной жизни, у Бердяева не опровергается экзегетически, а просто отодвигается как противное русской человечности. Мораль, в которой любовь ставится выше справедливости, не знает той святой любви, которая удовлетворила справедливость, а не отменила её.

Особенно глубоко расходится с библейским учением эсхатология книги. Бердяев справедливо напоминает, что первохристианство жило ожиданием конца, но делает из этого вывод о неудаче исторической Церкви и ожидает третьей эпохи, эпохи Духа, с новым откровением, новым христианством и вечным Евангелием, прямо восходя к Иоахиму Флорскому и Чешковскому. Новый Завет учит иначе: эпоха Духа началась в день Пятидесятницы, Дух послан не для того, чтобы превзойти откровение Сына, а для того, чтобы напомнить всё, что сказал Христос, и прославить Его, и вера однажды предана святым, так что никакого третьего откровения, превосходящего апостольское, Церковь не ждёт. С позиции премилленаризма особенно неприемлем тезис, согласно которому творческое призвание человека только и сделает возможным конец мира и Второе пришествие Христа, а конец истории зависит и от человеческой активности. Писание возвещает пришествие Господа как суверенное действие Бога в назначенный Отцом час, внезапное, как приход вора, и не обусловленное ни культурным творчеством, ни социальным преображением человечества. Восхищение Церкви, скорбь, личное явление антихриста, видимое возвращение Христа и тысячелетнее Царство, о которых говорят Фессалоникийские послания и Откровение, у Бердяева либо вовсе отсутствуют, либо растворены в символике: Апокалипсис для него, вслед за Фёдоровым, есть условное пророчество, а Повесть об антихристе Соловьёва отвергнута как пассивная эсхатология суда.

Отдельного возражения заслуживает богословие Израиля. Положение о том, что избранный народ Божий есть всё христианское человечество, выражает классическую заместительную позицию, которую читатель, верящий в сохранение обетований Израилю по Посланию к Римлянам, принять не может. Ещё тяжелее пассажи, где юдаизм служит отрицательной категорией: социализм назван секуляризованной формой древнееврейского хилиазма с замечанием, что не случайно Маркс был еврей, а нетерпимость Достоевского объявлена юдаистической чертой. Рядом стоят этнические обобщения о татарских чертах Ленина или о мужественном начале немцев, переходящем в уродство, а также апология советского законодательства 1946 года при полном молчании о гонениях на Церковь, которые автор хорошо знал. Евангельского читателя заденет и отношение к сектантам: Бердяев, свидетельствуя о баптистах и евангелистах в народных собеседованиях, видит в них лишь укор официальной Церкви и сужение сознания, тогда как штундизм, пашковское движение, евангельское пробуждение после выхода Синодального перевода Библии в его панораме русской религиозности практически отсутствуют, как отсутствуют литургия, таинства и реальная приходская жизнь. Есть в тексте и фактические неточности, частью авторские, частью издательские: Иоахим Флорский назван Иоахимом из Флориды, Владимир Соловьёв ошибочно причислен к принявшим священство, сроки каторги Чернышевского и даты закрытия масонских лож указаны неверно, Иосиф Волоцкий представлен несостоявшимся святым, хотя он канонизирован ещё в XVI веке. Наконец, в «Русской идее» история мысли нередко превращается в изложение собственной философии автора, а один и тот же круг тезисов о маркионизме атеизма, мещанстве Запада и Леонтьеве как антиподе повторяется почти в каждой главе.

И всё же итоговая оценка этого тома должна быть благодарной. Бердяев был не учителем Церкви, а религиозным мыслителем огромного темперамента, и читать его следует так, как он сам советовал читать Достоевского: принимая духовное наследие, но не делая его нормой жизни. Его защита свободы духа против всякого принуждения, его обличение тоталитаризма, его настойчивое напоминание о том, что христиане должны сознать свою вину, а не только посылать противников в ад, звучат для евангельских общин, переживших советские гонения, с особой силой. Читатель, вооружённый Писанием и ожидающий не нового откровения, а возвращения Того же Господа Иисуса, Который вознёсся на небо, вынесет из этой книги и более глубокое понимание русской души, и более ясное понимание того, чем библейская надежда отличается от самой высокой и благородной утопии.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!