Берг - Сатан – Автобиография

Книга, вышедшая по-русски в издательстве «Эксмо» в 2024 году под названием «Сатан. Автобиография», принадлежит к литературе, которую трудно отнести к какому-либо привычному жанру. Это не трактат по демонологии, не роман и не сборник проповедей, а популярное изложение учения Каббала-центра, облеченное в форму исповедального монолога, который от первого до последнего слова ведет сам дьявол. Обложка русского издания называет автора просто Равом Бергом; так в изданиях Центра принято именовать его основателя Филипа Берга (1927–2013), хотя, насколько можно судить, в англоязычных изданиях эта книга связывалась также с именем его сына Йегуды. Для нашей оценки вопрос о том, чье именно перо водило по бумаге, не столь важен: текст защищен авторским правом Kabbalah Centre International и завершается рекламным разделом о Центре, его курсах, медитациях и паломнических поездках, а потому выражает не частное мнение, а систему взглядов организации, сделавшей в конце XX века каббалу массовым продуктом, доступным голливудским знаменитостям и офисным служащим без знания иврита и без принадлежности к иудаизму. Рецензия на подобную книгу на сайте евангельского книжного клуба требует объяснения. Перед нами не богословский труд в собственном смысле, и разбирать его как академическую монографию было бы нелепо. Однако книга говорит о предметах, которые для христианина никогда не бывают нейтральными: о сатане, грехе, грехопадении, кресте Христа, молитве, Писании и конце истории. Она продается в обычных книжных магазинах рядом с психологической литературой, и ее вполне может взять в руки член церкви, подросток или ищущий человек. Поэтому трезвый разбор ее замысла и содержания кажется не лишним.

Интеллектуальный фон книги составляет каббалистическая традиция в той популяризированной редакции, которая восходит к учению Йегуды Ашлага (1885–1954), чьи понятия желания получать, Сосуда и Света, а также идея хлеба стыда, то есть неспособности души радоваться незаработанному дару, просвечивают почти на каждой странице. Важен и более древний пласт: еще в Талмуде, в трактате Бава Батра, приводится изречение рабби Шимона бен Лакиша о том, что сатана, злое начало и ангел смерти суть одно и то же. Именно эта линия, в которой противник человека постепенно сливается с его внутренней склонностью ко злу, доведена в книге Берга до логического предела. Проблема, которую пытается решить автор, сформулирована уже на первых страницах: почему мир, созданный, как он уверяет, бесконечным добром, полон страдания, и почему человек, знающий, что такое хорошо, снова и снова выбирает плохое. Ответ книги состоит в том, что зло не имеет самостоятельной реальности вне человеческой реактивности и эгоизма, а противник человека есть не внешний враг, а механизм, встроенный в саму структуру души ради ее роста. Метод аргументации подчинен литературному приему. Сатан (книга последовательно пишет его имя именно так, подчеркивая, что это еврейское слово «противник», а не собственное имя) рассказывает о себе с иронией эстрадного конферансье, цитирует The Rolling Stones, Джони Митчелл и The Animals, вспоминает фильм «Подозрительные лица», сравнивает себя с каскадером Харрисона Форда, а доводы заменяет притчами из хасидского, талмудического и каббалистического фольклора и бытовыми аналогиями с электричеством, лампой под покрывалами и банковским хранилищем.

Первая часть, озаглавленная по образу черта с вилами, начинается с главы, в которой рассказчик знакомится с читателем и раскрывает секрет своей силы: ему служат и те, кто в него не верит, потому что неверие и скепсис составляют саму его сущность. Он охотно присваивает себе знаменитую мысль Бодлера о том, что величайшая хитрость дьявола состоит в убеждении мира в его несуществовании, и ссылается на Андре Жида, заметившего, что дьяволу никогда не служат лучше, чем когда его не замечают. Здесь же вводится главный тезис всей книги: в голове человека звучат два голоса, Божий и сатанинский, но человек привык считать сатанинский голос своим собственным. Затем следует рассуждение об имени, построенное на сравнении с футболистами и писателями: Сатан, по словам рассказчика, есть не имя, а функция, и в подтверждение приводится видение Захарии о первосвященнике Иисусе и противнике, стоящем по правую руку его. Глава завершается неожиданным для христианского читателя заявлением, что страшного демона в привычном виде не существует. Вторая глава в трех коротких актах, стилизованных под сказку, излагает каббалистическую космогонию: до творения была лишь бесконечная положительная энергия, которую люди называют Богом; эта энергия пожелала дарить и создала для этого получателя, единую душу, вмещающую все будущие человеческие души, то есть Сосуд; счастливый конец истории, однако, был отложен, и вся история вселенной, от Большого взрыва до наших дней, оказывается вставкой между вторым и третьим актами.

Третья глава, посвященная смыслу жизни, объясняет, зачем понадобилась эта вставка. После язвительного обличения современного человека, который смотрит телевизор, поклоняется деньгам и интересуется симптомами, а не причинами, рассказчик формулирует то, что он называет универсальным законом: подлинное счастье можно осознать и оценить лишь на контрасте с его отсутствием. Иллюстрацией служит головная боль, о которой мы не помним, пока она не вернется, и строчка из песни Джони Митчелл о рае, закатанном в асфальт, которую Сатан с характерной бравадой объявляет квинтэссенцией всего Священного Писания. Душа, изначально наполненная, не ценила своего блаженства, и потому должна была войти в противоположную реальность боли, хаоса и смерти; Большой взрыв рассказчик называет своим первым спецэффектом. Четвертая глава, где рассказчик впервые выходит на сцену, раскрывает средства, которые Бог якобы дал человеку, чтобы пережить отсутствие Бога, не погибнув от этой боли: способность заранее представить себе утрату и потому ценить то, что имеешь, готовность выбирать краткую проактивную боль вместо пожизненных страданий, и, главное, дублера, который принимает удар на себя. Кульминацией главы становится признание, ради которого, в сущности, и написана книга: «Я – ваше эго. Моя работа – неотъемлемая часть плана Творца». Эго определяется как реакция человека на мир, и далее следует длинный, местами весьма проницательный перечень его проявлений, от уныния после неудачи до самодовольства после успеха и от благотворительности напоказ до слепого следования чужому вероучению. Отсюда делается вывод, что все дурные мысли принадлежат Сатану, что смерть приходит потому, что человек защищает свое эго, и что, если бы человечество смогло стереть эго с лица земли, смерти бы не стало. Глава завершается пересказом истории Иова, в котором Сатан, выдав себя за Бога, сначала одаряет праведника богатством, а затем, поскольку Бог якобы так не поступает, сам насылает на него разбойников, ураган и проказу.

Пятая глава, призывающая дать противнику отпор, вводит представление о питании Сатана: Творец выделил ему лишь прожиточный минимум Света, а всю остальную силу он получает от человеческих грехов, ведь арамейское слово «грех», по утверждению книги, означает передачу Света в одиннадцатое измерение, единственное, где обитает противник. Здесь же звучит самое откровенное суждение книги о религии. Моисей, Иисус, Мухаммед и Будда, говорит рассказчик, дали людям инструменты для его уничтожения, но он вмешался: «Я исказил их учения. Я взял их инструменты и создал один из своих шедевров – религию». За этим следует притча о двух монахах, один из которых перенес женщину через реку, а другой еще долго нес ее в своем осуждении, и требование отказаться от самой идеи поклонения: Бог не нуждается в поклонении, люди пришли в мир бороться, а не поклоняться, и смысл жизни не в искуплении грехов, а в том, чтобы обнаружить Сатана внутри себя. Шестая глава, шутливо называющая события в Едеме вечеринкой, переписывает повествование о грехопадении. Душа по собственному желанию отправилась в путешествие прочь от Бога, чтобы научиться ценить данное ей; Бог, желая сократить ее скитания, создал Сатана, чтобы испытать ее без ее ведома. Искушение изображено не как грубый соблазн, а как утонченный обман: плод предлагается съесть не ради себя, а только чтобы порадовать Творца, и в момент вкушения Сатан проникает внутрь человека подобно вирусу. Изгнания из рая, по этой версии, не было: стыд был так силен, что человек ушел сам, а единое сверхсознание Адама и Евы раскололось на бесчисленные частицы, из которых построена вселенная.

Седьмая и восьмая главы описывают своего рода школу испытаний. Человек не получает испытания сверх сил, в каждом испытании ему следует искать Сатана там, где проявляется эгоизм, и думать о других; испытания бывают сокрушительными или действуют исподволь, как вода, медленно нагреваемая вокруг лягушки. Отказ от соблазна, который ничего не стоил, еще не победа, а первичным грехом книга называет веру в собственную неудачу. Восьмая глава излагает закон меры за меру как безличный духовный закон, подобный закону тяготения, и иллюстрирует его двумя преданиями: о дочери рабби Акивы, которая, накормив нищего в день своей свадьбы, нечаянно убила брошью змею, посланную за ней, и о пекаре, четырнадцать лет оставлявшем хлеб в ковчеге синагоги для голодного нищего, пока самодовольный служитель не разоблачил их и не был, по слову Ицхака Лурии, наказан смертью. Девятая глава, предлагающая новый взгляд на откровение, завершает первую часть пересказом синайских событий, которые понимаются как повторное испытание, способное исправить грех Эдема: Моисей исполнил свою задачу, а народ не выдержал нетерпения и отлил золотого тельца, современными аналогами которого объявлены наркотики, знаменитости и пластическая хирургия. Затем следует центральное для всего богословия книги утверждение: на Синае не было заповедей, а были лишь десять изречений, и сама идея повеления, награды и наказания придумана Сатаном. Бог, по книге, есть всепроникающая сила безграничной энергии, подобная электрическому току, который не карает того, кто сунул пальцы в розетку. Формула звучит предельно четко: «Истинный Бог не карает. Он и не вознаграждает. Бог только дарует. И точка». Сюда же присоединяется учение о Prisca Theologia, тайной мудрости, известной будто бы Пифагору, Платону, Ньютону, Пико делла Мирандоле, Лейбницу и даже Джонатану Эдвардсу, согласно которой буквальное чтение Библии подобно прикосновению к оголенному проводу, десятикратно повторенные слова о том, что Бог сказал, в первой главе Бытия обозначают десять измерений, а сообщение о том, что Адам познал Еву, говорит о соединении Света с человечеством.

Вторая часть, посвященная испытаниям, представляет собой своего рода практикум из восьми глав. Первое испытание проверяет, верит ли человек в свою связь с Богом и в существование божественной системы, несмотря на зависимость от кофеина, интернета и прочих золотых тельцов. Второе требует признать, что Бог знает лучше, и проиллюстрировано дружбой Давида и Ионафана и анекдотом о человеке, который не решился отпустить уступ скалы и замерз в метре от земли; здесь же утверждается, что все происходящее в жизни есть именно то, что должно произойти. Третье испытание посвящено умению ждать и пребывать в сокрытии: образцом служит Шимон бар Йохай, тринадцать лет проживший в пещере и, по книге, открывший там Зоар. Четвертое касается денег, которые объявлены энергией, вверенной человеку в управление; притча о двух друзьях, один из которых в следующей жизни застрелил другого, пришедшего к нему нищим, подводит к прямому изложению учения о перевоплощении душ, возвращающихся в мир снова и снова, пока не исправят сделанное. Пятое испытание связано с поиском второй половинки, от которой душа была отделена при рождении, и утверждением, что Вселенная буквально должна человеку эту встречу. Шестое, названное по-еврейски месирут нефеш, то есть готовностью отдать душу, требует перейти от сознания жертвы к сознанию служения и полной сдаче процессу; здесь книга говорит о стремлении стать подобным Богу, о том, что все принадлежащее человеку взято в долг, об Иосифе, в последний момент устоявшем перед женой Потифара, об аллегорическом прочтении жертвоприношения Исаака как соединения способности дарить со способностью получать и о четырех уровнях желания, высший из которых, желание для другого, будто бы делает человека Богом. Иллюстрацией служит трогательная притча о воре и лавочнике, готовых умереть друг за друга, после чего король освобождает обоих. Седьмое испытание учит хранить мир, искать истину, подобно Йегуде Ашлагу, и следовать примеру миротворца Аарона; книга приводит и мидрашистское наблюдение о том, как Бог, пересказывая Аврааму слова Сары, деликатно опустил ее замечание о старости мужа. Восьмое испытание призывает поддерживать огонь желания вопреки статистике и обстоятельствам: женщина, родившая в шестьдесят лет, по книге, просто верила, что это возможно, а волшебным словом оказывается молитва, примером которой служит Анна, мать Самуила.

Третья часть, провозглашающая конец религии, переходит к прямой полемике с тремя авраамическими традициями. Мусульманам объясняют, что пятикратные поклоны нужны не для хвалы Аллаху, а для того, чтобы похоронить в земле собственное эго. Обращение к христианам заслуживает особого внимания. Рассказчик признает, что Иисус умер за грехи людей, но тут же добавляет, что полностью извратил эту историю. Вопль на кресте об оставленности объявляется выражением сомнения, то есть присутствием самого Сатана внутри Иисуса, а смерть Христа истолковывается как победа над собственным эго: «Иисус осознанно пожертвовал собой (своим эго – мной), когда я был в его сознании». Голгофа, место черепа, означает человеческое сознание, где ведется эта война, и вывод сформулирован без обиняков: «Его действия спасли мир. Но только для одного поколения. Теперь же все зависит от вас». Ожидание Второго пришествия названо внушением Сатана, научившего христиан ничего не делать и только ждать, а сама идея замещения опровергается сравнением с родителями, которые портят детей, выполняя за них домашние задания. Иисус, по книге, лишь указал путь, а пройти его должен сам человек; более того, рассказчик сообщает, что написать эту книгу было идеей самого Иисуса, в чем ему помогали Моисей и Мухаммед. Народ Израиля переопределяется как сообщество всех, кто признает святость Моисея, Иисуса и Мухаммеда и отказывается видеть зло в других. Девятнадцатая глава, обещающая читателю козырь в борьбе с религией, сообщает, что Сатан свободно владеет латынью, греческим, русским, арабским и ивритом, но не понимает арамейского, поэтому Иисус учил на арамейском, молитвы на нем достигают Бога беспрепятственно, а Сатан сознательно превратил его в мертвый язык. Глава завершается главным практическим предложением книги: медитацией по пять минут в день над последовательностью букв, известной как 72 Имени Бога, после того как друзья назовут человеку его худшие черты.

Последняя, четвертая часть сводит все к образу хранилища с таймером. Ключом к нему служит способность дарить, проявленная в испытании, а время, в течение которого хранилище остается открытым, строго пропорционально подлинному духовному росту; даже поступок, бескорыстный лишь на двадцать процентов, приоткрывает дверь к сокровищам семьи, здоровья, мира и мудрости, тогда как награды Сатана, то есть машины, слава и любовницы, эти сокровища запирают. Отсюда следует, что люди теряют супругов и детей в мере, пропорциональной выбранной ими награде, и что представление о награде и наказании со стороны доброго или гневного Бога ложно, ибо Бог не отвечает на молитвы, а сам является ответом на них. Главным ключом к хранилищу объявлена заповедь любви к ближнему, понятая как вывернутая наизнанку корысть, а побочным эффектом наполнения оказывается бессмертие и даже отмена второго начала термодинамики. Двадцать первая глава обещает счастливый конец без конца света, метеоритов и вирусов, двадцать вторая содержит важное объявление: уставший за пять тысяч лет Сатан уходит в отставку. В эпилоге выясняется, что он не душа, а ангел, всегда имевший благие намерения, и что он первым попробовал запретный плод, а потому, помогая людям преодолеть стыд, помогает и себе.

Если спросить, кому эта книга может принести пользу, ответ будет неоднозначным. Для пастыря, миссионера и преподавателя апологетики она ценна как документ: по ней можно очень наглядно изучить, как популярная каббала говорит с массовым читателем, какие понятия Писания она заимствует и как переосмысливает их. Человек, к которому в церковь приходит прихожанин после курсов Каббала-центра или после модных лекций о «работе с эго», найдет здесь почти полный свод представлений, с которыми ему придется иметь дело: безличный Бог-энергия, перевоплощение, закон «мера за меру», магия имен и языков, аллегорическое прочтение Библии и отрицание суда. Студентам богословия и религиоведения книга полезна как пример того, как в позднесовременной духовности переплетаются еврейская мистика, американская психология самопомощи и эзотерическая идея вечной мудрости, стоящей за всеми религиями. Для зрелого христианина, умеющего отделять зерна от плевел, отдельные наблюдения рассказчика о человеческой гордыне могут послужить поводом к самоиспытанию. Однако новообращенным, подросткам и людям, переживающим тяжелую утрату или духовный кризис, книгу без сопровождения давать не следует: ее уверенный тон, обаятельный юмор и практические рецепты способны внушить именно те представления о Боге, грехе и страдании, от которых Писание предостерегает.

Справедливость требует начать оценку с того, что в книге действительно удачно. Прежде всего, литературный прием исполнен живо. Сатан у Берга остроумен, ироничен, знает поп-культуру, говорит с читателем на его языке, и книга читается легко, что само по себе является достижением для текста, посвященного метафизике. Многие психологические наблюдения рассказчика точны и узнаваемы: благотворительность напоказ, при которой похвала становится пищей тщеславия; подаяние, сделанное скрепя сердце из чувства вины; самооправдание, откладывающее исправление «до понедельника»; «добродетельный трус», который улыбается в лицо и предает за спиной; стремление сохранить худой мир ценой умолчания правды; привычка осуждать вместо того, чтобы разобраться; жалость к себе и позиция жертвы. Христианская аскетическая традиция знала все это задолго до каббалистов, но напоминание о том, что гордыня рядится в одежды добродетели, никогда не бывает лишним. Ценны и некоторые этические акценты: благодарность за то, что имеешь, верность в браке, мирное разрешение конфликтов, щедрость к нуждающимся, ответственность за свои ошибки, готовность к жертвенной дружбе. Притчи о пекаре и нищем, о воре и лавочнике, о дочери рабби Акивы трогательны и сами по себе учат милосердию. Нельзя не признать и того, что первая глава книги верно схватывает одну из стратегий лукавого, которую подчеркивал и Клайв Льюис в предисловии к «Письмам Баламута»: противник выигрывает и тогда, когда в него перестают верить, и тогда, когда им нездорово увлекаются. Наконец, книга честно и даже резко критикует поверхностную духовность, превращенную в развлечение, культ гуру и потребительское отношение к религии, и этот упрек в известной мере может быть адресован и современным церквам.

Однако литературный прием, удачный в художественном отношении, здесь же становится источником главной опасности книги. Когда Льюис давал слово бесу, читатель ни на минуту не сомневался, что Баламут лжет и что истина находится по ту сторону его советов; ирония работала как зеркало, в котором человек видел собственную греховность. У Берга все иначе: говорящий дьявол не разоблачает себя, а становится учителем, посредником откровения и даже союзником, которого в конце книги предлагается поблагодарить. Читатель получает истину из уст того, кого Христос назвал лжецом и отцом лжи (Ин 8:44), и автор ни разу не дает понять, где проходит граница между игрой и учением. Более того, рассказчик заранее обезоруживает критику: всякое сомнение в его словах объявляется его же внушением, а мысль о том, что книга есть лишь творческий прием, он сам предсказывает как свою уловку. Такая конструкция делает текст неопровержимым изнутри и тем самым выводит его из пространства разумного разговора.

Главный богословский спор с книгой касается самой личности сатаны. Писание последовательно изображает его не как функцию и не как часть человеческой психики, а как личное, разумное, падшее духовное существо, действующее извне человека. Змей в Едеме (Быт 3) обращается к Еве с вопросом, искажающим Божье слово, и Откровение прямо отождествляет его с древним змием, называемым диаволом и сатаной (Откр 12:9). В книге Иова сатана является среди сынов Божиих, и, вопреки пересказу Берга, не выдает себя за Бога и не действует самовольно: именно Господь оградил Иова (Иов 1:10), и сатана может коснуться его имения и тела лишь в пределах, которые Господь определяет (Иов 1:12; 2:6). Этот момент существен, ибо библейская теодицея утверждает одновременно реальность злой воли противника и полную суверенность Бога над ним, тогда как книга заменяет суверенитет обезличенной системой. Пророческие тексты Ис 14 и Иез 28, обращенные к царям Вавилона и Тира, многие евангельские толкователи, начиная с отцов церкви, читали как указание на духовную реальность, стоящую за земной гордыней: падение того, кто в сердце своем решил взойти на небо и стать подобным Всевышнему, и херувима, который был совершен в путях своих, пока не нашлось в нем беззакония. Каким бы осторожным ни был экзегет в использовании этих мест, их общий смысл противоположен эпилогу Берга: падение противника было восстанием гордыни против Творца, а не благонамеренной службой.

Решающим аргументом против отождествления сатаны с эго служит искушение Христа в пустыне (Мф 4:1–11). Если бы сатана был лишь человеческим эгоизмом и реактивностью, искушение безгрешного Сына Божия было бы невозможно: Он был искушен во всем, подобно нам, кроме греха (Евр 4:15), и не имел в Себе ни эгоизма, ни раздвоенного голоса. Однако Евангелие изображает искусителя как внешнего собеседника, который приходит, говорит, цитирует Писание, предлагает царства мира и отходит от Него до времени (Лк 4:13). Сам Господь перед страданиями говорит, что идет князь мира сего, но в Нем не имеет ничего (Ин 14:30). На этом фоне утверждение книги о том, что в момент распятия Сатан находился внутри сознания Иисуса и что Его вопль об оставленности был выражением сомнения, оказывается не просто ошибочным толкованием, но прямым противоречием евангельскому свидетельству. Этот крик есть начальные слова двадцать первого псалма, который завершается торжеством и провозглашением правды Божией грядущим поколениям, и он выражает не сомнение Сына в Отце, а глубину понесенного Им богооставления за грех, чтобы мы в Нем сделались праведными пред Богом (2 Кор 5:21). Наконец, апостол Павел предупреждает, что наша брань не против крови и плоти, но против начальств и властей, против мироправителей тьмы века сего и духов злобы поднебесных (Еф 6:12). Книга же переносит всю брань внутрь человека, превращая духовную войну в психотехнику самонаблюдения. Христианство, разумеется, знает и внутреннюю борьбу с плотью и похотью (Иак 1:14–15; Гал 5:17), но никогда не сводит к ней действительность личного зла.

С этим связан и второй круг возражений, касающийся учения о Боге, грехе и спасении. Бог книги есть безличная энергия, которая не повелевает, не судит, не награждает и не отвечает на молитвы; Он подобен электрическому току, а человек сам подключается к Нему правильно или неправильно. Но Бог Писания говорит, заключает завет, дает заповеди (Исх 20:1–17), и то, что десять заповедей в еврейской традиции действительно называются десятью словами (Втор 4:13), нисколько не отменяет их повелительного характера: эти слова сформулированы в императиве и сопровождаются обетованиями и предупреждениями. Отрицание суда противоречит всему библейскому откровению, от потопа до Евр 9:27, где сказано, что человекам положено однажды умереть, а потом суд; это же место исключает и учение о перевоплощении душ, которое книга вводит как естественное следствие своей системы. Сотериология книги последовательно строится на заслуге: рай надо заслужить, Свет надо заработать, хранилище открывается пропорционально проценту бескорыстия. Евангелие утверждает прямо противоположное: мы спасены благодатью через веру, и это не от нас, а Божий дар, не от дел, чтобы никто не хвалился (Еф 2:8–9). Характерно, что книга не только отрицает заместительную жертву, но и прямо высмеивает ее, сравнивая с родителями, которые делают за детей уроки. Между тем пророк говорит о Рабе Господнем, на Которого Господь возложил грехи всех нас (Ис 53:6), а Послание к Евреям настаивает, что Христос однажды вошел во святилище и приобрел вечное искупление (Евр 9:12), так что тезис о спасении лишь для одного поколения отменяет саму суть новозаветной вести. Наконец, оптимистическая антропология книги, согласно которой все люди, даже худшие, в глубине достойны и полны любви, а их единственная ошибка состоит в том, что они путают себя с Сатаном, снимает с человека ответственность за грех ровно в той мере, в какой переносит ее на внутреннего двойника. Апостол же говорит, что нет праведного ни одного (Рим 3:10) и что все согрешили и лишены славы Божией (Рим 3:23), причем грех есть преступление закона личного Бога, а не утечка энергии в одиннадцатое измерение.

Серьезную пастырскую тревогу вызывает и то, как книга объясняет страдание. Закон «мера за меру», понятый как безличная механика, приводит автора к утверждениям, которые могут ранить скорбящего: землетрясения и цунами вызваны человеческим поведением, рождение в богатстве или бедности объясняется долгом из прошлой жизни, а потерю любимого человека, будь то развод или смерть, якобы можно точно рассчитать по решениям, принятым в испытаниях. Господь Иисус решительно отверг подобную логику, когда говорил о галилеянах, убитых Пилатом, и о восемнадцати, на которых упала башня Силоамская (Лк 13:1–5), и когда на вопрос учеников о слепорожденном ответил, что не согрешил ни он, ни родители его (Ин 9:3). Книга Иова, которую Берг пересказывает, написана как раз против богословия друзей Иова, сводивших страдание к расчету за грех. Не менее тревожно утверждение, что женщина, родившая в шестьдесят лет, просто верила в такую возможность: здесь каббалистическая риторика сближается с наиболее сомнительными формами богословия процветания, для которых вера есть психическая сила, а не доверие к Богу, и где всякое неисполненное желание оказывается виной самого страдальца.

Отдельного разговора заслуживает эсхатология книги, особенно с позиции премилленаризма, который разделяют многие члены нашего клуба. Берг обещает счастливый конец без конца света, а ожидание Второго пришествия объявляет внушением Сатана, приучившего христиан к пассивности. Но новозаветное ожидание никогда не было бездействием: всякий, имеющий надежду на Христа, очищает себя, так как Он чист (1 Ин 3:3), а ожидание блаженного упования и явления славы великого Бога и Спасителя нашего (Тит 2:13) соединено у апостола с призывом жить целомудренно, праведно и благочестиво. Победа над сатаной в Писании не зависит от того, достаточно ли людей прочтет нужную книгу и помедитирует над нужными буквами: она уже совершена на кресте, где Христос отнял силы у начальств и властей и восторжествовал над ними (Кол 2:15), где Он смертью лишил силы имеющего державу смерти, то есть диавола (Евр 2:14), ибо для того и явился Сын Божий, чтобы разрушить дела диавола (1 Ин 3:8). Окончательное же завершение этой победы Писание описывает не как мирную отставку уставшего служащего, а как суд. Согласно Откр 12, дракон низвергнут с неба и яростно воюет против Церкви, зная, что немного ему остается времени; согласно Откр 20, после пришествия Христа во славе он будет связан и заключен в бездну на тысячу лет, в течение которых Христос и Его святые будут царствовать на земле, затем на короткое время освобожден и, после последнего мятежа, ввержен в озеро огненное, где будет мучиться день и ночь во веки веков (Откр 20:10). Эта перспектива не столь шаблонна, как хеппи-энд, о котором иронизирует рассказчик, но она дает христианину то, чего книга дать не может: уверенность, что история находится в руках личного Бога, что зло будет не просто растворено в просветленном сознании, но осуждено, и что Агнец, а не человеческое усилие, есть основание грядущего Царства.

Немало вопросов вызывает и обращение книги с Писанием и историей. Метод Prisca Theologia, согласно которому буквальный смысл Библии несет смерть, а подлинный смысл доступен лишь посвященным, повторяет древнюю гностическую схему, против которой апостолы утверждали ясность благовестия, проповеданного открыто (2 Кор 4:2–3). Перечисление в одном ряду Пифагора, Ньютона, тамплиеров и Джонатана Эдвардса как хранителей единой тайной мудрости исторически несостоятельно, а Эдвардс, пуританский проповедник суда и благодати, был бы немало удивлен, узнав, что он разделял учение о безличном Боге без заповедей и наказания. Утверждения о том, что Сатан не понимает арамейского, что молитвы на этом языке неподвластны ему, что название Мекки означает прорыв, а 72 Имени Бога представляют собой арамейские буквы, в которых заключена сила изгнания противника, переводят разговор из области богословия в область магии. Писание знает трагический пример людей, пытавшихся употреблять святое имя как заклинание без живой веры (Деян 19:13–16). Наконец, в книге немало внутренних противоречий, которые трудно списать на иронию рассказчика. Сатан оказывается то реальной и могущественной силой, то утверждает, что дьявола в привычном виде не существует; то он есть эго человека, то ангел, первым вкусивший запретный плод; Бог то не отвечает на молитвы, то откликается на молитву Анны и посылает книгу на голову отчаявшемуся должнику; заповедей не существует, но читателю велено делать то, что ему говорят. Все это показывает, что учение книги держится не на последовательной аргументации, а на обаянии интонации.

Рецензент, служащий пастором баптистской общины, не может не отметить и еще одной черты книги, которая, возможно, говорит о ней больше, чем все остальные. Под видом исповеди дьявола читателю предлагается совершенно определенный путь: отказ от церкви как места поклонения, отказ от веры как доверия, которую книга оценивает лишь в двадцать процентов по сравнению со знанием, медитация над священными буквами, курсы и наставничество Центра, телефон и адрес которого напечатаны на последних страницах. Евангелие предлагает иной путь: не знание тайного кода, а покаяние и веру в Господа Иисуса Христа, Который не только указал дорогу, но Сам есть Путь, Истина и Жизнь (Ин 14:6). Книга Берга может стать полезным материалом для тех, кто хочет понимать религиозный ландшафт своих современников и уметь отвечать на вопросы ищущих, и в отдельных местах она остро и даже назидательно говорит о человеческой гордыне. Но как путеводитель к Богу она уводит читателя от Того, Кто единственный победил противника и однажды окончательно сокрушит его под ногами Своих святых (Рим 16:20).