Николай Бердяев начинает свою метафизику истории с наблюдения, которое звучит почти как закон: мысль об истории пробуждается не в тихие эпохи, а на развалинах. Блаженный Августин писал о граде Божьем под впечатлением падения Рима, де Местр и Бональд размышляли о Промысле после Французской революции, а первой философией истории, известной человечеству, Бердяев называет книгу пророка Даниила, родившуюся из катастроф еврейского народа и представившую в толковании сна Навуходоносора первую попытку охватить всемирную историю единой схемой. Свои лекции Бердяев читал зимой 1919–1920 годов в московской Вольной академии, в голодном и холодном городе, где, по его выражению, открылись вулканические источники в исторической подпочве, и в 1923 году они вышли в Берлине отдельной книгой. Через год там же появился сборник этюдов, давший имя второй половине тома, а к ним издательство «Канон+» в 2002 году присоединило московский сборник 1922 года о Шпенглере, где наряду с Федором Степуном, Семеном Франком и Яковом Букшпаном выступил и сам Бердяев. Том вышел в академической серии «История философии в памятниках» в составлении и с комментариями В. В. Сапова, и перед читателем оказывается не случайная подборка, а единый корпус текстов переломных лет, в котором видно, как метафизика небесной истории превращается в диагноз современности и в прогноз ее будущего.
Вопрос, который ставит перед собой автор, прост и мучителен: имеет ли история смысл, если прогресс, в который верил девятнадцатый век, обернулся мировой бойней и революцией, а научная историография, разложив прошлое на факты и причины, утратила само чувство исторического? Бердяев отказывается и от позитивистского ответа, и от марксистского, и от простой реставрации благочестивой схемы. Он предлагает то, что сам называет метафизикой истории: историческое для него не явление, а ноумен, откровение глубочайшей сущности мира, и постигается оно не внешним наблюдением, а внутренним тождеством между моей участью и участью всего человечества, которое удерживается памятью и преданием. Метод его соответственно не доказательный, а интуитивный и антиномический: мысль движется через пары противоположностей, свободы и необходимости, времени и вечности, неба и земли, трансцендентного и имманентного, а вывод нередко предваряется формулами вроде «я думаю» или «для меня ясно».
Об аппарате издания следует сказать отдельно, поскольку он выгодно отличает этот том от многих переизданий Бердяева девяностых и нулевых годов. Тексты даны с авторскими предисловиями и датировками, а места, требующие пояснения, отмечены в тексте звездочками с номерами, отсылающими к комментариям составителя. В томе сохранена и небольшая статья о воле к жизни и воле к культуре, написанная в 1922 году по поводу Шпенглера и примыкающая к «Смыслу истории» как приложение, а в приложение ко всему тому составитель поставил сборник о закате Европы, который, как сообщает аннотация, не переиздавался в России с 1922 года.
Первая глава посвящена значению предания. Бердяев различает три состояния исторического сознания: органическое пребывание внутри устойчивой эпохи, когда история еще не стала предметом рефлексии; раздвоение и отрыв субъекта от объекта, порождающие историческую науку и историзм, который, по словам автора, не только не понимает исторического, но прямо его отрицает; и, наконец, возвращение к тайне истории через пережитое раздвоение, в котором только и возможна подлинная философия истории. Здесь автор впервые задевает протестантского читателя: историческая критика священного предания, утверждает он, началась с Реформации, которая из половинчатости сохранила одно Писание и затем неизбежно пришла к разрушению самого Писания. Логическим завершением просветительского разоблачения святынь объявлен экономический материализм Маркса, у которого история окончательно обездушена, а все духовное объявлено надстройкой. Классический аргумент о самоопровержении марксизма звучит здесь в одной из первых и самых ясных своих формулировок: если всякое сознание есть отражение производственных отношений, то откуда у Маркса и Энгельса разум, возвышающийся над этим отражением?
Вторая глава начинается с тезиса, что история есть миф, причем миф понимается не как вымысел, а как реальность иного порядка, чем эмпирическая данность. На историческое познание Бердяев распространяет платоновское учение о припоминании: человек есть микрокосм, в котором заключены все эпохи прошлого, и идти в глубь времен значит идти в глубь самого себя. Особенно важна для нашего клуба генеалогия исторического сознания, которую автор развертывает в этой главе. Эллинский мир, по Бердяеву, истории не знал: греки созерцали космос эстетически, статически, в круговороте вечного возвращения, и покорялись судьбе. Идею исторического внесли в мир евреи, и корень ее в мессианском ожидании, в обращенности к грядущему событию. История по существу эсхатологична, движение без конца срывается в круговое, и подлинная философия истории возможна лишь в христианстве, потому что лишь христианство знает однократный, неповторимый факт, одновременно исторический и метафизический. Автор формулирует это с замечательной ясностью: «История есть свершение, имеющее внутренний смысл, некая мистерия, имеющая свое начало и конец, свой центр, свое связанное одно с другим действие, история идет к факту — явлению Христа и идет от факта — явления Христа». Христианство, продолжает он, внесло в мир и свободу, включая свободу зла, без которой истории не было бы вовсе: если бы действовало одно божественное начало, история началась бы прямо с Царства Божьего. Отсюда вывод, что история предполагает Богочеловечество, встречу Промысла и таинственной человеческой свободы, и что всякий монизм антиисторичен. Завершается глава образом пролога на небе, заимствованным у Гете: земной истории предшествует история небесная, в которой задана ее тема, а философия истории оказывается своего рода пророчеством, обращенным назад.
Третья глава, о небесной истории и об отношении Бога и человека, самая смелая и самая спорная в книге. Небо Бердяев определяет как глубочайшую глубину духовной жизни, а историю как процесс, зачинающийся в недрах самого Абсолютного, так что божественная жизнь сама оказывается исторической драмой и мистерией. Автор открыто признает, что церковное учение о неизменности и покое Бога противоречит его взгляду, но объявляет это учение внешним, экзотерическим, не выражающим сокровенной истины. Его довод взят из сердцевины христианской веры: «Нельзя утверждать трагической судьбы Божьего Сына, искупительной смерти Его, и вместе с тем не признавать движения в самой Божественной жизни». Мир сотворен потому, что был Сын, и в основе творения лежит тоска Бога по Своему Другому, жажда ответной свободной любви. Тайна божественной жизни постигается, по Бердяеву, не отвлеченной философемой, а конкретной мифологемой о страстной судьбе Ипостасей, и потому гностики, при всей мутности их построений, понимали больше, чем рационалисты, а антропоморфизм следует утверждать сознательно и смело. Главная опора этой главы — Якоб Беме и его учение о безосновности, о темной природе в Боге, глубже категорий бытия и небытия, из которой совершается теогонический процесс. Отсюда и бердяевская теодицея: зло и кровь истории суть цена Божьего желания свободы, и Великий Инквизитор Достоевского приводится как свидетель того, что Богу не нужно принужденное добро. Благодать мыслится как примирение рокового конфликта свободы и необходимости, находящееся во внутреннем тождестве со свободой, и в истории действуют три начала: необходимость, свобода и претворяющая их благодать.
Четвертая глава, о времени и вечности, ставит вопрос об онтологическом статусе времени. Есть два времени: дурное, разорванное, где прошлого уже нет, будущего еще нет, а настоящее неуловимо, и время истинное, небесное, причастное вечности. Наш мировой процесс есть эон внутри вечности, в который могут вторгаться силы иного мира, а история есть непрерывное вторжение вечности во время. Поэтому прошлое, вопреки видимости, должно быть признано вечной действительностью. Носителем вечности в дурном времени оказывается память, утрата которой есть главный признак безумия, а футуризм и культ прогресса предстают сумасшествием человечества, превращающим жизнь в кладбище забытых отцов; христианство же есть религия воскресения, не мирящаяся с исчезновением. Последней религиозной предпосылкой истории Бердяев называет свободу зла и грехопадение, которое совершилось, по его мысли, не во времени, а в вечности и породило саму порчу времени; человек есть не дитя мира, как учит эволюционизм, а дитя Божье с предмирным происхождением. Здесь же звучат слова, которые клубу важно отметить: наивная наука Библии потеряла всякое значение, религиозная правда ее символична и неуязвима для критики, а саму Библию следует толковать не в свете ветхозаветном, а в свете новозаветном, ибо преобладающая христианская антропология будто бы несет печать ограниченности ветхозаветного человека и гнета гнева Божьего. Верное понимание, по Бердяеву, доступно скорее мистикам, прежде всего Беме, чем церковной догматике. Так небесная история оказывается у него не продолжением библейского повествования о творении, а мистическим преданием, по отношению к которому Ветхий Завет есть лишь одно из выражений, к тому же нуждающееся в исправлении.
Переход к земной истории совершается через пятую главу, о судьбе еврейства, которую автор называет осью всемирной истории. Еще марксистом, признается автор, он видел в выживании Израиля главное препятствие для материалистического взгляда на историю. Еврейство названо народом истории по преимуществу, у которого Бог открывается не в природе, как у язычников, а в исторической судьбе. Однако дальше Бердяев следует за Ренаном и строит противопоставление семитического и арийского духа: жажда земной справедливости у евреев сочетается, по его мнению, со слабостью идеи личного бессмертия, книга Иова ставит проблему страдания праведника вне перспективы вечной жизни, а коллективизм и хилиастические мечтания делают из еврейства источник социализма, в котором Маркс перенес избранность на пролетариат как на новый Израиль. Центральный факт главы — непринятие распятого Мессии, после которого Израиль, утверждает автор, перестал быть народом Божьим, а избранным народом в христианстве стал народ церковный. При этом Бердяев недвусмысленно и решительно осуждает антисемитизм, замечает, что расовый антисемит сам заражается тем ложным духом, против которого восстает, называет сионизм самым благородным течением в еврействе и считает, что загадка Израиля не имеет исторического решения: она будет разрешена лишь вместе с развязкой всей мировой драмы, когда сойдутся в последнем противостоянии Христос и Его противник. Глава, таким образом, противоречива: благородство нравственной позиции соседствует в ней с этническими обобщениями, характерными для европейской мысли того времени.
Шестая глава, о христианстве и истории, рисует взаимодействие двух начал внутри самой веры: иудейского, законнического и вместе с тем апокалиптического, обращенного к истории, и эллинского, созерцательного, давшего догматику, мистику и красоту культа. Основной темой всемирной истории Бердяев считает отношение духа к природе. Падший человек погружен в природу и порабощен ее демонам, античные мистерии были лишь смутными предчувствиями искупления, а христианство извлекло человека из природного круговорота, вернув ему свободу и богосыновство, и, как ни парадоксально, именно этим открыло дорогу науке и машине, ибо обожествленную природу нельзя исследовать и покорять. Средневековье в этой главе предстает не временем тьмы, а эпохой, когда монах и рыцарь выковали личность и аскетика накопила силы, которые затем растратила новая история. Однако средневековая теократия потерпела неудачу, потому что Царство Божье нельзя осуществить принудительно.
Седьмая глава переходит к Возрождению. Вершиной Запада названо раннее христианское Возрождение Франциска, Данте и Джотто. Порок средневекового замысла состоял в том, что свободная творческая сила человека не была испытана, и новая история стала эпохой ее отпущения на волю, децентрализации и секуляризации всех сфер жизни. Ренессанс открыл, однако, не духовного, а природного человека, и в этом коренное противоречие гуманизма: возвышая человека, он одновременно принижает его, отрицая в нем образ и подобие Божие, и самоутверждение человека ведет к его самоистреблению. Дальнейшие этапы гуманистической диалектики выстроены в цепь: Реформация, Просвещение, революция, романтизм. В Реформации признана правда свободы совести, но Лютер, по мысли Бердяева, вслед за Августиновым учением о благодати отверг первооснову человеческой свободы, и протестантизм назван религиозным монизмом, враждебным эллинским истокам христианства. Французская революция предстает опытом, который начался провозглашением прав человека и закончился террором.
Восьмая и девятая главы описывают конец Ренессанса и кризис гуманизма. Величайшей революцией истории назван приход машины, которая встает между человеком и природой, покоряет и самого человека и переводит жизнь от органического типа к механическому. Человек, отказавшийся от Бога, теряет собственный образ и подчиняется подчеловеческим началам; гуманизм упирается в два тупика: сверхчеловека Ницше и безличный коллектив Маркса. Девятая глава превращается в анамнез болезни: социализм как новая лжесоборность, анархизм, рожденный завистью, распад образа человека в кубизме и футуризме, оккультное подчинение человека космическим иерархиям и, наконец, трагедия творчества, замысел которого устремлен к новому бытию, а результатом оказывается лишь книга или картина. Но в этом приговоре есть и надежда: неудача истории названа священной, потому что указывает на сверхисторическое призвание человека, а всемирная история понимается как внутреннее раскрытие Апокалипсиса, где человек выбирает между подчинением божественному и подчинением злым сверхчеловеческим началам.
Десятая глава, об учении о прогрессе и о конце истории, составляет кульминацию книги и, пожалуй, самое ценное в ней для христианского читателя. Идея прогресса, в отличие от эволюции, предполагает цель, и цель эта трансцендентна; у прогресса религиозно-мессианские корни, и в девятнадцатом веке он сделался подлинной верой, обличением невидимого. Главный его порок состоит в обоготворении будущего за счет прошлого и настоящего. Аргумент строится по Ивану Карамазову: если смысл истории лежит в блаженстве последних, то бесчисленные жившие прежде оказываются лишь ступенями лестницы, по которой взбирается чужое счастье, а сами счастливцы, пирующие на костях отцов, становятся чем-то вроде вампиров по отношению к ним. Отсюда приговор: «Религия прогресса есть религия смерти, а не воскрешения, не восстановления всего живого для вечной жизни». Христианская надежда, напротив, обращена ко всеобщему воскресению, и в истории нет линейного возрастания добра, есть лишь трагическое раскрытие противоположных начал, божественных и дьявольских, причем каждое поколение имеет, по слову Ранке, непосредственное отношение к Абсолютному. Даже провал исторического христианства автор относит на счет людей, изменивших Евангелию, а не на счет Бога. Христианская философия истории не может не быть апокалиптической: в будущем растут и силы, которые завершатся явлением Христа Грядущего, и силы антихриста, нового и более страшного зла. Однако тут же оговорено, что книгу Откровения нужно читать как символ происходящего в глубине человеческого духа, а не как описание внешних событий. Глава завершается мыслью, что история имеет положительный смысл лишь при условии своего конца, ибо дурная бесконечность лишила бы ее смысла, и что земная история вернется в небесную, подобно тому как на перезревшем плоде лопаются оболочки. Примыкающая к книге статья о воле к жизни и воле к культуре развивает эти выводы в полемике со Шпенглером и описывает путь народов так: из варварства вырастает культура, рожденная из культа и довольствующаяся символами; неудовлетворенность символами толкает к цивилизации, которая хочет реальности и добывает ее техникой, подменяя цели средствами; выход же из этого тупика автор видит не в возврате назад, а в подлинном религиозном преображении жизни. Здесь же Бердяев возлагает вину за богоубийство не на социализм, а на капиталистическую цивилизацию, превратившую религию в прагматическое средство, и замечает, что Бог, полезный для успехов цивилизации, не может быть истинным Богом.
«Новое средневековье», написанное уже в изгнании, открывается мыслью о ритме истории, в которой чередуются органические и критические, дневные и ночные эпохи. Рациональный день новой истории кончается, и наступающая ночь, по Бердяеву, метафизичнее дня; в ней обнажаются бездны, о которых пел Тютчев. Обречен не христианский мир, а мир новой истории с его просвещением, индивидуализмом, либерализмом, капитализмом и безбожием, и возврат к старому средневековью невозможен, ибо опыт свободы не пропадет. Главное открытие эпохи состоит в том, что религиозной нейтральности больше нет: религии Христа противостоит религия антихриста, Богочеловеку противостоит человекобог. Коммунизм отменяет секулярный принцип, требует сакрального общества и потому, как ни парадоксально, уже принадлежит новому средневековью, только под знаком сатанократии. Поэтому, считает автор, Россия, так и не вышедшая из средневекового строя души, минует стадию гуманистической демократии и прямо меняет священное царство прошлого на царство, освященное силой противоположной. Против этого Бердяев ставит личное исповедание, в котором отчетливо слышен голос не только философа, но и христианина: «Я ни в чем уже не хочу свободы от Бога, я хочу свободы в Боге и для Бога». Положительная программа этюда включает новый аскетизм в хозяйстве и ограничение потребностей, кооперацию вместо конкуренции, профессиональные корпорации вместо партийных парламентов, монашество в миру и освящение труда, свободное принятие воли Божьей, которое не навязано извне и не подменено самовластием человека, и Церковь как охристовленный космос, жизнь которой идет неофициальными путями и границы которой не сознаются отчетливо. Власть понимается как обязанность, а не право, и всякая похоть власти названа грехом. Рядом стоят и тревожные страницы: режим Муссолини поставлен в один ряд с коммунизмом как проявление нового средневековья и при этом удостоен похвалы, а будущий строй мыслится иерархическим, с чертами цезаризма.
Этюд о русской революции написан в совершенно иной тональности. Революция есть факт, который надо признать, но не одобрить; она подобна стихийному бедствию, отвратительна, как всякая революция, и вместе с тем послана Промыслом за грехи народа. Самое сильное в этюде — покаянный пафос: Бердяев отказывается искать виноватых вне себя, будь то инородцы, тайные общества или интеллигенция, и принимает случившееся как собственную вину и как испытание, посланное лично ему. Коммунисты и крайние монархисты, по его наблюдению, одинаково служат злобе, а любовь к России должна пересилить ненависть к ее нынешним хозяевам. О Церкви сказано, что революция сорвала с нее покров казенной религиозности, что под ударами она крепнет больше, чем под принудительной опекой государства, что христианство есть религия распятой правды и вновь оказывается в положении, в каком было до Константина.
Последний этюд, посвященный демократии, социализму и теократии, собирает нити всей книги. Демократия, по Бердяеву, формальна и релятивна, она равнодушна к добру и злу, отдает истину большинству голосов и не хочет знать радикального зла человеческой природы. Социализм, напротив, содержателен, он есть вера и мессианизм, в котором пролетариат стал классом-мессией, свободным от первородного греха, а государство превращается в вероисповедное и сакральное, отрицающее свободу совести. Здесь звучит наблюдение, которое Олдос Хаксли позднее поставил эпиграфом к своей знаменитой антиутопии: «Но утопии оказались гораздо более осуществимыми, чем казалось раньше. И теперь стоит другой мучительный вопрос — как избежать окончательного их осуществления». Свобода, продолжает автор, связана с правом на несовершенство, а верховная власть в обществе не может принадлежать ни большинству, ни классу, ибо источник ее не в воле людей, а в Истине, то есть в Боге. В разделе о теократии автор признает, что западная папская и восточная императорская теократии лишь символизировали Царство Божье и потому потерпели неудачу: Царство не может быть осуществлено насильно, оно приходит неприметно, а подлинно христианское государство уже не будет государством. Не христианство не удалось, говорит Бердяев, а дело Константина, и Церковь, быть может, вернется в катакомбы. Итоговая дилемма этюда проста и сурова: люди будут соединены либо любовью во Христе, либо принудительной солидарностью под властью антихриста, и русский народ, по мнению автора, принес себя в жертву, чтобы испытать вторую возможность до конца.
Приложение, сборник о Шпенглере, заслуживает отдельного внимания, потому что показывает, какой зрелости достигла русская мысль в Москве 1921 года, отрезанная от Европы и голодная. Степун излагает Шпенглера, Франк упрекает его в забвении христианства как источника культуры, Букшпан находит за его поэтичностью скрытый рационализм. Но для нашего тома центральна статья самого Бердяева о предсмертных мыслях Фауста, в которой судьба гетевского героя, кончающего осушением болот, прочитана как судьба европейской культуры, переходящей от религиозной культуры к безрелигиозной цивилизации. Шпенглер, по Бердяеву, натура арелигиозная, и в этом его трагедия: он просмотрел роль христианства в судьбе Европы, хотя именно христианство сделало возможной философию истории, раскрыв единство человечества и единую историческую судьбу с началом и концом. Возвращаясь к замкнутым культурам-монадам, похожим на судьбу цветка, Шпенглер возвращается к языческому партикуляризму, и автор выносит ему приговор, в котором слышна вся его историософия: «С Шпенглера как будто бы сошла вода крещения. Он отрекается от своей христианской крови». Ответ Бердяева эсхатологичен: смерти нет, судьба продолжается по ту сторону земной жизни, а физика с ее энтропией и учением о тепловой смерти оказывается предсмертной мыслью Фауста, свидетельством того, что внешний мир не имеет бесконечных перспектив и безумно устраиваться в нем навеки. Смущает лишь то, что Вейнингер и Хьюстон Чемберлен без оговорок причислены здесь к самым оригинальным немецким умам после Ницше.
Кому принесет пользу этот том? Прежде всего студентам богословия и философии, изучающим историю русской религиозной мысли: в одной книге, с научным аппаратом, собраны тексты, где центральные интуиции Бердяева выражены в наиболее сжатой форме, а приложение позволяет увидеть их в живом диалоге с современниками. Пастырь найдет в главе о прогрессе и в этюде о социализме точные слова против секулярных эсхатологий и против религии, превращающей Бога в средство благополучия. Для участников клуба, специально интересующихся эсхатологией, том ценен как наиболее влиятельный в русской традиции образец апокалиптического осмысления истории, в котором отвергнута вера в прогресс, но вместе с тем символически растворено библейское ожидание видимого пришествия; спор с ним заставляет точнее сформулировать собственную позицию. Образованный мирянин тоже найдет здесь много пищи для ума, но лучше читать эту книгу в кругу единомышленников или с наставником.
Сильные стороны труда значительны. Прежде всего Бердяев убедительно показывает, что сама идея истории как осмысленного движения к цели имеет библейское происхождение, что ни эллинский круговорот, ни индийская бездвижная вечность не знали истории, и что центром времени является однократное явление Христа. Блестяща и его критика марксизма, произнесенная в Москве 1919 года, а не в эмигрантском кабинете. Еще ценнее критика религии прогресса, которая превращает прошлые поколения в навоз для будущих, и противопоставление ей христианской надежды на воскресение всех, так что судьба каждого поколения имеет непосредственное отношение к вечности. Наследникам баптистской борьбы за свободу совести близки мысли о том, что Царство Божье нельзя насадить мечом и законом, что союз с государством опаснее для Церкви, чем преследование, что дело Константина не тождественно христианству, а Церковь может быть сильна и в катакомбах. Наконец, личное покаяние вместо поиска врагов и ясный отказ от юдофобии в годы погромов делают честь автору как христианину. Понимание благодати, которая не упраздняет свободы, а Бога, ищущего ответной любви, а не принужденного добра, близко арминианскому богословию нашего клуба.
Однако спорить с Бердяевым приходится уже на уровне основания. Бердяев высоко ценит пророков и признает библейское происхождение идеи истории, но авторитетом для его мысли является не Писание, а мистическая интуиция. Наивная наука Библии объявлена утратившей значение, сама Библия должна быть переработана в новозаветном свете с опорой на Беме, а Ветхий Завет оказывается памятником ограниченного сознания, подавленного гневом Божьим. Такое противопоставление гневного Бога Ветхого Завета и любящего Бога Нового имеет явный маркионитский привкус и разрушает единство Откровения, о котором Господь говорит, что пришел не нарушить закон и пророков, а исполнить (Мф 5:17). Отсюда вырастают и главные догматические трудности книги: учение о безосновности, предшествующей Богу, и о теогоническом процессе фактически ставит над Троицей некое предбожественное начало; тоска и трагедия в самой божественной жизни подменяют учение о Боге, Который Сам говорит через пророка: Я Господь, Я не изменяюсь (Мал 3:6), и неизменность Которого есть основание того, что сыны Иакова не погибли; симпатия к гностикам и деление учения на экзотерическое для Церкви и эзотерическое для немногих чужды апостольской вере, которая однажды предана святым (Иуд 3). Довод от Голгофы впечатляет, но автор обходит вопрос о том, что Сын страдал как воплотившийся, в принятой Им человеческой природе. Перенос грехопадения в предмирную вечность расходится с библейским повествованием, где грех входит в мир через одного человека в конкретном месте и времени, а родословие Луки сознательно возводит Иисуса к Адаму (Лк 3:38), и тем самым подтачивает ту историчность, которую автор так ценит.
Особого внимания заслуживает пятая глава. Евангельский взгляд на Израиль, сформированный чтением девятой–одиннадцатой глав Послания к Римлянам, не может согласиться с тем, что неверие иудеев в Иисуса окончательно лишило их избрания. Через Иеремию Господь обещает, что потомство Израиля перестанет быть народом пред лицом Его не раньше, чем угаснут солнце, луна и звезды (Иер 31:35–37), а Захария предвозвещает день, когда дом Давидов воззрит на Того, Кого пронзили, и будет рыдать о Нем (Зах 12:10). Апостол, рассуждая о маслине и привитых к ней ветвях, предупреждает язычников против превозношения над природными ветвями, которые Бог силен привить снова (Рим 11:17–24). Бердяев сам приближается к этому выводу, когда переносит разрешение судьбы еврейства в эсхатологию и вспоминает парадокс Леона Блуа о взаимной обусловленности обращения Израиля и схождения Христа с креста, и тем самым невольно подходит к образу Захарии, где обращение Израиля связано именно с созерцанием Распятого, но не делает отсюда вывода о будущем восстановлении народа. К тому же утверждение, будто у пророков нет идеи личного бессмертия, плохо согласуется с книгой Даниила, которую сам автор считает первой философией истории и в которой сказано о пробуждении спящих в прахе земли к жизни вечной (Дан 12:2), и с исповеданием Иова о Искупителе, Которого он узрит во плоти своей (Иов 19:25–27). Выведение социализма из иудейских мессианских чаяний, рассуждения о коллективизме еврейской души и противопоставление арийского и семитического духа воспроизводят стереотипы времени, с которыми автор сам боролся в нравственной плоскости. Уважительное и трезвое отношение к еврейскому народу требует отделить в этой главе подлинно христианскую ноту, осуждение ненависти и надежду на эсхатологическое разрешение, от этнической культурологии, которая сегодня читается как опасное обобщение.
Главное же расхождение клуба с автором лежит в учении о последних временах. Бердяев справедливо отвергает земной рай, построенный руками человека, и с этим премилленарист согласится без оговорок. Трудность в другом: для Бердяева всякая надежда на земное Царство есть хилиазм, а хилиазм есть иудейский корень социализма, и потому он не замечает, что библейская надежда устроена прямо противоположно утопии. Сам он называет книгу Даниила первой философией истории, но проходит мимо ее развязки: царства мира, представленные истуканом, сокрушает камень, отторгнутый от горы без содействия рук, и лишь затем Бог Небесный воздвигает царство, которое вовеки не разрушится (Дан 2:34–35, 44). В Откровении тысячелетнее царствование следует не за постепенным совершенствованием человечества, а за судом над зверем и явлением Всадника, имя Которому Слово Божие (Откр 19:11–16; 20:4). Премилленаризм в этом смысле не только не родствен вере в прогресс, но ближе всего к тому христианскому историческому пессимизму, который сам Бердяев исповедует: история не дорастает до Царства, а Царство приходит к ней сверху, как суд и как дар. Символическое прочтение Откровения к тому же плохо уживается у самого Бердяева с речью о реальном явлении Грядущего Христа: если пришествие лишь знак внутреннего процесса, то и антихрист превращается в метафору. Эсхатология творчества, где Бог ожидает от человека ответного откровения, а история должна быть пережита изнутри, делает главным действующим лицом развязки самого человека, тогда как у апостола развязку совершает Господь, Который Сам сойдет с неба, после чего живые будут восхищены на встречу Ему (1 Фес 4:16–17), и потому последнее слово Писания есть не призыв к творческому усилию, а молитва: ей, гряди, Господи Иисусе (Откр 22:20). Мысль Бердяева о том, что история осмысленна лишь при конце, глубоко библейна, но конец у него слишком часто оказывается концом эпохи или внутренним преображением сознания, а не тем днем, когда Господь будет судить вселенную по правде. Характерно, что тема суда в томе почти отсутствует, а ужас адских мук упомянут лишь среди темных сторон средневекового религиозного террора; в более поздних сочинениях, за пределами этой книги, Бердяев открыто отвергнет вечность ада и будет надеяться на всеобщее спасение, и предпосылки этого уже видны в его учении о несотворенной свободе.
Наконец, следует назвать и менее фундаментальные, но заметные слабости. Реформация изображена у Бердяева как отрицание, как начало расшатывания Библии и как учение, подавившее человеческую свободу, но читатель так и не узнает, что для самих реформаторов речь шла о возвращении к апостольской вести о даровой благодати, а не о бунте против предания: они непрестанно ссылались на Августина и древние символы веры. Генеалогия библейской критики тоже сомнительна, ибо она расцвела в рационализме восемнадцатого века, то есть в том самом просвещении, которое Бердяев в других местах справедливо описывает как явление особого рода, а не как плод веры в Писание. Политические симпатии нового средневековья, похвала фашизму, цезаризму и корпоративной иерархии, риторическое утверждение, что во времена костров инквизиции свободы духа было больше, чем в демократических республиках, скомпрометированы историей и противоречат пафосу свободы, которым пронизан весь том; в позднейшие годы автор от них отошел. Спорны и европоцентристское утверждение о выпадении Востока из истории, и почти полное отсутствие конкретного исторического материала, вместо которого читателю предлагаются интуиции, не подлежащие проверке.
В итоге «Смысл истории» и «Новое средневековье» показывают, как философ, переживший мировую войну и революцию, увидел в них не случайный сбой прогресса, а приговор гуманизму, отрекшемуся от Бога, и это прочтение событий сохраняет силу спустя столетие. Евангельский читатель найдет в этом томе союзника в главном убеждении, что история имеет смысл только потому, что в ее сердцевине стоит Христос, и что человек, отвернувшийся от Творца, теряет собственный образ, но найдет и собеседника, с которым придется спорить о самом основании веры: о достаточности Писания, о неизменности Бога, о судьбе Израиля и о том, придет ли Царство как внутреннее преображение духа или как видимое пришествие Царя. Издание Сапова, снабженное комментариями и дополненное сборником о Шпенглере, позволяет вести этот спор на твердой текстуальной основе, и в таком споре книга принесет больше пользы, чем вреда, если ее трезвые суждения о вере в прогресс и о сакрализованном безбожном государстве не заслонят от читателя той мистической метафизики, которая уводит мысль автора далеко за пределы апостольской веры.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!