Страница книги на сайте: https://esxatos.com/berger-vosstanovlenie
Книга Бенджамина Бергера «Восстановление», вышедшая по-русски в московском издательстве «Золотые страницы» в 2015 году в переводе с немецкого, принадлежит к особому и для русскоязычного евангельского читателя всё ещё не слишком привычному жанру: это голос мессианского иудаизма, обращённый к Церкви из язычников и стремящийся заново вписать Израиль в самую сердцевину христианской надежды. Автор, еврей, уверовавший в Иешуа как Мессию, вместе со своим братом Рубеном многие годы руководит общиной в Иерусалиме; из самой книги мы узнаём, что его мать происходит из Австрии, что сам он живёт в Эйн-Кереме, традиционном месте рождения Иоанна Крестителя, и что в тринадцать лет он читал и пел в синагоге тридцать шестую главу Иезекииля, ещё не понимая её смысла. Выходные данные русского издания указывают на копирайт 2002 года, однако внутренние свидетельства текста говорят о другом: автор ссылается на брошюру, выпущенную после визита Бенедикта XVI в Израиль, в пояснении к обложке прямо пишет, что книга зародилась на семинаре, проведённом им осенью 2012 года в швейцарском Беатенберге, а послесловие датировано июлем 2013 года. Перед нами, таким образом, сравнительно поздний текст, литературно обработанная запись цикла устных бесед, и эта устная природа во многом определяет и достоинства, и слабости книги. Русскому изданию предпослано короткое предисловие Юлии Поповой, а завершает его эпилог профессора Клауса Бергера из Хайдельберга, известного немецкого новозаветника, которого не следует путать с автором; к этому эпилогу мы ещё вернёмся, потому что он придаёт книге неожиданное академическое измерение.
Богословский вызов, на который отвечает Бергер, сформулирован уже в первых строках, где он кладёт в основание всего рассуждения два текста из Деяний: вопрос учеников о том, не в это ли время Господь восстанавливает царство Израилю, и проповедь Петра о небе, которое должно принять Христа до времён совершения всего, что Бог говорил устами святых пророков. Ключевое слово заглавия есть немецкий эквивалент греческого апокатастасиса из Деян 3:21, и автор с самого начала настаивает, что восстановление всего не может быть понято ни как индивидуалистическая надежда на посмертное блаженство души, ни как перенос всех ветхозаветных обетований на Церковь в одухотворённом смысле. Для Бергера история спасения есть единая драма, которая начинается с грехопадения, проходит через избрание Авраама, через трагическое разделение народа Божьего на две части, через изгнание и возвращение Израиля и завершится земным Царством Мессии в Иерусалиме. Главным противником в этой драме оказывается так называемое богословие замещения, учение о том, что Бог окончательно отверг Израиль, а Церковь заняла его место и унаследовала все обетования. Метод аргументации автора соединяет три пласта: последовательное, хотя и избирательное чтение пророков, прежде всего Иезекииля, Захарии, Аггея, Михея, Исаии и Иеремии, в сопоставлении с Откровением; обращение к истории еврейского народа и Церкви, от Никейского собора до Холокоста и образования государства Израиль; и, наконец, личное свидетельство, рассказы о встречах, молитвенных опытах и пережитых чудесах. Это не систематическое богословие и не экзегетический комментарий, а пророчески окрашенная проповедь в четырёх частях, построенная по принципу расширяющихся кругов: от основ восстановления к восстановлению Израиля, затем Церкви и, наконец, Царства.
Первая часть, озаглавленная как библейские основы восстановления всего, открывается главой о падшем человеке. Бергер начинает с богословия творения: Бог назвал сотворённое весьма хорошим, и потому болезнь и смерть, которые мы привыкли считать естественными, на деле суть вторжение греха во вселенную. Образ Божий в человеке после падения не уничтожен, Бог продолжает держать руку над миром, и потому в нём ещё сохраняются красота, честность и любовь; здесь же автор мимоходом отвергает теорию эволюции. Центр главы составляет учение о спасении как о неотъемлемой части изначального Божьего замысла: искупление требует покаяния, ведёт к прощению и примирению, и в искупленном творении упраздняется всякое проклятие. Существенно, что автор с самого начала предлагает двухфазную модель восстановления: отчасти оно совершится ещё до пришествия Господа, а завершится после того, как Он установит Своё Царство на земле. Эта мысль, едва намеченная в первой главе, станет несущей конструкцией всей книги.
Вторая глава посвящена созданию народа, призванного принести миру спасение. Бергер полемизирует с теми верующими, которые полагают, что однажды будут внезапно взяты на небо, а на земле всё останется по-прежнему; Бог, напоминает он, всегда завершает начатое. После потопа и Вавилонской башни Бог начинает нечто новое с одного человека, Авраама, которому даны обетования потомства и земли, и вся последующая история Израиля разворачивается в напряжении между обетованием и видимой реальностью. Уникальность Израиля автор видит не в его праведности, а в том, что у этого народа вообще нет истории помимо истории с Богом, тогда как другие народы имели свою историю со своими божествами. Отсюда выводится и одно из главных объяснений антисемитизма: Израиль есть частное среди всеобщего, вечно иной и чужой, от которого все ожидают святости, которой у него пока нет. Здесь же звучит одна из программных формулировок книги: «Божий план не исполнится, пока Бог не приведет Израиль к Своей цели, потому что только в этом случае Он достигнет задуманного во всех остальных народах». Автор настаивает на вечной силе завета с Авраамом, включая обетование земли, которое, по его словам, сохранит действие и в тысячелетнем царстве; Синайский же завет, по его краткой формуле, был исполнен с пришествием Мессии, но не отменён. Далее он прослеживает замысел теократии, в которой Бог хотел явить Своё Царство во всех сферах жизни, и на примере неудачной первой попытки Давида перевезти ковчег на повозке выводит принцип, что восстановление есть возвращение к установленному Богом порядку. Грех Израиля заключался в желании быть как все народы; его следствием стали разделение царства, ассирийское и вавилонское пленения и, наконец, почти двухтысячелетнее рассеяние после 70 года, которое автор прямо связывает с отвержением Иисуса, одновременно подчёркивая парадокс: суд над Израилем стал благословением для народов. Глава завершается напоминанием, что первая Церковь была еврейской, и горьким замечанием, что об этом Церковь забыла.
Третья глава, говорящая о трагическом расколе, разделившем народ Божий на две части, представляет собой богословско-исторический очерк. Автор начинает с брошюры латинского патриарха Иерусалима, где история Церкви изложена так, словно её еврейского начала не существовало, напоминает об Иерусалимском соборе и о том, что верующие евреи продолжали посещать храм и синагогу. Важен здесь богословский акцент на универсальности вины: Иисус распят, потому что толпа кричала Пилату, но крест есть искупление всего падшего человечества, грех начинается с Адама, а не с Израиля, и тот, кто считает себя непричастным к распятию, не получает и прощения. Далее следует развёрнутая критика богословия замещения, которое, по мнению автора, сформировалось во II веке, утвердилось в IV и до сих пор незаметно передаётся из поколения в поколение, порождая равнодушие общин к Израилю. Оценка автора жёстка: «На самом деле христианский антисемитизм — худший из всех, потому что он искажает образ библейского Бога». Бергер разворачивает эту мысль в почти иконоборческом ключе: ложное богословие создаёт ложный образ Бога и тем самым нарушает заповедь о кумирах. При этом он сохраняет историческую трезвость: нацисты не были христианами, Гитлер был погружён в оккультизм и преследовал истинных верующих, но без многовекового фундамента христианского антииудаизма он не смог бы осуществить свой замысел. Автор с болью пишет о слепоте даже Исповедующей церкви и об институте деевреизации в Айзенахе, а затем переходит к чуду возвращения: возрождение иврита, расцвет земли, обретение эфиопских евреев, память о марранах. Завершается глава предупреждением о возрождающемся кровавом навете в Венгрии и мрачным прогнозом: то, что некогда пережили евреи, в последнее время постигнет христиан, которых окрепший гуманизм объявит врагами человечества.
Вторая часть, посвящённая восстановлению Израиля, открывается главой об Израиле и святом имени Бога, построенной как медленное чтение Иез 36. Рассеяние Израиля, объясняет автор, было судом, но этот суд обесславил имя Божье среди народов, которые увидели в нём доказательство окончательного отвержения Израиля. Поэтому возвращение и очищение народа Бог совершает не ради самого Израиля, а ради Своего святого имени, которое, как подчёркивает Бергер, буквально содержится в имени Израиль. Эту мысль подкрепляют экскурсы о покупке Иеремией поля в Анафофе и о Вожде воинства, явившемся Иисусу Навину. Обетования нового сердца и нового духа автор прямо связывает с искуплением через Иешуа ха-Машиаха, тем самым ясно отделяя себя от любой концепции двух путей спасения, а предсказанное в Иез 36 глубокое покаяние понимает как будущее осознание Израилем того, что изгнание стало следствием отвержения Мессии. Сегодняшний расцвет земли, которую Марк Твен в 1867 году описывал как безжизненную пустыню, Бергер считает лишь первой ступенью исполнения пророчества, за которой должно последовать окончательное искупление, мессианский юбилей из Лев 25.
Пятая глава, о Холокосте и воскресении Израиля, принадлежит к самым сильным и самым личным в книге. Автор показывает уникальность Катастрофы: ни египтяне, ни вавилоняне, ни греки, ни римляне не ставили целью полное уничтожение народа, и лишь Аман из книги Есфирь предвосхищает замысел Гитлера. Видение сухих костей из Иез 37 он прочитывает как библейский образ Холокоста и последующего воскресения Израиля, предваряя анализ фразой, которая могла бы служить герменевтическим ключом ко всей его эсхатологии: «Пророческое видение всегда короче и проще его исполнения». Сближение костей, появление жил и плоти без духа описывает, по Бергеру, первый этап, становление нации, которая в рассеянии была народом, но не нацией. История от декларации Бальфура и британского мандата до трагедии корабля «Патрия» в Хайфе, о которой автору рассказал очевидец на встрече примирения в Винер-Нойштадте, куда он сопровождал свою мать, и до провозглашения государства 14 мая 1948 года служит иллюстрацией этого мучительного процесса. Нынешнее состояние Израиля автор называет промежуточным и опасным: благосостояние растёт, а вместе с ним аборты, разводы и открытое попрание библейской нравственности. Он ожидает, что прежде чем Дух Божий изольётся на народ, Израилю предстоит пройти через великие страдания, и лишь тогда исполнится последний этап видения, когда в оживлённые тела войдёт дух и Израиль станет царственным священством.
Шестая глава связывает этот последний этап восстановления Израиля с ходатайством Церкви, и именно здесь отчётливо проявляется харизматическое измерение мысли автора. Образцом служит валлийский ходатай Рис Хауэлс, чьей молитвенной школе Бергер приписывает участие в дюнкеркском чуде и в поражении Роммеля в Африке, а настоящее ходатайство описывается как полное отождествление с теми, за кого молятся, и как духовные родовые схватки. Толкуя Рим 11, автор видит в принятии Израиля жизнь из мертвых и осторожно предполагает, что полное число язычников указывает не столько на количество, сколько на духовную зрелость Церкви. Затем он соединяет Мих 5:2–4 с Откр 12: между рождением Мессии в Вифлееме и вторым рождением, рождением Израиля в Духе, лежит промежуток примерно в две тысячи лет, а жена, облечённая в солнце и мучающаяся родами, есть, по его пониманию, святая часть Церкви из иудеев и язычников, стоящая в ходатайстве. Кульминацией главы становится чтение Зах 12:10, сопровождаемое двумя трогательными свидетельствами: об ортодоксальном еврее, который по ошибке зашёл в аэропортовую часовню, увидел Распятого и уверовал, и о скульптурном цикле Рика Винеке, где каждая фигура Иисуса на кресте соседствует с узником концлагеря. Бергер говорит о тайной связи между страданиями Мессии и страданиями Израиля, но богословски точно оговаривается, что по сути своей они совершенно различны. Особенно важно для нашего клуба его утверждение о последовательности событий: «Но событие, описанное в этом стихе, происходит до возвращения Господа». Поскольку лишь в Зах 14 Господь встаёт на Елеонской горе, национальное обращение Израиля, по Бергеру, совершится раньше, и именно соединение уверовавшего Израиля с верующими из язычников образует Церковь-невесту, подготовленную ко второму пришествию. Глава завершается мыслью о первородстве: Израиль, первенец среди народов, ныне последним обретает спасение, но, заняв своё место, откроет и народам путь к полноте благословения.
Третья часть, о восстановлении Церкви, переходит от Израиля к Телу Христову, и автор объявляет ключевыми для этой темы пять книг: Ездры, Неемии, Аггея, Захарии и Откровение. Седьмая глава о ветхозаветных примерах для новозаветной Церкви начинается с Кира, язычника, названного Божьим пастырем, который отпустил пленников и вернул им храмовые сокровища. Первое, что сделали вернувшиеся, было восстановление жертвенника на прежнем основании, и Бергер переносит этот образ на Церковь: наш жертвенник есть крест, понимаемый в двух аспектах, как крест, на котором умер Христос, и как наше сораспятие с Ним, смерть собственного «я», без которой нет воскресения. На этом фоне звучит здравая и резкая критика богословия процветания, которое автор называет евангелием эго, и искажённого учения о вере, где провозглашение избранных стихов подменяет живые отношения с Христом. Глава завершается образом Илии на Кармиле, который восстанавливает разрушенный жертвенник из двенадцати камней по числу колен, пророчески утверждая единство разделённого народа.
Восьмая глава, об исцелении разрушенного христианского жертвенника, развивает эту мысль в экклезиологическом ключе. Первым расколом в истории Церкви, по убеждению автора, было не разделение Востока и Запада и не Реформация, а разрыв между верующими из иудеев и из язычников, окончательно оформившийся при Константине, чьи слова о нежелании иметь что-либо общее с ненавистным народом Бергер приводит по вторичному источнику. Против этого он выдвигает учение Послания к Ефесянам о Христе, Который из двух сделал одного нового человека, разрушив стоявшую посреди преграду. Восстановленный жертвенник, по Бергеру, должен стоять на старом фундаменте, а значит, всякое особое учение надлежит проверять тем, не умаляет ли оно крест. Трапеза Господня также есть жертвенник, и её раздробленность автор считает серьёзным препятствием, задерживающим пришествие Господа. В пророках Аггее и Захарии, укреплявших строителей вопреки сопротивлению самарян, он видит образ пророческого служения, нужного Церкви последнего времени.
Девятая глава, о строительстве дома Божьего в последнее время, самая объёмная в книге. В Израиле был один храм и одно священство, Церковь же разделена на тысячи конфессий, каждая из которых обладает частью истины. Любопытно, что в качестве примера автор с явной симпатией приводит швейцарских анабаптистов, которым, по его словам, было открыто значение крещения через погружение, и ранних пятидесятников, чьё откровение не было понято прежними церквями; но частичное откровение не может заменить целого, как израильтяне в пасхальную ночь должны были съесть агнца целиком. Бергер напоминает о трёх праздниках восхождения как о Божьем средстве сохранить единство колен. Пророчество Аггея о славе последнего храма он толкует не о каменном здании на Храмовой горе, а о доме из живых камней, золотом и серебром которого являются верующие, хранящие первую любовь. Церкви, считает автор, нужен новый исход, причём прежде всего из застывших традиционных систем; а образ Давида, помазанного при живом Сауле, становится у него ключом к последнему времени: церкви будут по-прежнему существовать в своих компромиссах, но Бог помажет и соберёт Своих избранников. Затем следует подробное чтение Зах 2–4 и 6: возвращение Шехины в Иерусалим, оправдание первосвященника Иисуса как прообраз оправдания Иерусалима, светильник и две маслины как соединение царского и священнического начал, краеугольный камень, выносимый с восклицаниями о благодати. Именно здесь находится одна из самых смелых формулировок книги: Церковь богословием замещения отвергла израильский народ, но «Израиль вместе с Царем является краеугольным камнем Храма. Храм невозможно завершить без Израиля». Притчу о злых виноградарях автор доводит до вывода, что Церковь из язычников, присвоив себе наследство Израиля, сама попала под проклятие, сделавшее её разрозненной и слабой.
Десятая глава, о завершении тайны Божьей и двух свидетелях, продолжает ту же линию на материале Откр 10–11. Семь громов, слова которых Иоанну запрещено записывать, означают, по Бергеру, что Бог скрывает некоторые замыслы от врага; тайна же Божья, которая совершится при звуке седьмой трубы, есть именно строительство храма из живых камней, восстановление жертвенника и приготовление невесты. Измерение храма и жертвенника в Откр 11:1 указывает на проверку того, построено ли всё по Божьей мере, а неизмеряемый внешний двор автор отождествляет с отпавшей Церковью. Два свидетеля, облечённые во вретище, связаны со строительством храма и с двумя маслинами Захарии; они служат в то время, когда завершается подготовка невесты, будут убиты зверем в Иерусалиме, который духовно называется Содомом и Египтом, а их смерть мир отпразднует как извращённый Пурим. Когда Церковь объединится, дом Божий будет построен, а Иисус займёт престол как Царь и Священник по чину Мелхиседека, наступит тысячелетнее царство.
Четвёртая часть посвящена восстановлению Божьего Царства. В одиннадцатой главе автор говорит о втором пришествии, восхищении Церкви-невесты и браке Агнца, и здесь его эсхатологическая позиция высказана с предельной ясностью: «Мы услышим звук шофара, седьмую трубу, а потом придет Господь и Царь». Последнюю трубу из 1 Кор 15 и трубу Божью из 1 Фес 4 Бергер прямо отождествляет с седьмой трубой Откровения и лишь затем говорит о восхищении Церкви. Он настойчиво подчёркивает, что главное в христианской надежде не попадание души на небеса после смерти, а телесное воскресение, обретение нетленного тела, подобного телу воскресшего Христа, и любит спрашивать тех, кто не понимает грядущего Царства, что, по их мнению, произойдёт после того, как Господь встанет на Елеонской горе. Относительно времени и места брачного пира автор честно признаётся в незнании, видя в нём завершение трапезы Господней.
Двенадцатая глава, о Царстве Иисуса, Его престоле и господстве, начинается с благовещения: престол Давида, обещанный Гавриилом, не есть небесный престол, он стоит на земле, в Иерусалиме. Попутно автор, опираясь на черёд Авии, вычисляет, что Иисус родился, скорее всего, в праздник Кущей. Обетования Иеремии о Господе, оправдании нашем, служат ему доказательством божественности Мессии и одновременно указанием на Иерусалим как место Его престола, где ковчег завета будет забыт, потому что придёт сама реальность, которой он был тенью. Ключевой герменевтический тезис главы направлен против аллегоризма: Церковь, по Бергеру, превратила всё сказанное об Израиле в аллегорию именно потому, что богословие замещения не могло допустить буквального исполнения, тогда как Воплощение Слова должно предостерегать нас от поспешного одухотворения. Далее следуют Откр 20 с первым воскресением и царствованием святых, мессианский юбилей из Ис 61 и Лев 25, начинающийся в День искупления, и эдемский мир тысячелетнего царства из Ис 11. Глава заканчивается размышлением об антихристе как о личности и системе, подготовленной нравственным распадом и технологиями контроля, о начертании зверя, которое придётся отвергнуть верующим, и о стенании твари в ожидании откровения сынов Божьих, после чего наступят новое небо и новая земля.
Эпилог Клауса Бергера, озаглавленный как смелость теологии истории, переводит разговор в академический регистр. Немецкий профессор кратко прослеживает христианские концепции истории от Августина и Иоахима Флорского до Гегеля и Маркса, констатирует, что после 1989 года в этой области воцарилась тишина, и формулирует одиннадцать тезисов для будущей теологии истории: иудаизм как почва для понимания Иисуса, еврейское происхождение первой Церкви, разрыв между христианами из евреев и из язычников как самый существенный раскол, особая роль мессианских евреев в благовестии Израилю, необходимость отвергнуть богословие замещения без того, чтобы впасть в некритическое восхищение текущей политикой государства Израиль. Завершается книга пояснением автора к обложке, где изображён Елисей, поднимающий милоть вознесённого Илии; в этом образе Бергер видит Церковь-невесту из Израиля и народов, которой в последнее время передаётся дух Илии для окончательного восстановления всего, хотя на вопрос, придёт ли Илия лично, явится ли человек в его духе или его служение примут два свидетеля, автор честно отвечает, что ясного ответа у нас пока нет.
Определяя круг читателей, для которых эта книга может оказаться полезной, следует прежде всего назвать пасторов и проповедников, ищущих живой и пастырски тёплый материал для проповеди на Иез 36–37, Зах 12–14, Рим 9–11 и Еф 2. Бергер говорит о судьбах Израиля не как кабинетный толкователь, а как человек, выросший в семье переживших Катастрофу, и его голос способен пробудить в общине то, что сам он называет ревностью о любви к Израилю, задачей Церкви из язычников, поставленной в Рим 11. Для славянских евангельских церквей, которые исторически восприняли премилленаристское чтение пророков, но нередко знают об Израиле лишь в отвлечённо-хронологическом смысле, книга может стать полезным напоминанием о том, что речь идёт о живом народе с трагической историей, в которой христиане слишком часто играли роль гонителей. Студентам богословия и преподавателям книга пригодится не столько как экзегетическое пособие, сколько как первоисточник, наглядно показывающий, как мыслит мессианский иудаизм харизматического направления, и в этом качестве её полезно читать рядом с систематическими трудами по эсхатологии и истории взаимоотношений Церкви и Израиля. Мирянам книга доступна благодаря разговорному языку и обилию историй, однако именно им понадобится наставник, способный отделить проверенное Писанием от личных интуиций автора. Историкам Церкви книга интересна как свидетельство определённой среды, а эпилог Клауса Бергера даёт сжатую повестку для дальнейшей дискуссии.
Переходя к оценке, начнём с того, за что книгу можно и должно высоко оценить. Её главная заслуга состоит в последовательном и страстном отвержении богословия замещения с опорой на Рим 9–11. Бергер убедительно показывает, что дары и призвание Божие непреложны, что неверность человека никогда не отменяет верности Бога, и что христианская надежда, лишённая будущего Израиля, утрачивает связность. Для нашего клуба, исповедующего премилленаризм, многое в книге окажется родным: признание вечной силы завета с Авраамом, включая обетование земли, ожидание будущего национального обращения Израиля, вера в буквальное земное царство Мессии на престоле Давида, принципиальная защита буквального чтения пророков против аллегоризма, а также настойчивое напоминание о том, что христианская надежда есть надежда на телесное воскресение и обновлённое творение, а не только на загробное пребывание души на небе. Второе достоинство книги в её исторической совести. Автор не обвиняет огульно всё христианство, он различает нацизм как оккультное язычество и христианскую традицию, давшую ему почву, вспоминает о праведниках и святых всех исповеданий и тем самым создаёт пространство не для взаимных обвинений, а для покаяния и примирения. Третье достоинство в христоцентричности: автор ясно утверждает, что спасение Израиля возможно лишь через искупление Иешуа, связывает восстановление жертвенника с крестом, понятым и как объективное искупление, и как путь ученичества, и выносит трезвый приговор богословию процветания. Наконец, баптистскому читателю будет приятно встретить у мессианского автора признание того, что крещение верующих через погружение было подлинным откровением, данным анабаптистам, а библейское напоминание о том, что первая Церковь была еврейской, а первый раскол произошёл между иудеями и язычниками, верно и полезно для каждого, кто проповедует единство нового человека из Еф 2.
Вместе с тем книга вызывает и ряд серьёзных вопросов, которые необходимо обозначить, сохраняя уважение к автору. Первый касается эсхатологии, и здесь различие с позицией нашего клуба существенно. Бергер, несомненно, премилленарист, но не претрибулационист. Отождествив последнюю трубу из 1 Кор 15 и 1 Фес 4 с седьмой трубой Откровения, он помещает восхищение Церкви в момент пришествия или непосредственно перед ним, после событий Откр 10–11, а в последней главе прямо говорит о том, что верующим придётся отказаться от начертания зверя и пройти через время антихриста. Претрибулационное богословие, напротив, различает трубу собрания Церкви и трубы суда, видит в отсутствии слова «церковь» в Откр 4–19 значимый экзегетический факт и полагает, что Церковь будет взята до дней гнева, обещанного миру. Бергер всерьёз не взаимодействует с этой позицией, а его ирония над верующими, думающими, будто они вознесутся, а земля останется прежней, едва ли справедлива к классическому диспенсационализму, который как раз отстаивает буквальное восстановление земли в тысячелетнем царстве. Ещё существеннее, что автор фактически сливает Израиль и Церковь в одну невесту, составленную из уверовавших евреев и язычников, и связывает национальное обращение Израиля с ходатайством Церкви, совершающимся до пришествия. В диспенсационном понимании национальное покаяние Израиля из Зах 12 совершается в конце великой скорби, в непосредственной связи со зримым пришествием Мессии, когда Церковь уже взята, и потому различение Израиля и Церкви сохраняется и в последних событиях. Бергер прав, напоминая о единстве нового человека из Еф 2, но его модель не отвечает на вопрос, как совместить это единство с особыми, ещё не исполненными национальными обетованиями Израилю, о которых он сам так горячо говорит; национальный Израиль в его схеме то сохраняет своё отдельное призвание, то растворяется в общей Церкви-невесте.
Второй круг вопросов связан с герменевтикой. Автор справедливо упрекает Церковь в аллегоризме, но сам постоянно прибегает к аллегорическим и типологическим ходам, которые трудно обосновать текстом: ветви садовой и дикой маслины в Неем 8 оказываются указанием на Церковь из иудеев и язычников, жена из Откр 12, которую большинство премилленаристских толкователей понимает как Израиль, родивший Мессию, становится ходатайствующей Церковью последнего времени, луна под её ногами символизирует ислам, а за образом великого города, называемого Содомом и Египтом, угадывается, помимо Иерусалима, ещё и Рим с его египетским обелиском. Знаменательно, что, настаивая на буквальном престоле Давида, Бергер решительно одухотворяет храм из пророчества Аггея, превращая его в дом из живых камней. Сам по себе этот вывод возможен, но в книге отсутствует критерий, позволяющий понять, почему одно пророчество следует читать буквально, а другое духовно; без такого критерия аргумент против аллегоризма теряет силу. К этому добавляются фактические и библиографические неточности: ссылка на Евр 2:13 там, где речь идёт о Еф 2, на 1 Кор 15:46 вместо 15:45, некритическое воспроизведение спорной истории о решении синедриона в 90 году, утверждение, будто никто не исследовал вопрос о времени рождения Иисуса по череде Авии, тогда как эта тема давно обсуждается, а также цитирование Константина через популярную вторичную книгу. Отчасти эти огрехи объясняются устным происхождением текста, но они досадны.
Третий вопрос, самый серьёзный в догматическом отношении, касается христологии и экклезиологии. Утверждение, что Израиль вместе с Царём является краеугольным камнем храма, расходится с апостольским словом, по которому краеугольным камнем является один Христос, а основанием служат апостолы и пророки. Понятно, что автор хочет подчеркнуть невозможность завершить дом Божий без Израиля, но формулировка ставит народ рядом со Христом там, где Писание оставляет место одному Мессии. Не менее проблематичен тезис о том, что Церковь из язычников за присвоение наследства Израиля сама оказалась под проклятием: это вывод, не следующий из притчи о виноградарях, и он плохо согласуется с той же Рим 11, где Павел, предостерегая язычников от превозношения, говорит о Божьей благости к ним. Наконец, утверждение, что отсутствие общей трапезы Господней задерживает второе пришествие, вступает в напряжение со словами, с которых сам автор начинает книгу: времена и сроки Отец положил в Своей власти. Делать сроки пришествия зависимыми от экуменического единства трапезы, причём с прямым включением католиков и православных, означает ставить исполнение Божьего плана в зависимость от церковной политики, что едва ли приемлемо для евангельского сознания, ценящего чистоту вероучения не меньше, чем единство. Показательно, что сам автор колеблется между призывом к единому столу со всеми рождёнными свыше в традиционных церквях и резкой критикой этих церквей как застывшей системы, из которой Бог выведет Своих избранников.
Четвёртый вопрос касается харизматических акцентов, которые пронизывают книгу. Учение о ходатайстве как духовных родовых схватках, приписывание исхода военных операций Второй мировой войны молитвам конкретной группы, повествования о словах, полученных от Господа, представление о служении апостолов, пророков и учителей всему Телу как о том, что должно быть восстановлено, ожидание сверхъестественной силы, когда больные исцелятся, а мёртвые воскреснут, как в первоапостольской Церкви, и, наконец, передача Церкви-невесте духа и полномочий Илии — всё это выходит далеко за пределы того, что может разделить баптистский читатель. Особенно тревожен мотив избранного остатка внутри церквей, который, подобно Давиду при Сауле, будет помазан и выведен из компромиссных общин. В пасторской практике подобные идеи нередко становились почвой для духовной элитарности и разделений, и здесь читателю необходимы трезвость и рассуждение. Что касается отношения к Закону и праздникам, книга в целом сдержанна: автор не требует от верующих из язычников соблюдения субботы и праздников, использует праздники преимущественно типологически и формулирует отношение к Закону осторожно, говоря о нём как о благословении и руководстве к жизни до пришествия Мессии и о Синайском завете как исполненном, но не отменённом. Последняя формула остаётся богословски недоопределённой, и евангельский читатель вправе ожидать от автора более ясного разговора с Посланием к Евреям о ветхом завете, приближающемся к уничтожению. Более жёстко ставит вопрос эпилог Клауса Бергера, упрекающий Церковь в переосмыслении субботы и несоблюдении апостольского постановления; там же содержится тезис о том, что Иисус умер как жертва древнего антииудаизма, который в лучшем случае односторонен, ибо оставляет в тени главное, а именно что Христос умер за грехи наши по Писаниям.
Если подвести итог, книга Бенджамина Бергера заслуживает внимательного, благодарного и в то же время критического прочтения. Это пророческое по тону слово человека, соединяющего в себе память еврейского народа и веру в Иешуа и зовущего Церковь из язычников покаяться в многовековом высокомерии и молиться о спасении народа, через который пришёл Мессия. Для премилленаристского и претрибулационного читателя она станет одновременно поддержкой и вызовом: поддержкой в отстаивании будущего Израиля, буквального Царства Мессии и решительного отказа от богословия замещения, вызовом в том, что заставит заново продумать соотношение Израиля и Церкви, отчётливее обосновать различение трубы восхищения и трубы суда и выработать последовательную герменевтику, не допускающую произвольного выбора между буквальным и духовным чтением. Самое ценное, что может вынести из неё пастор, это не схема последних событий, а напоминание о том, что эсхатология есть прежде всего учение о верности Бога Своему слову, и что Церковь, забывшая об Израиле, рискует забыть и о характере Того, Кто никогда не отменяет Своих обетований.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!