Берестов - Духовные основы наркомании

Небольшая книга «Духовные основы наркомании», вышедшая в 2002 году под общей редакцией иеромонаха Анатолия (Берестова), принадлежит к тому слою православной литературы, который сложился в России на рубеже девяностых и двухтысячных годов, когда Церковь, едва вышедшая из советского подполья, внезапно оказалась лицом к лицу с массовыми социальными катастрофами постсоветского общества. Героиновая волна конца девяностых выкашивала молодёжь целых городских кварталов, государственная наркология была растеряна и бедна, а на освободившемся мировоззренческом пространстве одновременно действовали западные миссионеры, восточные гуру, экстрасенсы и коммерческие целители. Именно в эту пору при Крутицком патриаршем подворье в 1996 году был создан Душепопечительский православный центр во имя святого праведного Иоанна Кронштадтского, основателем и руководителем которого стал отец Анатолий, в прошлом, как сообщает выходная справка книги, известный детский невропатолог, доктор медицинских наук и профессор. Основной текст подготовлен братией Свято-Николо-Шартомского монастыря Ивановской епархии при консультациях областных наркологов, тогда как предисловие и первая часть заключительной главы о Булгакове подписаны самим Берестовым. Издание вышло тиражом пятнадцать тысяч экземпляров и было рассчитано, по словам аннотации, на самый широкий круг читателей. Для евангельского книжного клуба этот труд интересен вдвойне: он касается проблемы, с которой ежедневно сталкиваются наши пасторы и служители реабилитационных центров, и одновременно представляет собой выразительный документ православного самосознания эпохи, в том числе его отношения к протестантизму.

Главный вызов, на который пытаются ответить авторы, сформулирован уже во введении: общество выработало правовые нормы, медицина создала наркологию, написано множество юридической и социологической литературы, но никто, по крайней мере в России, не попытался взглянуть на наркоманию как на явление духовного порядка. Метод книги соответственно определяется как историческая ретроспектива, своего рода выявление патогенеза зла: прослеживая употребление психоактивных веществ от допотопной древности до рок-культуры, авторы стремятся показать, что наркотик всегда и везде служил средством общения с падшими духами, а значит, современная эпидемия есть возвращение древней оккультной практики в обществе, утратившем благодатную духовность. Аргументация, таким образом, строится не столько на богословском анализе Писания или клиническом материале, сколько на накоплении исторических, культурологических и публицистических примеров, которые должны подтвердить заранее заявленный тезис. Этот тезис с предельной резкостью выражен в предисловии Берестова, где после обзора сатанинских сект, рассуждений об Антоне Лавее и рассказов, услышанных на исповеди, делается вывод, что «наркомания есть состояние одержимости бесами, проявление сатанизма, и не важно, сознает это сам наркоман или не сознает, ибо сатана визитной карточки не оставляет». Отсюда же следует утверждение, что основа наркомании духовна и потому она не поддаётся медицинскому лечению, но довольно быстро проходит при обращении человека к Богу и покаянии.

Предисловие задаёт тон всей книге и заслуживает отдельного внимания, потому что именно в нём сосредоточены и сильнейшие пастырские наблюдения, и наиболее уязвимые утверждения. Берестов опирается на опыт своего центра, через который за три года прошло более полутора тысяч молодых людей, и замечает, что практически все они происходили из безрелигиозных семей, не имели понятия о грехе, добродетели и целомудрии, а к шестнадцати годам успевали нарушить все десять заповедей. Наркотик, по его наблюдению, ложится на уже сформированный гедонистический психотип, повторение порождает страсть, а страсть становится рабством, которое, по словам автора, скорее сатанинское, чем физиологическое. Рядом с этими трезвыми наблюдениями помещены, однако, рассуждения о том, что сатанизм будто бы вырос из иудейских каббалистических сект, длинные выдержки из Лавея, обличения Всемирного совета церквей и западного протестантизма, якобы черпающего своё богословие из сатанинской библии, а также некритично пересказанная газетная история о бесёнке, изрыгнутом пьяницей после молитвы перед иконой и якобы изученном в МГУ.

Первая глава переносит читателя в древний мир. Начав со свидетельства святого Иринея о том, что демоны открыли потомкам Каина силу корней и трав, авторы излагают православную антропологию: до грехопадения тело человека было тонким и не препятствовало общению с духовным миром, после падения оно стало своего рода темницей, милостиво защищающей душу от непрестанного воздействия бесов, но эта изоляция не абсолютна. Опираясь на святоотеческое различение трёх родов помыслов и на учение святителя Игнатия (Брянчанинова), книга утверждает, что «духовность бывает или благодатной, или демонической», и третьего не дано. Употребление психоактивных веществ облегчает проникновение демонических прилогов в сознание, и потому, по формулировке авторов, практика эта по сути оккультна и предполагает бесообщение, причём биохимический механизм намеренно оставляется в стороне. Далее следует обширный каталог: шумерский опиум, гомеровский непентес, крито-микенская богиня мака, пифии, сибирские шаманы с мухоморами, мексиканский пейотль, ведическая сома и авестийская хаома, Элевсинские мистерии со спорыньёй, суфийские радения, ассасины, европейские ведьмы, даосские секты и даже японская чайная церемония. Вывод главы состоит в том, что наркотики были константой единой по сути оккультной традиции, и даже их профанное, лечебное или бытовое употребление может оказаться неосознанным оккультным актом.

Вторая глава противопоставляет этой картине христианство. Все религии, включая мировые, объявляются основанными на откровениях падших духов, полученных в экстазе, и единственным исключением признаются ветхозаветная вера и христианство, осуждающие всякое волхвование. Особенно удачно здесь использовано толкование святителя Иоанна Златоуста, различающего одержимого прорицателя, который увлекается и неистовствует, и библейского пророка, говорящего с трезвой душой и сохраняющего свободу воли, так что Иона мог убегать, а Иеремия отрекаться. Святоотеческая аскетика с её трезвением, недоверием к видениям и поиском бесстрастия противопоставлена наркотическому трансу, при котором ум и чувства открыты любым неконтролируемым образам. Глава завершается важным для всей конструкции книги тезисом: христианство без внутренней мистической жизни вырождается в морализм и законничество, а человек, утративший опыт благодатной духовности, неизбежно начинает искать духовность демоническую, поскольку не выносит внутренней пустоты.

Именно этот путь, по мысли авторов, проделала западная цивилизация, которой посвящена третья глава. Её логика типична для православной полемической литературы: властолюбие римского престола, подложные документы, разрыв 1054 года, схоластика Ансельма и Фомы, индульгенции и инквизиция, чувственность ренессансного искусства, а затем католическая мистика, в которой Франциск Ассизский, Игнатий Лойола и Тереза Авильская представлены как искатели экстаза и духовного сладострастия, подготовившие почву для будущей наркомании. Протестантизму отведена роль следующего звена: Реформация будто бы внесла в религиозную жизнь яд либерализма, а утратив святоотеческий опыт, протестанты были вынуждены выбирать между сухим морализмом и ложным мистицизмом, что через рационализм и атеизм привело Европу к оккультизму и сатанизму. Итог сформулирован афористически: «Так Запад проделал свой путь из язычества в язычество».

Четвёртая глава, самая объёмная, прослеживает распространение наркотиков в девятнадцатом и двадцатом веках и распадается на четыре раздела. В первом колониальная торговля опиумом и опиумные войны соединяются с рассказом о химии как наследнице алхимии: синтез морфина, кодеина, героина, кокаина, барбитуратов, ЛСД и экстази трактуется как исполнение алхимической мечты о совершенстве без Бога через вещество, а в качестве свидетелей выступают де Квинси, Колридж, французские декаденты, розенкрейцеры, Блаватская и Фрейд. Во втором разделе речь идёт о религиозных и политических движениях: Кроули и Лавей, оккультные корни нацизма, военные и разведывательные программы, в том числе проект МК-Ультра, а также психоделическая революция битников, Хаксли, Уоттса и Тимоти Лири. Третий раздел называет наркотики сектообразующей средой и разбирает Церковь коренных американцев, сайентологию, муниатов, кришнаитов, Ошо, Аум Синрикё, растафари, Кастанеду, Маккенну и трансперсональную психологию. Четвёртый раздел распространяет понятие наркомании на массовую культуру: рок-музыка объявляется выросшей из культа вуду, телевидение, компьютерные игры и интернет описываются как наркомания без наркотиков, а к числу пособников зла причислены кинофильмы, кока-кола, пищевые добавки и табакокурение, восходящее, по мнению авторов, к культовому трансу американских индейцев. Здесь же содержится прямой выпад против евангельской практики: попытки христианского рока объявлены кощунством, а протестанты, поющие о Христе под рок-н-ролл, поставлены в один ряд с языческими экстатиками.

Пятая глава, наиболее практическая по замыслу, открывается кратким резюме уже сказанного и центральным диагностическим тезисом: «Наркомания предстает перед нами не как болезнь, а как симптом». Борьба с ней неэффективна потому, что общество пытается свести проблему к правовому, медицинскому или социологическому аспекту и лечит следствия вместо причины. В разделе о правовых мерах авторы говорят о двойственности мирового порядка, где наркотики запрещены юридически, но встроены в экономику бедных стран и банковскую систему богатых, и тут же переходят к тезису о целенаправленном уничтожении России, подкрепляя его так называемым планом Даллеса. Вывод раздела однозначен: «Это зло неизбежно, пока наркомания не будет признана тем, что она есть на самом деле — грехом», а сама категория греха имеет смысл лишь в контексте возрождённого православного мировоззрения. Характерно, что авторы критикуют государственную программу профилактики за требование отсутствия религиозной пропаганды и относят формулу о Боге, как ты Его понимаешь, к оккультным измышлениям. При этом они признают, что для давно зависимых людей необходимы общественное снисхождение, свободный доступ к медицинскому лечению и реабилитационные программы, учитывающие религиозный аспект.

Раздел о медико-психотерапевтических методах, пожалуй, наиболее ценен для практика. Медикаментозное лечение признаётся необходимым для снятия абстинентного синдрома, детоксикации и терапии сопутствующих депрессий и органических поражений, психиатрическая помощь также названа полезной, однако врач должен понимать, что наркомания не только болезнь. Здесь звучит одна из самых сильных формулировок книги: «Это сепсис души и паралич воли, а таблеток или микстур для души нет и быть не может». Авторы отвергают требование религиозной нейтральности врача, но подчёркивают, что вера должна действовать деликатно и без навязывания. Затем следует разбор сомнительных методик: кодирование по Довженко, гипноз, который оптинские старцы называли злой силой, телевизионные сеансы Кашпировского и Чумака, ЛСД-терапия и холотропное дыхание Грофа, нейролингвистическое программирование и долгосрочные блокирующие препараты, допустимые лишь как временная отсрочка для внутренней работы. Особый интерес представляет оценка Анонимных Алкоголиков и программы двенадцати шагов. Авторы признают за ней ясное понимание духовной природы зависимости, необходимости покаяния, смирения и обращения к Богу, а также ценность бескорыстных товариществ бывших зависимых. Но они упрекают её в утилитарном отношении к Богу, в расплывчатом понятии Высшей Силы, в американской приземлённости и, главное, в родстве с протестантским ревайвелизмом, многие практики которого названы завуалированным оккультизмом. В качестве альтернативы предлагаются дореволюционные православные братства трезвости. Примечательно, что здесь же авторы честно оговариваются, что сознательно сгущают краски, и признают положительные плоды некоторых групп, приводящих людей к воцерковлению. Глава заканчивается советами о сотрудничестве врачей и духовенства, о защите самого нарколога исповедью, причащением и молитвой, о ранней профилактике в школах и вузах и о необходимости ограничить распространение книг Кастанеды, Берроуза, Блаватской и даже «Мастера и Маргариты».

Шестая глава, озаглавленная парафразом марксова изречения об опиуме, целиком посвящена Булгакову. Берестов в краткой вступительной части отдаёт должное рассказу «Морфий» как клинически точному описанию прихода, ломки и нарастания дозы, а основной очерк, восстанавливая биографию писателя, представляет его морфинизм в земском Никольском как своего рода мистериальное посвящение, в котором морфий убил врача и родил писателя. Огненный змей наркотических видений прослеживается в «Роковых яйцах», кощунство обнаруживается в именах персонажей и в образе Иешуа, а итоговая метафизика романа квалифицируется как дуализм, делающий зло необходимым для добра. Следует отдать должное авторам: они приводят и дневниковые записи, свидетельствующие о вере Булгакова в Бога, и его потрясение кощунствами журнала «Безбожник», и прямо признают, что он не был ни сатанистом, ни атеистом. Заключение сводит всё к нескольким положениям: наркомания есть антиблагодать, дьявольская подделка благодати, и её можно рассматривать как массовую оккультную секту, а значит, «речь идет скорее даже не о лечении, а об обращении из секты». Авторы подчёркивают, что сознательно не предлагают конкретных путей преодоления, считая важнее осознать неизбежность происходящего, и завершают образом России на Голгофе, стоящей перед выбором между хулой Иовлевой жены и исповеданием благоразумного разбойника.

Говоря об аудитории, следует признать, что книга писалась для православного читателя, прежде всего для родителей, приходских священников и сотрудников церковных реабилитационных инициатив, которым нужно было дать мировоззренческую рамку для осмысления беды. Евангельскому пастору она способна принести пользу при условии внимательного и критического чтения. Она напоминает, что зависимость нельзя описывать только языком медицины, что за ней стоят грех, страсть, пустота души и вакуум семейной веры, и что духовная брань в этой сфере реальна. Пастырю, который сопровождает зависимых и их родственников, пригодятся наблюдения о гедонистическом психотипе, о связи наркотика с блудом, о необходимости одновременного лечения тела и обращения сердца, о духовной защите самого служителя, а также предостережения против кодирования, гипноза и коммерческих чудотворцев, которые и сегодня активно предлагают свои услуги русскоязычным семьям. Студентам богословия книга полезна прежде всего как источник: на ней хорошо видно, как постсоветская православная апологетика соединяла святоотеческую аскетику с антисектантской публицистикой и конспирологией. Историкам Церкви она даст материал для изучения ранней церковной реабилитации в России, а преподавателям литературы и апологетики интересен очерк о Булгакове, хотя его выводы требуют сверки с серьёзным булгаковедением. Мирянину, ищущему интеллектуального ответа на вопрос о природе зависимости, книгу можно рекомендовать лишь с оговорками, поскольку значительная часть её исторического материала недостоверна.

Сильные стороны труда очевидны и заслуживают признания. Прежде всего, авторы мужественно отказались от модного в те годы редукционизма, сводящего зависимость к химии мозга или к социальным условиям, и настаивали на её духовном измерении. Понятие страсти, заимствованное из аскетической традиции, действительно очень точно описывает механизм порабощения: удовольствие, повторение, навык, рабство, утрата воли. Евангельский читатель без труда узнает здесь библейскую логику слов Христа о том, что всякий, делающий грех, есть раб греха, и апостольского предупреждения о том, что ничто не должно обладать христианином. Ценно святоотеческое различение пророческой трезвости и экстатического исступления, позволяющее показать, что поиск изменённых состояний сознания противоположен библейскому богообщению. Весьма разумны практические рекомендации пятой главы: медицину не отвергают, а встраивают в целостный подход, врачей и священников призывают к сотрудничеству, к зависимым требуют снисхождения, профилактику предлагают начинать рано и вести тонко, чтобы не разжечь любопытство. Заслуживает уважения и интеллектуальная честность в оценке Анонимных Алкоголиков и Булгакова, где авторы сами смягчают собственную резкость. Наконец, финальный образ благоразумного разбойника, относящийся и к зависимым, и к созависимым, пастырски глубок: беда может стать точкой, где человек либо ожесточится и погибнет, либо обретёт веру и вечную жизнь.

Однако критический анализ вынуждает высказать серьёзные возражения, и прежде всего богословские. Книга постоянно смешивает несколько различных категорий: грех, за который человек несёт ответственность, страсть как укоренившийся навык, болезнь, одержимость, симптом общественного кризиса и сектантскую принадлежность. Если наркомания есть одержимость бесами, причём независимо от того, сознаёт ли это сам человек, то неясно, каким образом она одновременно является личным грехом, требующим покаяния. Евангельская, и в особенности арминианская, антропология, которая настаивает на реальности человеческой воли, освобождаемой и укрепляемой благодатью, не может принять столь размытую конструкцию, и показательно, что сама книга в главе об антропологии утверждает, что во власти человека избрать благодатный или демонический род духовного общения. Писание различает рабство греху и бесноватость, и пастырская практика, не проводящая этого различия, рискует либо снять с человека ответственность, переложив её на бесов, либо подменить терпеливое ученичество поиском мгновенного изгнания. Удивительно и то, что авторы прямо заявляют, будто ни Ветхий, ни Новый Завет не говорят об употреблении наркотических средств, и тем самым проходят мимо собственного сильнейшего библейского аргумента: в перечне дел плоти в Послании к Галатам и в Откровении греческое слово фармакия означает именно колдовство, связанное со снадобьями. Библейская экзегеза в книге вообще скудна, цитаты служат эпиграфами, а не основанием мысли; сама книга даже открывается эпиграфом из третьей главы Бытия с неверной ссылкой на стих.

Не менее серьёзна проблема медицинская, тем более что автор предисловия сам врач. Утверждение, что наркомания не поддаётся медицинскому лечению, но быстро проходит при покаянии, противоречит и пятой главе, где медикаменты признаны необходимыми, и выходной справке центра, где успех объясняется именно соединением медицинского и православного подходов, а в штате названы психиатры, наркологи и психологи. Заявленные почти семьдесят процентов полного отказа от наркотиков приводятся без всякой методики и сроков наблюдения, тогда как в той же книге цитируется цифра в три процента для обычного лечения. Пастору, работающему с зависимыми, нужно ясно понимать, что опасность такого рода текстов в том, что семья может отказаться от детоксикации, лечения сопутствующих инфекций и психиатрической помощи в надежде на быстрое духовное исцеление. Евангельские реабилитационные служения, при всей их опоре на обращение и Слово Божье, давно усвоили, что благодать не отменяет врача и что рецидив есть не доказательство неискренности покаяния, а часть долгого пути восстановления.

Особенно важен для нашего клуба вопрос о сопоставимости предлагаемого пути с евангельским служением освобождения от зависимостей. Книга, по собственному признанию авторов, не предлагает конкретной программы реабилитации: в ней нет описания трудотерапии, распорядка реабилитационного дома, этапов сопровождения или работы с семьёй, а церковные таинства упоминаются главным образом как средство укрепления врача и пациента. Между тем то, что авторы ставят в заслугу двенадцати шагам, а именно признание духовной природы зависимости, необходимость обращения к Богу, покаяния и смирения, бескорыстное товарищество бывших зависимых и поэтапную программу, составляет самую суть евангельских христианских реабилитационных центров, которые широко распространены в славянской евангельской среде и выросли во многом из американского опыта служения Дэвида Уилкерсона. Парадокс в том, что именно эту традицию книга заранее дискредитирует. В сноске о ревайвелизме методисты, Церкви святости и пятидесятники отнесены к харизматическим сектам, а отличительной чертой этих сект объявлено учение о необходимости духовного рождения, рождения свыше. Для евангельского читателя это не частное недоразумение, а принципиальное расхождение: учение о новом рождении есть не изобретение американских проповедников, а прямые слова Христа Никодиму в третьей главе Евангелия от Иоанна. Тот же мотив звучит и в словаре книги, где деноминации определены как направления сектантского движения, и в предисловии, где западные проповедники обвиняются в насаждении тысяч сект и вовлечении молодёжи в наркоманию. Евангельский пастор вправе ответить, что тысячи людей в России и Украине освободились от героина именно в протестантских реабилитационных центрах, нередко тогда, когда другие двери были для них закрыты.

Наконец, нельзя обойти молчанием то, что составляет наиболее тяжёлый недостаток книги, а именно её конспирологическую и местами антисемитскую составляющую. Сатанизм выводится из иудейских каббалистических сект, дважды упоминается еврейский капитал, стоящий за опиумной торговлей и за Тимоти Лири, «Протоколы сионских мудрецов» упоминаются без оговорки об их подложности, а в списке источников соседствуют Нилус, Бутми и Селянинов. Как подлинные документы приводятся так называемый план Даллеса, давно опознанный как литературная мистификация, и приписываемое Альберту Пайку письмо о люциферианском евангелии, которое также принадлежит к давно разоблачённым подделкам. К этому добавляются Маркс как член сатанинской секты, Джонстаун как полигон ЦРУ, сублиминальные послания, будто бы заговорённые жрецами церкви сатаны на всей рок-продукции, пресловутый золотой миллиард и многочисленные фактические ошибки: победа Константина над Максенцием отнесена к 314 году, кардинал Бароний помещён в десятый век, убийство Шэрон Тейт перенесено на 1968 год, кетамин объявлен производным нефтепродуктов и сравнивается по галлюциногенности с героином, который галлюциногеном вовсе не является, а число наркоманов в России определено в двенадцать миллионов. Всё это не просто снижает научную ценность книги, но и подрывает доверие к её подлинным пастырским прозрениям, ибо истина о духовной природе греха не нуждается в подпорках из непроверенных газетных историй и фальшивок. Христианская апологетика, свидетельствующая о Том, Кто есть Истина, обязана быть особенно щепетильной в отношении фактов.

Последнее возражение касается экклезиологии и эсхатологии книги. Решение проблемы наркомании авторы связывают с превращением православия в государственную идеологию, а в качестве примеров эффективной силовой политики приводят Китай и Вьетнам. Евангельская традиция, исторически пережившая гонения со стороны государственных церквей и настаивающая на свободе совести, видит надежду не в огосударствлении веры, а в личном обращении к Христу, в живой поместной церкви, способной принять бывшего зависимого в общину, и в Евангелии, которое есть сила Божья ко спасению всякому верующему. Слова о том, что возрождение России невозможно без возрождения православия, понятны в устах православного монаха, но для нас мерой освобождения остаётся слово Господа о том, что если Сын освободит, то истинно свободны будете. Именно на этом основании евангельский пастор может с благодарностью взять из книги её аскетическую трезвость и её призыв видеть за зависимостью духовную войну и грех, решительно отложив в сторону её конфессиональную полемику, конспирологию и пренебрежение медицинской стороной дела. В итоге «Духовные основы наркомании» остаются честным, страстным, но глубоко неровным свидетельством церковного ответа на катастрофу девяностых: ценным как напоминание о духовном корне зависимости и как исторический документ, но непригодным в качестве надёжного руководства без серьёзной богословской и научной корректировки.