Страница книги на сайте: https://esxatos.com/berger-svyashchennaya-zavesa
Книга Питера Бергера «Священная завеса. Элементы социологической теории религии» вышла в Нью-Йорке в 1967 году под названием The Sacred Canopy и почти сразу стала одним из самых цитируемых текстов в социологии религии второй половины XX века. Русский читатель получил ее лишь спустя более полувека: в 2019 году издательство «Новое литературное обозрение» выпустило перевод Р. Сафронова в серии Studia religiosa. За год до выхода оригинала Бергер вместе с Томасом Лукманом опубликовал трактат «Социальное конструирование реальности», где была изложена общая теория того, как люди совместно создают мир, который затем принимают за данность. В богословии в это же время бушевали споры о демифологизации Бультмана, о безрелигиозном христианстве позднего Бонхёффера, о книге епископа Робинсона «Быть честным перед Богом» и о «Мирском граде» Харви Кокса. Социология, со своей стороны, почти единодушно исходила из того, что модернизация неизбежно вытесняет религию на обочину общественной жизни. Бергер, выросший в Вене, эмигрировавший после войны в Соединенные Штаты и остававшийся всю жизнь убежденным, хотя и весьма свободомыслящим лютеранином, вошел в этот спор с необычной позиции: как социолог, решивший до конца продумать, что значит рассматривать религию исключительно как человеческое создание, и как христианин, который не желает ни прятаться от выводов такого анализа, ни выдавать их за богословие.
Главная задача книги, как ее формулирует сам автор в предисловии, состоит в том, чтобы приложить общую концепцию социологии знания к феномену религии и показать, что с социологической точки зрения религия есть продукт истории. Важно, однако, как именно Бергер ограничивает свой предмет. Он сразу заявляет, что строго заключает в скобки и суждения о конечной истинности религиозного взгляда на мир, и суждения о его иллюзорности, и что богословская аргументация не присутствует в тексте ни явно, ни подспудно. Метод книги можно назвать диалектическим синтезом классиков: от Маркса Бергер берет понятие диалектики человека и его продукта, а также категории отчуждения и ложного сознания, от Вебера — интерес к субъективному смыслу и к исторической роли религиозных идей, от Дюркгейма — понимание общества как принудительной объективной реальности, от Мида — социальную психологию формирования личности, от Шюца — феноменологию повседневного мира. Книга делится на систематическую часть, где строится теория, и историческую, где эта теория испытывается на материале секуляризации, а два приложения разъясняют выбор определения религии и отношение предложенной социологии к богословию. Русское заглавие заслуживает отдельного замечания: английское canopy означает скорее покров, шатер или балдахин, распростертый над человеческим миром, тогда как «завеса» невольно отсылает к храмовой завесе и к образу того, что скрывает. Эта двусмысленность, впрочем, оправдывается в главе о теодицее, где сказано, что завеса номоса укрывает даже тот опыт, который способен превратить человека в ревущее животное.
Первая глава, посвященная религии и конструированию мира, начинается с тезиса, который становится стержнем всей книги: общество есть продукт человека, а человек есть продукт общества, и эти утверждения не противоречат, а взаимно предполагают друг друга. Диалектика эта раскрывается в трех моментах. Экстернализация есть непрерывное излияние человека в мир; объективация есть приобретение продуктами этой деятельности статуса внешней, независимой от желаний создателя реальности; интернализация есть обратное усвоение этой реальности сознанием. Основание экстернализации Бергер находит в биологической незавершенности человека, лишенного жесткой системы инстинктов и потому вынужденного строить мир культуры, вторую природу, которая никогда не обретает устойчивости первой. Интернализация осуществляется через социализацию, через общение со значимыми другими, и Бергер подчеркивает, что субъективная реальность мира держится на тонких нитях этого общения: стоит прерваться разговору, как мир начинает колебаться. Социально построенный мир есть прежде всего номос, осмысленный порядок, вносимый в хаотический поток опыта, и главная угроза для человека состоит в аномии, в утрате мира, которая может оказаться страшнее смерти. В пограничных ситуациях, и прежде всего перед лицом смерти, обнаруживается, что каждый номос есть лишь небольшое просветление среди темных джунглей. Отсюда понятна тенденция всякого общества представлять свой порядок не как изобретение, а как часть природы вещей, сливать номос с космосом. Именно здесь появляется религия, которую Бергер определяет как человеческое предприятие, устанавливающее священный космос, как космизацию в сакральном модусе. Священное, описанное в духе Отто и Элиаде, противостоит профанному, но в более глубоком смысле его противоположностью оказывается хаос; религия является высшей защитой человека от ужасов аномии. Завершает главу формула, в которой, пожалуй, наиболее отчетливо слышен голос автора: «религия — это смелая попытка осмыслить вселенную как место, значимое для человека».
Вторая глава переходит от построения мира к его поддержанию. Все социальные миры неустойчивы, и помимо социализации и социального контроля их удерживает легитимация, то есть объективированное знание, объясняющее и оправдывающее порядок. Исторически религия была самым распространенным и самым действенным инструментом легитимации, потому что она соотносит хрупкое здание человеческих установлений с предельной реальностью. Мысленный эксперимент с основателем общества, Моисеем и Макиавелли в одном лице, приводит к рецепту: институциональный порядок нужно истолковать так, чтобы скрыть его сконструированность, чтобы люди забыли, что он установлен людьми. Древнейшая форма такого истолкования есть схема микрокосма и макрокосма, при которой царская власть, родство и брак повторяют на земле небесные прототипы. Принципиально важно, что Бергер видит, как эта схема была сломлена в Израиле верой в совершенно трансцендентного Бога и в Греции утверждением разума, хотя религия и после этого продолжала легитимировать институты. Религия придает идентичности человека особую прочность, потому что люди забывают, а Бог помнит, и Он становится наиболее надежным значимым другим. Одно из самых плодотворных понятий главы, структура достоверности, обозначает социальное основание, без которого никакой мир не остается реальным, как показывает крушение мира инков после убийства Атауальпы. Отсюда Бергер выводит, что все религиозные традиции нуждаются в общинах, будь то христианская койнония, мусульманская умма или буддийская сангха, и что изречение о невозможности спасения вне церкви имеет эмпирический смысл, если понимать спасение как поддержание достоверности. Обращение в новую веру предполагает переход в новую структуру достоверности, разрыв со старыми связями и укоренение в новой общине; автор с характерной трезвостью замечает, что одну и ту же социально-психологическую задачу решают и евангелизм, и душепопечение. Глава заканчивается мыслью о том, что всякое человеческое общество в конечном счете есть сообщество людей, связанных друг с другом перед лицом смерти.
Третья глава, посвященная проблеме теодицеи, на мой взгляд, самая глубокая и самая спорная в книге. Теодицеей Бергер, следуя Веберу и расширяя христианское понятие, называет всякое религиозное объяснение аномических феноменов страдания, зла и смерти, и неграмотный крестьянин, объясняющий смерть ребенка волей Божьей, занимается ею так же, как ученый богослов. В основании всякой теодицеи лежит иррациональная установка самоотречения, растворения собственного я в осмысленном порядке; в предельной форме Бергер описывает ее, опираясь на Сартра, как мазохистскую, при которой я объявляет себя ничем, а другого всем. Самый важный вывод главы заключается в том, что теодицея нужна страдающему прежде всего не как обещание избавления, а как ответ на вопрос «почему»: «Теодицея в первую очередь обеспечивает не счастье, а смысл». Социально теодицея может открывать бедным смысл их бедности, а богатым смысл их богатства. Далее автор выстраивает типологию теодицей на шкале между иррациональным и рациональным полюсами. На иррациональном конце стоят самотрансценденция через слияние с родом и мистицизм, на рациональном — индийский комплекс кармы и сансары, по оценке Бергера самая консервативная религиозная система в истории, и буддизм; между ними располагаются мессианско-милленаристский комплекс, уязвимый для эмпирического опровержения, теодицея потустороннего воздаяния и гностический дуализм. Особенно остро проблема стоит в библейском монотеизме. Книгу Иова Бергер читает как классический пример подчинения, при котором вопрос о справедливости Бога превращается в вопрос о греховности человека, теодицея обращается в антроподицею, а крайней точкой этой линии объявляется кальвинистское учение о двойном предопределении. Однако главным христианским ответом на проблему зла автор считает не это, а христологию: воплощенный Бог есть страдающий Бог, и именно поэтому никейские споры двигались не отвлеченной метафизикой, а потребностью теодицеи. Так называемое августинианское решение он формулирует так: «Бог страдает в Христе, но страдания Христа оправдывают не Бога, а человека». Отсюда следует далеко идущий вывод: убедительность традиционного христианства возникает и исчезает вместе с убедительностью этой теодицеи. Лиссабонское землетрясение и мировые войны отмечают этапы ее упадка, на смену которому пришла эра революций, стремящихся заменить царство благодати царством справедливости. Глава заканчивается мыслью, что теодицея есть попытка заключить договор со смертью и что нужда в ней не исчезнет, пока люди умирают.
Четвертая глава вводит понятие отчуждения, которое Бергер берет у Маркса, но тщательно очищает от марксовой утопии. Отчуждение есть процесс, при котором диалектика человека и его мира перестает осознаваться: человек забывает, что он соучастник создания мира, и воспринимает социальные установления с той же неумолимостью, что и законы природы. При этом отчуждение, по Бергеру, не есть грехопадение из неотчужденного рая: и человечество, и ребенок начинают именно с него. Важно и то, что отчуждение не тождественно аномии, а, наоборот, укрепляет номос. Отсюда центральный и для многих читателей шокирующий тезис главы: религия оказалась столь мощной силой упорядочивания именно потому, что была, возможно, самой мощной отчуждающей силой, а значит, и важнейшей формой ложного сознания. Инаковость священного, описанная Отто, социологически предстает как проекция человеческих смыслов, вернувшаяся к своим создателям в виде чуждой реальности. Религия мистифицирует институты брака и власти, так что воля короля становится волей Господа, и укрепляет самообман человека, отождествившего себя с ролью. Но Бергер не останавливается на этой марксистской ноте. Религия, утверждает он, способна и к противоположному, к раз-отчуждению, когда установления, рассмотренные с точки зрения вечности, теряют сакральный ореол. Самый яркий пример он находит в Библии. Трансцендентный Бог Израиля десакрализует царскую власть, и пророк Нафан, обличающий Давида, обращается к царю просто как к человеку, ответственному за свои поступки; рядом с царями, прикрывавшимися библейскими символами, всегда появлялись свои Нафаны. Именно радикальная трансцендентность библейского Бога, по мысли автора, исторически привела к секуляризации сознания, на почве которой выросла и сама социология. В заключение главы впервые появляется термин методологический атеизм: эмпирическое исследование обязано заключать в скобки вопрос о том, соотносятся ли религиозные проекции с чем-то за пределами человеческого мира, и вместе с тем оно не может не видеть в них самую напряженную в истории попытку человека придать реальности смысл, для которой отчуждение оказывается платой за поиск осмысленной вселенной.
Вторая, историческая часть книги открывается пятой главой о процессе секуляризации. Очистив слово от идеологических оценок, Бергер предлагает нейтральное определение: секуляризация есть процесс, в ходе которого отдельные сферы общества и культуры выходят из-под власти религиозных институтов и символов. Она охватывает социальную структуру, культуру и само сознание и распределена неравномерно. Американская ситуация, где церкви сохраняют видное место, описана парадоксально: церкви удержали свои позиции, потому что сами стали секулярными. Главным переносчиком секуляризации названа капиталистическая индустриальная экономика. Однако основной интерес главы в другом: автор ищет корни секуляризации в самой библейской традиции. Протестантизм резко сузил область священного, отказавшись от мессы, чудес, культа святых и молитв за умерших, лишив себя тайны, чуда и магии; мир оказался поляризован между радикально трансцендентным Богом и падшим человечеством, а связь между ними свелась к единственному узкому каналу слова Божьего и благодати. Пока этот канал оставался достоверным, секуляризация была заблокирована, но стоило ему закрыться, как в опустевшее небо без ангелов смогли проникнуть сначала астроном, а затем космонавт. Протестантизм, однако, лишь возродил то, что уже содержалось в Ветхом Завете. Сопоставляя Израиль с космологическими цивилизациями Египта и Месопотамии, Бергер выделяет три мотива: трансцендентализацию Бога, стоящего вне сотворенного Им космоса, историзацию веры, в центре которой исход, завет и завоевание земли, и этическую рационализацию, очищающую культ от магии. Разбор первой главы Бытия в сравнении с вавилонской поэмой «Энума элиш» и анализ древнейшего исповедания веры из двадцать шестой главы Второзакония принадлежат к лучшим страницам книги. Христианство, напротив, в своей победившей католической форме во многом обратило эти мотивы вспять: воплощение, Троица, сонм ангелов и святых, почитание Марии, учение об аналогии бытия и естественном законе вновь заколдовали мир, а пророческий этический абсолютизм был изолирован в монашестве. Историческое сознание, впрочем, сохранилось, а институциональное обособление церкви от прочего общества, определившее остальной мир как мирское, подготовило почву для лютеранского учения о двух царствах. Реформация в этой перспективе оказывается мощным возрождением секуляризующих сил, которые католицизм удерживал в узде.
Шестая глава рассматривает секуляризацию в аспекте достоверности. Здесь Бергер развивает важное методологическое уточнение: в современной ситуации религия выступает как зависимая переменная, но в генезисе секуляризации религиозные идеи были независимой силой, так что великая историческая ирония, по образному выражению автора, состоит в том, что христианство само стало себе могильщиком. Распространяясь из свободной от религии зоны в центре экономики, секуляризация поляризует религию между государством, где она сохраняется как риторика, и семьей, где она еще обладает реальностью, но становится делом частного предпочтения. Итог этой поляризации сформулирован в одном из самых часто цитируемых мест книги: «Религия теперь проявляет себя как публичная риторика и частная добродетель». Секуляризация неизбежно порождает плюрализм, то есть утрату религиозными институтами монополии. После религиозных войн монополия христианского мира распалась, и первой страной подлинного плюрализма стали Соединенные Штаты с их системой деноминаций, где каждая церковь признает законность присутствия других. Отсюда центральная метафора главы: плюралистическая ситуация есть ситуация рынка, религиозные институты становятся агентствами, а традиции товаром, который нужно продать потребителю, не обязанному покупать. Это ведет к бюрократизации церквей, к экуменизму, который автор описывает как картелизацию конкурентов, и к влиянию потребительского спроса на само содержание проповеди. Поскольку потребитель секулярен и живет преимущественно в частной сфере, церкви предлагают ему мораль и психологическую поддержку; Бергер язвительно замечает, что католический священник в американском пригороде скорее поведет беседу с психиатром о религии и душевном здоровье, чем станет проповедовать о Фатиме. На уровне сознания религия деобъективируется: то, что было самоочевидным, требует теперь усилия веры, затем превращается в мнение и наконец в предпочтение, а те, кто держится традиционного мира, оказываются когнитивным меньшинством. Перед религиозными институтами остаются две идеальные возможности, приспособление к рынку или оборона.
Седьмая глава посвящена кризису богословской легитимации, и прототипом здесь служит протестантизм, история которого, по словам Бергера, есть генеральная репетиция драмы современной религии. Пиетизм растопил догматику эмоциональным опытом согретого сердца и тем самым подготовил психологизацию и раздробление; рационализм Просвещения нанес второй удар. В XIX веке Шлейермахер построил либеральный синтез, ориентированный на образованных презирающих религию, которые стали для богослова высшими судьями когнитивной приемлемости, и богословие превратилось в торг с секулярной мыслью: отдать чудеса, но сохранить этику, отдать непорочное зачатие, но сохранить воскресение. Инфраструктурой этого оптимизма был золотой век буржуазного капитализма, и катастрофы XX века положили ему конец. Неоортодоксия Барта, прозвучавшая в 1919 году как случайно задетый колокол, утвердила объективность Слова, приходящего извне, и в годы борьбы Исповедующей церкви с нацизмом стала идеологией сопротивления. Социологически же Бергер подчеркивает, что новое открытие церкви было требованием поддержания девиантного знания: верить в то, что предлагает неоортодоксия, в современной ситуации можно, лишь постоянно держась вместе с единоверцами, а это ведет к сектантским формам организации. С послевоенным экономическим подъемом мир вновь стал привлекательным, и маятник качнулся к демифологизации Бультмана, к Тиллиху, к секулярному христианству, к книге Робинсона и к движению смерти Бога. Новый либерализм радикально субъективирует веру: воскресение переводится из события внешней истории в событие внутреннего опыта, космология становится психологией, история становится биографией. Здесь звучит, пожалуй, самое важное для богословского читателя предупреждение книги. Неолиберальный проект использует социологию так, что описание превращается в норму, и то обстоятельство, что современное сознание секулярно, начинает служить критерием истины для богослова: «Теоретическая возможность того, что когнитивно «дефективным» может быть как раз современное сознание, а не религиозная традиция, обычно в рамках этого процесса игнорируется». Католицизм, от Силлабуса до подавления модернизма, избрал оборону, а иудаизм переживает тот же выбор в форме кризиса идентичности. Будущее религии повсюду, заключает Бергер, будут определять секуляризация, плюрализм и субъективизация, а также ответы, которые дадут на них традиции.
Первое приложение кратко обосновывает выбор определения. Определения, говорит автор, не бывают истинными или ложными, только полезными. Наиболее основательную функциональную концепцию предложил его соавтор Лукман, для которого религия совпадает с символической самотрансценденцией человека, так что религиозным оказывается все собственно человеческое. Бергер разделяет антропологию друга, но отвергает уравнивание религии и человечности, ведь тогда пришлось бы называть религией и современную науку; он предпочитает сущностное определение через категорию священного космоса. Второе приложение гораздо значительнее и по существу составляет богословский эпилог книги. Бергер повторяет, что его социология не имеет ни богословских, ни антибогословских следствий, и отвергает популярную схему диалога, в котором социолог ставит вопросы, а богослов на них отвечает. Затем он все же делает несколько замечаний, отчасти чтобы исправить взгляды своей ранней книги The Precarious Vision. Методологический атеизм не есть атеизм как таковой; социология видит религию с точки зрения времени и оставляет открытым вопрос, как она выглядит с точки зрения вечности. Утверждение, что религия есть человеческая проекция, логически не исключает, что спроецированные смыслы имеют независимый от человека предельный статус: если мир осмыслен в своем основании, человек может проецировать смыслы именно потому, что сам им причастен. Богослов, по остроумному замечанию автора, может перевернуть Маркса так же, как Маркс перевернул Гегеля, превратив фейербаховскую редукцию богословия к антропологии в реконструкцию антропологии в образе богословия; ведь и математика есть проекция структур человеческого сознания, которая, однако, удивительным образом соответствует чему-то «там», и никто не называет науку иллюзией. Вместе с тем социология экзистенциально опасна для богослова как живого человека, который может вслед за Августином обнаружить, что стал великим вопросом для самого себя. Бергер отвергает бартианское разграничение религии и веры, которое прежде разделял и сам, поскольку эмпирически христианская вера есть один из религиозных феноменов, а генерировать богословские априорные положения он не считает себя способным. Остается путь постепенной переоценки традиции, в духе, хотя и не в букве, классического протестантского либерализма, путь интеллектуальной смелости и серьезного отношения к историчности религии. Книга завершается программой, которая, как известно уже не из этого текста, а из позднейшей биографии автора, через два года развернется в книге A Rumor of Angels («Слухи об ангелах», 1969): только поняв, что значит назвать религию человеческой проекцией, богослов «начнет в этом круге проекций искать то, что может оказаться знаками трансценденции». Эмпирическое богословие невозможно, но богословие, шаг за шагом соотносящееся с эмпирическим изучением человека, должно быть создано; при отсутствии союзников с обеих сторон, добавляет автор, лучше молчать.
Кому может быть полезна эта книга сегодня? В первую очередь пастырям и проповедникам, которые хотят понять, почему вера, легко передававшаяся в относительно однородной среде, становится столь хрупкой в мире плюрализма. Понятие структуры достоверности дает пастору точный язык для разговора о том, что многие чувствуют интуитивно: христианская вера живет не только в сердце отдельного человека, но и в живой ткани общения, в семье, в поместной церкви, в регулярном богослужении, и разрушение этой ткани подтачивает веру скорее, чем любые философские аргументы. Наблюдение Бергера о том, что евангелизм и душепопечение решают одну и ту же задачу перехода человека в новую структуру достоверности, прямо касается практики обращения, ученичества и сопровождения новообращенных. Для миссиологов и тех, кто работает над насаждением церквей в секулярной среде, особенно ценны шестая и седьмая главы: рыночная метафора, анализ бюрократизации, критика терапевтической проповеди и описание соблазна подстраивать содержание веры под вкусы потребителя читаются сегодня как диагноз, поставленный задолго до эпохи мегацерквей и религиозного маркетинга. Для русскоязычного евангельского читателя книга имеет и особое измерение: наши общины десятилетиями существовали как когнитивное меньшинство, под давлением враждебной или чуждой среды, и бергеровское описание того, как меньшинство удерживает свой мир через плотную общинную жизнь, рискуя при этом превратиться в замкнутое гетто, позволяет осмыслить этот опыт без идеализации и без самоуничижения. Студентам богословия книга необходима как классический текст, без которого непонятны позднейшие дискуссии о секуляризации и постсекулярном обществе, и как упражнение в различении социологического и богословского способов рассуждения. Наконец, мирянам, ищущим интеллектуальных ответов, книгу можно рекомендовать с оговоркой: она написана плотным теоретическим языком, может смутить неподготовленного читателя своим подчеркнуто отстраненным тоном, поэтому читать ее лучше в кругу или под руководством более опытного собеседника.
Сильные стороны труда очевидны и велики. Прежде всего это редкая для социологической литературы концептуальная стройность: на двух сотнях страниц Бергер выстраивает связную теорию от биологической незавершенности человека до бюрократизации американских деноминаций, и каждое следующее понятие вытекает из предыдущего. Во-вторых, книга честна в своей методологии. Автор не прячет теологических симпатий под маской нейтральности и не протаскивает атеизм под видом науки, а открыто заявляет правила игры и в приложении объясняет, чего социология не может сказать. Его различение методологического и метафизического атеизма до сих пор остается полезным уроком для христиан, работающих в академии. В-третьих, Бергер в отличие от многих социологов своего времени по-настоящему знает богословие и библейскую науку, и его анализ Ветхого Завета как источника расколдования мира, его замечания о никейской христологии и о связи библейского историзма с пророческим обличением власти обладают подлинной богословской глубиной. Особенно ценно, что он видит в библейской вере не только легитимирующую, но и разоблачающую силу: образ Нафана перед Давидом напоминает, что вера в трансцендентного Бога способна десакрализовать любую земную власть, в том числе и ту, что прикрывается христианскими символами. В-четвертых, книга удивительно прозорлива. Описание религии как частного предпочтения, терапевтизации проповеди и конкуренции церквей на рынке читается так, будто написано вчера. Наконец, для евангельского читателя важно, что Бергер неожиданно оказывается союзником в споре с богословским либерализмом: его анализ показывает, что уступки современному сознанию продиктованы не столько интеллектуальной необходимостью, сколько социальным давлением, а напоминание о том, что когнитивно дефективным может оказаться само современное сознание, звучит как прямой вызов тем, кто делает дух времени мерилом истины.
Вместе с тем книга вызывает и серьезные возражения, которые в рамках евангельского богословия необходимо высказать. Первое касается самой функционалистской перспективы. Бергер постоянно оговаривает, что заключает вопрос об истине в скобки, но его язык далеко не всегда сохраняет эту нейтральность. Когда религиозная легитимация брака названа метафизическим надувательством, когда религия описана как колоссальная проекция человеческих смыслов в пустую необъятность вселенной, когда она названа важной формой ложного сознания, читатель вправе спросить, не превращается ли методологический атеизм в атеизм практический. Слова о пустой вселенной есть уже не описание эмпирического факта, а метафизическое утверждение. Последовательная функционалистская редукция объясняет, как работает вера, но молча предполагает, что ее работой ее содержание и исчерпывается. Для христианина вера в Бога не есть прежде всего средство от аномии: это ответ на самооткровение Бога, Который говорил через пророков и в Сыне. Номизирующая функция веры реальна, но она вторична по отношению к истине, а не наоборот, и книга, увы, систематически приучает читателя смотреть на веру с противоположной стороны.
Второе возражение относится к главе о теодицее. Истолкование книги Иова, учения об оправдании и христианского сознания греха в категориях мазохизма, заимствованных у Сартра, представляется натяжкой. Покаяние Иова есть не самоуничтожение перед садистским божеством, а признание творческой мудрости Бога, Который в конце книги восстанавливает Иова и осуждает его друзей за неправду о Нем, о чем Бергер не говорит ни слова. Точно так же переход от вопроса о справедливости Бога к вопросу о греховности человека не является уловкой, разворачивающей обвинение против обвиняющего: он вытекает из библейской антропологии, согласно которой зло в мире связано с грехом человека, а ответ на зло дан не в объяснении, а в искуплении. Бергер, к его чести, видит центральность креста и признает, что воплощенный Бог есть страдающий Бог, однако истолковывает это через Камю, для которого христианство лишь узаконивает всеобщую несправедливость. Евангельская весть говорит большее: крест не только наделяет страдание смыслом, но и побеждает зло, а воскресение открывает надежду, которая не сводится к утешению. Отдельно стоит сказать о кальвинизме, который Бергер объявляет кульминацией мазохистской установки в истории религии. Арминианскому читателю здесь, возможно, захочется согласиться, поскольку учение о безусловном осуждении большей части человечества и для нас представляет серьезную богословскую трудность. Однако соблазну использовать социологическую карикатуру в межконфессиональной полемике следует противостоять: реформатское богословие понимает избрание как источник утешения и благодарности, а не как культ самоуничижения, и спорить с ним нужно на основании Писания, а не психологических аналогий.
Третье возражение затрагивает эсхатологию. В бергеровскую категорию мессианско-милленаристской теодицеи без разбора попадают и пророки Израиля, и ожидание второго пришествия первыми христианами, и массовые милленаристские движения современного протестантизма, и суданский Махди, и меланезийские карго-культы. Для клуба, исповедующего премилленаристское и претрибулационистское упование, такое смешение не может быть приемлемым. Надежда на личное возвращение Христа и Его царство не есть психологическая компенсация, возникающая при социальных катастрофах; это обетование, основанное на воскресении Христа и на словах Писания. Вместе с тем бергеровский анализ содержит и полезное предостережение: навязанные тексту даты и сценарии не раз рушились и вели к кризису веры, и трезвое различение библейской надежды и спекулятивных расчетов остается долгом ответственного учителя. Что же касается упоминаемой автором задержки парусии, апостольская церковь, как свидетельствуют послания, понимала долготу ожидания как время Божьего долготерпения, а не как опровержение веры.
Четвертое возражение касается самой теории секуляризации, ставшей главной темой второй части. Здесь приходится выйти за пределы рецензируемого текста: как известно из позднейшей биографии автора, сам Бергер в конце 1990-х годов публично признал, что тезис о неизбежной секуляризации современного мира в основном оказался ошибочным, а в последних работах предложил говорить о плюрализме, а не о секуляризации, как о главном следствии модерна. Мир за пределами Западной Европы и узкого слоя академической элиты не стал менее религиозным; евангельское и пятидесятническое христианство пережило в Латинской Америке, Африке и Азии беспрецедентный рост, а в самих Соединенных Штатах в годы, последовавшие за выходом книги, именно консервативные евангельские церкви росли, тогда как либеральные деноминации, приспосабливавшиеся к секулярному потребителю, теряли прихожан. Это не отменяет ценности бергеровского анализа, но показывает его ограниченность: книга слишком доверяет связи между модернизацией и упадком веры и почти не учитывает возможность того, что ясное, требовательное и общинно укорененное христианство способно не только выжить, но и расти в плюралистической среде. С этим связан и тезис о протестантизме как прелюдии к секуляризации. Он исторически небезоснователен, однако евангельский читатель вправе заметить, что сужение области священного до слова Божьего и благодати не было обеднением, а возвращением к библейскому средоточию веры, и что расколдование мира от магии и суеверия есть плод не утраты, а торжества библейского учения о Творце и творении. Протестантизм не привел к секуляризации сам по себе; к ней привела утрата веры в то единственное, на чем он строился.
Наконец, пятое возражение относится к богословской программе второго приложения. Отказ Бергера от различения веры и религии, его признание, что он не способен занять позицию, из которой можно утверждать богословские априорные положения, и призыв вернуться к духу классического либерализма делают его итоговую позицию по существу позицией искреннего, но неуверенного искателя. Евангельское богословие не может согласиться с тем, что откровение есть лишь априорная уловка, с помощью которой богослов укрывается от релятивизации. Писание свидетельствует о Боге, Который Сам вошел в историю, и историчность этого откровения не делает его относительным, потому что воскресение Христа есть не проекция, а событие, на котором основана сама проповедь. Впрочем, и здесь Бергер оставляет открытой дверь: его рассуждение о том, что проекция не исключает реальности спроецированного, что математика соответствует миру, хотя и создана человеком, и что в самом человеке можно искать знаки трансценденции, представляет собой серьезный аргумент против редукционизма, который христианский апологет вправе использовать. Более того, его собственная последующая работа, и прежде всего книга о слухах об ангелах с ее учением о сигналах трансценденции в человеческом опыте порядка, игры, надежды, справедливого гнева и юмора, показывает, что молчание, которым заканчивается «Священная завеса», было для автора не окончательным словом, а паузой. К мелким, но досадным недостаткам русского издания стоит отнести колебание перевода ключевого термина plausibility, который передается то как достоверность, то как правдоподобие, что затрудняет понимание единой концепции, а также неверную дату Лиссабонского землетрясения: в тексте стоит 1775 год вместо 1755-го. В целом же перевод добросовестен и снабжен полезными примечаниями.
Подводя итог, следует сказать, что «Священная завеса» остается обязательным чтением для каждого, кто хочет серьезно размышлять о положении христианской веры в современном мире. Ее метод требует постоянной богословской бдительности, ее выводы о судьбе религии во многом опровергнуты историей, а ее описание веры как проекции и средства защиты от хаоса недостаточно для христианского самопонимания. Но ее понятийный аппарат помогает пастору и миссионеру увидеть то, что часто остается незамеченным: что вера передается через общину, что плюрализм есть испытание достоверности, что приспособление к рынку подтачивает церковь изнутри, а изоляция грозит превратить ее в гетто. И, может быть, главный урок книги состоит в том, что социология, честно доведенная до предела, не опровергает веру, а возвращает богослова к вопросу, на который не может ответить никакая эмпирическая наука: говорит ли Бог. Для нас этот вопрос решен не социологическим анализом, а свидетельством Писания и встречей с воскресшим Христом, однако тем важнее понимать мир, в котором это свидетельство звучит, и Бергер дает для такого понимания один из самых надежных и проницательных инструментов.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!