Поиск
Настройки
Тема

Березов Родион - Что было

Березов Родион - Что было
Это обзор книги «Березов Родион - Что было» Перейти к книге

Книга Родиона Березова «Что было» принадлежит к числу тех немногих текстов русского евангельского зарубежья, в которых судьба отдельного человека оказывается одновременно судьбой целого поколения. Ее автор, Родион Михайлович Березов (1896–1981), настоящая фамилия которого Акульшин, родился тринадцатым ребенком в бедной крестьянской семье в заволжском селе Виловатом, был сельским учителем, затем московским литератором, близким к кругу крестьянских поэтов и лично знавшим Сергея Есенина, выпустил в Советском Союзе, по его собственным словам, более двух десятков книг, в сорок пять лет был мобилизован в народное ополчение, осенью 1941 года после окружения попал в плен, прошел немецкий лагерь, оккупированный Смоленск, Берлин, австрийские лагеря перемещенных лиц и в 1949 году оказался в Соединенных Штатах, где спустя несколько лет обратился к Христу и принял крещение в русской баптистской общине. Текст книги, судя по финальной датировке и по напутственному слову христианского поэта Николая Водневского, был завершен около 1958 года, а издание, о котором идет речь, вышло в немецком христианском издательстве Titel Verlag в 2000 году, то есть почти через двадцать лет после смерти автора. Водневский, познакомившийся с Березовым в Сан-Франциско в ноябре 1952 года, в момент, как он пишет, его настойчивых исканий Божьей правды, называет эту книгу исповедью о том, что было, и это определение оказывается гораздо точнее, чем может показаться на первый взгляд. Перед нами не систематическая автобиография и не богословский трактат, а цикл из более чем восьмидесяти коротких очерков-главок, перемежаемых стихами, газетными документами, письмами, юмореской и вставной автобиографической повестью, и все это вместе складывается в повествование об одном вопросе: может ли человек, привыкший выживать с помощью маски, лжи и артистического обаяния, обрести подлинную правду о себе перед Богом и людьми.

Исторический фон книги необходимо держать в уме с первой страницы. Ялтинская конференция 1945 года обязала союзников возвращать в СССР всех советских граждан, оказавшихся в Европе после 1 сентября 1939 года, и для сотен тысяч бывших военнопленных и остарбайтеров родина, по горькому выражению автора, была не матерью, а злой мачехой. Страх насильственной репатриации породил массовое явление вымышленных биографий: бывшие советские люди становились поляками, прибалтами, югославами, турками и даже халдеями, лишь бы не попасть в руки органов. Березов оказался тем человеком, на чьем имени эта коллективная драма получила название: после того как он добровольно признался американским властям в подлоге, эмигрантская печать заговорила о березовской болезни, а его личное дело стало прецедентом для тысяч таких же беглецов. Главная проблема книги, таким образом, двойная: внешне это проблема правды и лжи в условиях тоталитарного давления, внутренне это проблема человеческого сердца, которое, по словам автора, в беде тянется к Богу, а по миновании беды возвращается к прежней суете. Метод автора состоит не в аргументации, а в свидетельстве. Он не доказывает, а рассказывает, причем рассказывает так, что сама композиция книги становится богословским высказыванием: повествование начинается не с детства и не с обращения, а с ада лагеря военнопленных, затем ведет читателя через эмигрантские мытарства и американскую славу и лишь в середине, когда герой лежит в больнице с раздробленной ногой, внезапно разворачивается вспять, к исповеди о юношеском отступничестве, сотрудничестве с атеистической печатью и забытых обетах. Эпиграф из Евангелия от Луки, предостерегающий от того дня, когда все люди будут говорить о нас хорошо, задает ключ ко всему последующему.

Открывающий очерк, озаглавленный словами о песне в аду, переносит читателя в лагерь для военнопленных в разрушенном Рославле зимой 1941 года, где за колючей проволокой умирают семьдесят тысяч человек. Березов работает на кухне, где по приказу надсмотрщика вынужден разливать недоваренную баланду, заведомо губительную для истощенных людей, и уже здесь звучит мотив, который пройдет через всю книгу: автор честно признает свое соучастие в преступлении и честно же показывает, как он себя оправдывал образом пешки, двигаемой чужими руками. Сцены раздачи пищи, избиений полицаями, убийства немецким солдатом доходяги, который только что с нечеловеческим усилием поднялся на ноги, написаны с такой сдержанной силой, что их невозможно забыть. Но в этом аду есть и цветы человечности: певец Петя из Саратова, с которым автор поет народные песни, и комендант лагеря, растроганный протяжной русской мелодией, который переводит писателя из кухни в лагерный госпиталь утешать раненых. Речь Березова перед ста двадцатью гниющими заживо людьми знаменательна: он говорит им о том, что многие годы мы жили без Бога и Творец не потерпел наших беззаконий, призывает к покаянию и обету. Это еще не евангельская проповедь, а скорее народно-православное, проникнутое русским патриотизмом слово о смирении и терпении как о свойствах русской души, однако именно здесь впервые обозначается то, что впоследствии станет главным делом жизни автора: утешение страждущих словом и песней.

Следующий большой блок глав посвящен 1945–1949 годам и судьбе невозвращенцев в австрийских лагерях. Березов описывает многократные проверки, на которых советские офицеры в присутствии американцев пытаются уличить бывших граждан СССР, и свою собственную легенду: будто бы он нелегально перешел польскую границу под Минском в 1937 году, жил в Вильно, а затем и вовсе родился в Замостье. Эти главы написаны почти как приключенческая повесть, с допросами, потом, стекающим ручьями по спине раздетого до пояса человека, ночными кошмарами, в которых географические названия кричат ему с карты, и слухами о предстоящем аресте, когда ни один из соседей не решается пустить его переночевать, кроме генерала Выграна. Рядом с этими страницами стоят светлые очерки о друзьях: о супругах Близниковых, приютивших автора в Мауэркирхене, и о щедром итальянце с украинскими корнями Иване Англезио, чей дом в Зальцбурге был открыт для всех беженцев. Однако подлинный нерв этой части составляет не сюжет, а совесть. На допросе в американской контрразведке автор признается, что язык его не был в согласии с совестью, и испытывает стыд перед доверчивым следователем. В другой раз, когда его обвиняют в безбожии, хотя он в это время читает шестопсалмие и поет в хоре маленькой лагерной церкви, он молится во время допроса и с обезоруживающей откровенностью пишет: «Своей молитвой я просил Бога благословить мою ложь. Бог, видя мою беспомощность, пожалел меня». Эта фраза, вероятно, самая трудная во всей книге, и к ней еще придется вернуться. А затем следует сцена у консула, где автор поднимает руку в знак того, что все сказанное им правда, и пальцы его дрожат от придавленной страхом совести.

Американские главы начинаются прибытием в Нью-Йорк в августе 1949 года, советом новых друзей не брезговать никаким трудом и работой гладильщиком на трикотажной фабрике за шестьдесят пять центов в час. Здесь проявляется лучшее качество Березова как бытописателя: он умеет увидеть смешное и трогательное в мелочах, будь то нравственная дилемма между хозяином, требующим ударного труда, и товарищами, презирающими выскочку, или шестьдесят пестрых галстуков, подаренных ему на Рождество благодарными слушателями. Он слагает стихи прямо у горячего пресса, выступает по субботам в русских домах, читает и поет частушки, а в январе 1950 года становится гвоздем сезона на концерте газеты «Новое русское слово» в одном из залов Карнеги-холла. Именно в связи с этим концертом в книгу вставлен его коронный номер, автобиографическая повесть «Клоун», и это, без сомнения, литературная вершина всего тома.

Повесть о детстве Родьки, прозванного Поскребушком, то есть маленьким хлебцем из остатков теста, выскребленных со дна квашни, написана сочным заволжским языком, полным пословиц, песен и частушек. Мать, изнуренная двенадцатью родами, поначалу молится о том, чтобы Бог прибрал лишний рот, отец заранее сколачивает для больного младенца гробик из крышки ларя, соседки зажигают огарки четверговых свечей и досадуют, что ребенок никак не умирает, а умирает вместо него старший брат. Встреча матери со странницей, сказавшей, что младший сын, быть может, будет ей под старость теплее красного солнышка, переворачивает ее сердце, и эта сцена принадлежит к числу самых пронзительных страниц русской мемуарной прозы о деревне. Далее мальчик учится плясать в свином хлеву, становится сельской знаменитостью, скоморохом на свадьбах, а заработанные им медяки уходят на соль, керосин и новые колеса для телеги. Мать годами носит платок наизнанку, ожидая радости, которая так и не приходит; долгожданная ситцевая рубашка, купленная на выплясанные деньги, в первый же день разорвана собаками, которых натравил на мальчишку деревенский дурень. Автор с горечью сообщает, что в предвоенные годы ни один советский журнал не захотел напечатать эту повесть, а Федор Гладков нашел в ней картинку детства, ничего не говорящую ни уму, ни сердцу. Читатель вправе с ним не согласиться: в этой повести есть и социальная правда о бедности русской деревни, и тонкое понимание того, как любовь и унижение переплетаются в крестьянской семье, и тихая религиозность матери, молящейся под майскими звездами.

После вечернего триумфа повествование снова возвращается к главной линии, и автор признается, что за славой и аплодисментами у него нет душевного покоя. Получив место преподавателя в военной школе русского языка в Монтерее, он не выдерживает тяжести двойной жизни и рассказывает о своем подлоге администратору школы, после чего немедленно увольняется и попадает в длинную цепь испытаний: вызовы в иммиграционное ведомство, где один чиновник хвалит его за честность, а другой называет ее донкихотством, автомобильную катастрофу с переломом грудной кости, триумфальный трехчасовой вечер в Русском центре Сан-Франциско, а затем газетную травлю, когда редактор, только что расточавший хвалы, публикует пасквиль от вымышленного лица. Березов подводит итог этому эпизоду евангельским образом толпы, которая сегодня кричит осанна, а завтра требует распять. Здесь же помещены главы о дружбе по переписке с поэтом Дмитрием Кленовским, о бедности эмигрантского писателя, вынужденного мыть окна, натирать полы и сидеть ночами с душевнобольными, о кратком заключении в иммиграционной тюрьме и о двух скандалах, обнажающих болезненность эмигрантской среды. В первом случае ведущий концерта в шуме нечаянно обращается к публике словом товарищи и вынужден униженно просить прощения у разъяренной толпы, отвечая сочувствующей даме словами Христа о подставленной щеке. Во втором очерк о том, как в двадцатые годы молодой исполнитель частушек вместе с Василием Наседкиным пел на домашних вечерах у Каменева, Луначарского и Мейерхольда, объявляется доказательством его тайного коммунизма. Кульминацией этой части становится суд в сентябре 1951 года, где судья, приводя пример голодного человека, укравшего хлеб, настаивает на депортации, а защита строится на дневнике 1945 года, в котором автор молился о спасении от большевиков.

Особняком стоит глава о поэме «Странник», которую Березов начал в рождественское утро 1952 года по пути в Скорбященский собор и написал нерифмованным четырехстопным хореем по образцу бунинского перевода «Песни о Гайавате». Приведенные отрывки рисуют заволжские степи, проводы на войну и пространное, не без наивности, обращение к читателю. Тотчас вслед за этим рассказывается о новом несчастье: помогая балерине Татьяне Светлановой менять декорации, автор падает с декоративной лестницы и раздробляет себе пятку. Именно здесь, на больничной койке, когда он впервые прямо спрашивает, почему Бог бьет его так часто, книга совершает свой главный композиционный поворот и превращается в исповедь в строгом смысле слова.

В главах о бездне безумия и ночах ужаса Березов рассказывает о том, о чем прежде молчал. Будучи молодым учителем, он заменял законоучителя, и дети плакали, слушая его рассказы об Иосифе и страданиях Христа. Но после революции, послушавшись старших коллег, советовавших не идти против рожна, он перестал ходить в храм, а затем, увлеченный речами партийных ораторов, стал писать антирелигиозные стихи, рассказы и пьесы, а в Москве сотрудничал с журналом «Безбожник». Автор не щадит себя: он пишет о фальшивых и надуманных рассказах, о стыде перед матерью, под влиянием которой он когда-то начал писать искренние религиозные стихи, о водке как средстве заглушить совесть. Когда начался Большой террор и его друзья из крестьянской литературной группы один за другим исчезли в ночи, он, закрывшись в комнате, на коленях молился, как блудный сын и как разбойник на кресте: «Получив от Тебя талант, я направил его против Тебя». В этой молитве нет ни позы, ни литературности, и она многое объясняет в последующей жизни автора, который на вопрос, что спасло его от террора, неизменно отвечал одним словом: молитва. Затем следует рассказ о бое 5 октября 1941 года, когда из семнадцати человек, укрывшихся в траншее, в живых остались трое, и об обете служить Богу сердцем, умом, волей и способностями, если Он сохранит ему жизнь. Метафора билета на право жизни, который Творец, в отличие от равнодушной кассирши Художественного театра, все-таки выдает просящему, принадлежит к удачнейшим образам книги. В лагере, глядя на массовые могилы, автор осмысляет происходящее как суд над страной за тяжкий грех безбожия и признает себя соучастником этого народного преступления. Но, как он сам признается в главе о забытых обещаниях, освободившись, он снова погрузился в литературные успехи, аплодисменты и комплименты, и с горечью итожит: «За Божью верность я заплатил человеческой неверностью, черной неблагодарностью».

Путь к обращению описан с редкой для мемуарной литературы психологической подробностью. В больнице его посещают православный архиепископ Тихон и протодиакон, дарящие ему Новый Завет, а престарелый баптист из молокан приносит брошюру канадского проповедника Освальда Смита «Человек в колодце», после которой автор понимает, что находится в бездне греха и легкомыслия и, как блудный сын, питается рожками. Евангелист Бондаренко в письмах зовет его к полной отдаче Христу, но писатель еще рассуждает о том, что узкое всегда неудобно, а душа художника рвется к простору и славе. Его первое посещение баптистского съезда на Русской горе в Сан-Франциско, где чешский проповедник Вацлав Войта говорит о блудном сыне, а собрание поет призывный гимн, заканчивается слезами, но не выходом к кафедре, потому что через неделю предстоит играть роль скомороха в пьесе Светлановой. Когда он, мучимый совестью, отказывается от роли, балерина падает в обмороке, коллеги взывают к его христианскому человеколюбию, и он уступает. Автор описывает этот момент одной из самых сильных фраз книги: «Дьявол одержал крупную победу. Христос стоял за дверью моей души и плакал». Затем следует переезд в Лос-Анджелес, мучительная роль странника Луки в горьковской пьесе «На дне», от которой он пытается отказаться после трехчасовой беседы с евангелистом, бессонная ночь подведения итогов и, наконец, воскресное утро в Славянском очаге благовестия в Голливуде, где после проповеди Павла Рогозина он выходит к кафедре и становится на колени. Сцена внутренней борьбы перед этим шагом заслуживает внимания всякого, кто служит русскоязычным людям: искуситель нашептывает герою, что он изменяет вере отцов, порывает с эмигрантским обществом и православным духовенством, что как писатель он будет кончен и прослывет сектантом среди полуграмотных, и этому голосу противостоит простой вопрос Христа о том, с кем человек предпочитает идти по жизненной дороге. Автор признается, что медлил двенадцать лет, с той самой траншеи, и завершает главу призывом пророка Исаии искать Господа, пока можно найти Его.

Крещение 8 августа 1953 года становится началом новой волны гонений. Бывшие друзья пишут о нем статьи с оскорбительными эпиграфами, писатель Борис Солоневич любопытствует, какую сумму вручили ему баптисты за измену православию, и даже самые близкие люди не находят иного объяснения перемене, кроме соблазна долларами. Березов отказывается оправдываться в печати, вспоминая, что бывший алкоголик не оправдывается в своей трезвости, а прозревший слепец в своем зрении, и именно здесь находит свое место эпиграф о горе тем, о ком все говорят хорошо. Последующие главы показывают новообращенного в повседневной жизни: он работает чернорабочим на кухне еврейского приюта для престарелых, ежедневно вынимает из духовки тяжелые жаровни с кипящим соусом и однажды утром обнаруживает, что прооперированная нога распухла вдвое. Он просит общину молиться, и в тот момент, когда братья и сестры собираются на молитву, боль исчезает, а нога свободно входит в ботинок. Автор описывает этот эпизод как чудо, а в кухонном пару рождается одно из лучших его стихотворений о матери, говорившей четырехлетнему сыну, что с родной земли дорога ведет в рай.

Дальнейшие главы о сборниках «Радость» и «Русское сердце» интересны не только литературной историей, но и тем, как по-разному реагировала на обращение Березова православная среда. Один священник возвращает книгу, другой сообщает, что бросил ее в печку, а епископ Иоанн Сан-Францисский, известный князь Шаховской, присылает шутливую стихотворную рецензию, в которой благословляет поэта воспевать Христа, но мягко предостерегает его не поливать читателей медом, чтобы человеческая похвала не взошла полынью. Березов отвечает на это теплейшими словами о епископе как о современном апостоле и милосердном самарянине, и это, пожалуй, лучшее свидетельство того, что его уход в евангельскую общину не сопровождался ненавистью к прежней церкви. Предисловие к сборнику «Русское сердце» содержит своего рода богословие радости: чтобы радовать других, нужно радоваться самому, а гордость названа черным занавесом, закрывающим все радости жизни. В эту же часть книги вставлена юмореска о скрининге, где перепуганный дипиец Абдулл Катушкин, родившийся в турецком кишлаке в двадцати километрах от Курска, путается в шпаргалке, а затем просит у американского чиновника разрешения прийти завтра и рассказать все, как на исповеди. Этот смешной и горький текст точнее любых исследований передает психологию березовской болезни.

Осенью 1954 года частный законопроект о Березове отклонен, ему предписано покинуть страну в пятнадцатидневный срок, и, хотя за него вступаются Александра Толстая, митрополит Леонтий, редактор Марк Вейнбаум и множество простых эмигрантов, собирающих подписи в церквах и на именинах, он пишет прощальную статью под названием «Обогащение». В ней он перечисляет все свои испытания от ополчения до клеветы как ступени внутреннего обогащения, сравнивает себя с Иовом, лишенным всего, но сохранившим душу, и, что особенно важно, сожалеет о последствиях своей правдивости для тысяч соотечественников: если бы он все предвидел, то промолчал бы, ибо, по его словам, «безопасность ближних важнее, чем спокойствие моей совести». Затем следует полемика с ослепшим писателем Владимиром Крымовым, который, высоко ценя «Клоуна», упрекает Березова за то, что тот ударился в миндально-лампадную божественность, пригодную разве что для баптистов и малых сих, а первородный грех называет абсурдной идеей. Ответ Березова противопоставляет слепоте телесной слепоту духовную и напоминает слова апостола Иоанна о самообмане того, кто говорит, что не имеет греха; автор с достоинством заявляет, что рад быть причисленным к малым сим.

Завершающая часть книги построена как цепь развязок. В главе о последних строках автор приводит записку, написанную в феврале 1956 года, когда врачи подозревали у него смертельную опухоль: он прощает врагов, отвечает на главное обвинение в измене вере отцов тем, что человека, по его убеждению, «спасают не традиции, не обряды, не церковные установления, не крестное знамение, спасает Христос», вспоминает гибель друга-поэта Игоря Славнина, утонувшего у него на глазах в 1925 году, и смерть отца, умершего от испуга перед пьяным коммунистом с наганом. Болезнь оказывается защемлением нерва, и автор снова видит в выздоровлении ответ на молитвы. Затем следуют выступление в сенатской комиссии в Вашингтоне, где история о тринадцатом ребенке и жалость об укороченном тюремном заключении вызывают смех, а прощание с Америкой вызывает слезы, примирение с другом-казаком Федором Кубанским, проклявшим его за уход из православия, и спор о том, может ли возрожденный свыше человек сохранить новое сердце в семье, где его постоянно пилят. В 1957 году закон, внесенный сенатором Кеннеди, освобождает около пятнадцати тысяч березовцев от угрозы депортации, и в этом участвуют, как с благодарностью отмечает автор, и руководители Южного баптистского союза, к которым обратился Рогозин. Книга заканчивается планами на трехтомную эпопею «Наши дороги» с образом Есенина и на поэмы о библейских героях, уже написанной поэмой об Иосифе Прекрасном, горьким стихотворением о духовном неблагополучии эмиграции, где Христос стучит в двери равнодушных сердец, и кратким словом об успокоении, обращенным к встревоженному атомным веком человеку, которое завершается призывом Христа к труждающимся и обремененным и словами апостола Павла о силе в укрепляющем Иисусе Христе.

Аудитория этой книги шире, чем можно предположить по ее скромному облику. Прежде всего, она представляет несомненную ценность для пасторов и проповедников русскоязычных общин, особенно тех, кто служит людям старшего поколения, интеллигентам и творческим натурам. Березов с исключительной точностью описывает внутренние препятствия на пути к покаянию: страх потерять общественное положение, клеймо сектанта, привязанность к славе и мирскому успеху, бесконечное откладывание решающего шага, а также тот специфический соблазн, когда человеческое сострадание и чувство долга перед людьми используются как довод против послушания Богу. Для студентов богословия и историков евангельского движения книга является первоклассным источником по истории второй волны эмиграции, по русским баптистским общинам Калифорнии пятидесятых годов, по взаимоотношениям православной и евангельской среды в эмиграции и по тому, как в одной биографии сходятся сотрудничество с атеистической печатью двадцатых годов, лагерь военнопленных и американская иммиграционная политика времен холодной войны. Сам автор надеялся, что приведенные им документы облегчат задачу будущего историка невозвращенства, и эта надежда вполне оправдана. Для мирян, особенно для тех, чьи семьи пережили войну, плен или эмиграцию, книга будет понятна и близка как живой рассказ без богословской терминологии, а для читателей, ищущих интеллектуальных ответов, она полезна иначе: не доводами, а образом человека, который знал атеизм изнутри, сам писал против Бога и затем вернулся к Нему не через философию, а через страдание и покаяние. Наконец, исследователи русской литературы найдут здесь редкие сведения о песенно-частушечной культуре, о московской литературной жизни двадцатых годов и о быте эмигрантской печати.

Среди сильных сторон книги прежде всего следует назвать ее честность. Березов не создает агиографии самого себя: он признается в соучастии в лагерном преступлении, в сотрудничестве с антирелигиозной печатью, в лжи под присягой, в тщеславии, в том, что начал американскую жизнь не с благодарственной молитвы, а с организации концертов, в малодушии перед проповедником и перед балериной. Его рассказ об обращении лишен той схематичности, которой нередко страдают евангельские свидетельства, где жизнь до и после покаяния окрашена в черный и белый цвета: здесь видны колебания, срывы, отступления, повторные призывы, и именно это делает книгу достоверной. Вторым достоинством является язык. Березов обладает подлинным талантом рассказчика, умеющего в одной главке соединить комическое и трагическое, и лучшие страницы, будь то повесть о Поскребушке, сцены в рославльском лагере или юмореска о скрининге, принадлежат к хорошей русской прозе. Третье достоинство состоит в редком сочетании евангельской убежденности с отсутствием сектантской узости: автор с любовью пишет об епископе Иоанне Шаховском и митрополите Леонтии, благодарит православных архиереев за заступничество и при всей полемичности отдельных страниц в книге нет озлобления против церкви, из которой он ушел. Четвертое достоинство заключается в глубоко пережитом богословии промысла и благодати: многократное избавление от смерти автор не приписывает удаче, а принимает как незаслуженную милость Бога, Который, по его словам, по-отечески прощает многократное отступничество человека, и предсмертная записка 1956 года с ее упованием на милость Божью, а не на собственные заслуги, звучит как простое, но отчетливое исповедание спасения по благодати. Наконец, книга ценна как свидетельство о реальной жизни евангельской общины: о молитве всей церкви за больного брата, о гостеприимстве верующих, о поддержке, которую русские баптисты получили от американских братьев в деле березовцев.

Вместе с тем книга вызывает и ряд серьезных возражений, о которых участникам клуба следует говорить прямо. Самое существенное из них касается этики правды. Березов честно рассказывает, как молился о благословении своей лжи, и честно описывает, как затем мучился ею и как освободился от нее признанием в Монтерее. Это сильная и поучительная линия. Однако в прощальной статье об обогащении он фактически отступает от этой позиции: сначала рассуждает о том, что нет в мире человека, свободного от греха лжи, и приводит в пример автомобилистов, проскакивающих на красный свет, а затем заявляет, что ради безопасности ближних промолчал бы. Читатель остается в недоумении: была ли ложь под присягой грехом, требовавшим покаяния, или вынужденной и оправданной мерой самозащиты, в которой каяться не было нужды? Тема лжи во спасение имеет долгую историю в христианской этике, от обсуждения поступка повивальных бабок в Египте и Раав до споров Августина с теми, кто допускал полезную ложь, и было бы естественно ожидать, что автор, пережив ее столь остро, хотя бы обозначит этот вопрос. Вместо этого книга колеблется между двумя ответами, и молитва о благословении лжи остается без богословского осмысления.

Вторая проблема связана с тем, как автор истолковывает события своей жизни. Евангельский читатель, верящий в промысл Божий и в силу молитвы, не станет оспаривать возможность чудесного исцеления, но некоторые интерпретации Березова вызывают законные сомнения. Когда актер, согласившийся заменить его в спектакле, через два часа умирает от разрыва сердца, автор утверждает, что князь мира пошел на убийство, лишь бы удержать его в своих лапах. Подобное прочтение ставит чужую жизнь и смерть в служебное положение по отношению к драме собственного обращения и приписывает сатане ту власть над жизнью человека, которую Писание оставляет за Богом. Сходным образом каждая авария и каждая травма толкуются как стук Бога в сердце автора, а паралич балерины после его отказа служит доводом против послушания. Такая напряженная провиденциальная оптика понятна в устах человека, многократно бывшего на волосок от смерти, но она требует от читателя трезвости и пастырского различения.

Третье замечание касается внутреннего противоречия между эпиграфом и содержанием книги. Книга открывается эпиграфом о горе тем, о ком все говорят хорошо, и неоднократно сам признает, что похвалы были хлебом и воздухом его жизни. Однако значительная часть книги состоит из пространных цитат хвалебных рецензий, восторженных отзывов публики, газетных статей о его деле, писем знаменитостей и описаний собственных триумфов. Предостережение епископа Иоанна о меде и полыни, которое автор цитирует дважды и с которым соглашается, к сожалению, не стало принципом редактирования рукописи. Для евангельского читателя это повод не столько для осуждения, сколько для размышления о том, как трудно человеку, чье дарование неотделимо от аплодисментов, освободиться от их власти даже после обращения.

Четвертое возражение носит собственно богословский характер. В поэме «Странник» Березов утверждает, что грех не рождается в степных просторах, а заводится в трущобах и тесноте, и это романтическое представление о природной чистоте русской деревни плохо согласуется с тем, что он сам пишет в повести о Поскребушке, где жестокость снох, скупость деда и злоба деревенского парня рождаются именно в просторах заволжских сел, и с тем, как он сам защищает учение о первородном грехе в полемике с Крымовым. Учение о грехе у Березова остается скорее нравственным и биографическим, чем библейски продуманным: грех для него это прежде всего безбожие, легкомыслие и тщеславие, тогда как вопрос о природе грехопадения, об оправдании через веру и о действии Святого Духа в освящении затрагивается лишь мимоходом. Сходным образом его аргументация в пользу евангельского выбора сводится главным образом к противопоставлению живого Христа мертвым обрядам; это верно как свидетельство личного опыта, но недостаточно как ответ православному собеседнику, и здесь книга может скорее укрепить уже убежденного, чем убедить сомневающегося. Отмечу также, что о самой жизни в евангельской общине после крещения, о служении, о толковании Писания, о росте в вере в книге сказано удивительно мало по сравнению с тем местом, которое занимают эмигрантские скандалы и юридические перипетии.

Пятое замечание касается общего тона. Березов сам с иронией признает, что русского слушателя растрогать нетрудно, ибо он любит все сердцещипательное, но и сам нередко злоупотребляет слезами и восклицаниями. Многие его стихи, приведенные в книге, заметно уступают его прозе, и строгая слушательница, назвавшая его очень неровным писателем, была отчасти права. Образ Америки как страны, где певчие птицы без страха поют в центре городов, вполне понятен у человека, пережившего ночи ожидания черного ворона, но местами переходит в некритическую гражданскую религию, которую трудно разделить читателю, знающему, что именно американская администрация в первые послевоенные годы участвовала в насильственных выдачах. Наконец, нельзя не сказать о качестве издания 2000 года. Книга вышла без вступительной статьи, без биографической справки о дальнейшей жизни автора и без примечаний, хотя многие упоминаемые лица и события требуют пояснения для современного читателя; в тексте остались явные ошибки в датах, когда события 1954 и 1955 годов отнесены к 1964 и 1965 годам, что может запутать неподготовленного читателя.

Все эти возражения, однако, не отменяют главного. «Что было» представляет собой подлинный человеческий документ, в котором крестьянский сын, бывший сотрудник безбожной печати, военнопленный, беглец с чужим именем и эмигрантский эстрадный любимец проходит путь к покаянию и вере, не скрывая ни своих падений, ни своих слабостей. Для евангельского читателя эта книга одновременно утешительна и отрезвляюща: утешительна свидетельством о долготерпении Бога, Который снова и снова выдает билет на право жизни тому, кто не раз забывал свои обеты, и отрезвляюща напоминанием о том, как глубоко в человеке, даже обращенном, коренятся жажда признания, склонность оправдывать себя и соблазн толковать события собственной жизни так, чтобы она оставалась в центре мироздания. Если читать ее внимательно, не принимая каждое суждение автора за богословскую норму, но и не отмахиваясь от его опыта, эта небольшая книга способна многое сказать и пастырю, и историку, и просто человеку, который, подобно Березову, однажды услышал, что Христос стоит за дверью его души.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!