Страница книги на сайте: https://esxatos.com/bering-guld-kniga-oborotney
Книга Сабина Бэринг-Гулда о вервольфах вышла в Лондоне в 1865 году, и уже сама эта дата многое объясняет в её замысле и интонации. Викторианская Англия середины столетия переживала эпоху бурного торжества позитивного знания: за шесть лет до того появилось «Происхождение видов», психиатрия становилась самостоятельной медицинской дисциплиной, сравнительное языкознание и сравнительная мифология обещали раскрыть тайну первобытного мышления через этимологию слов и толкование природных символов. Образованный англичанин той поры смотрел на средневековые процессы над ведьмами и оборотнями как на мрачный, но окончательно преодолённый этап истории человеческого разума. Именно в такой атмосфере молодой англиканский священник, уже заявивший о себе как неутомимый собиратель древностей, взялся объяснить, откуда в Европе взялась вера в людей, обращающихся в волков. Вступительная статья Т. Казаковой к русскому изданию напоминает основные вехи его жизни: богатая семья из рода банкиров Бэрингов, детство за границей, Кембридж, служение викарием, затем более сорока лет пасторского служения в родовом поместье Лью-Тренчард в Девоншире, около тысячи двухсот публикаций, среди которых романы, жития святых в шестнадцати томах, собрания народных песен и, наконец, процессионный гимн Onward, Christian Soldiers, принесший автору всенародную славу. Из общих сведений известно, что гимн был написан в том же 1865 году, и совпадение это выразительно: одной рукой Бэринг-Гулд слагал песнь о воинстве Христовом, идущем на брань, а другой описывал тех, кого народное сознание веками считало воинами противоположного стана.
Главная задача, которую ставит перед собой автор, сформулирована уже во введении и затем повторяется в разных вариациях на протяжении всей книги. Бэринг-Гулд не хочет ни высмеивать предания как пустые сказки, ни принимать их на веру. Он ищет в суеверии рациональное ядро и утверждает, что читатель в конце концов поймёт, что «под маской мифа скрыта страшная реальность, а в основе народного суеверия лежит объективная истина». Истина эта, по его словам, состоит в том, что некоторым людям от природы присуща жажда крови, которая при определённых обстоятельствах берёт верх над разумом, порождает галлюцинации и толкает к каннибализму. Метод аргументации вытекает из этого тезиса: автор собирает огромный корпус свидетельств от Геродота и Петрония до судебных протоколов XVI века и газетных хроник своего времени, а затем последовательно снимает с них слой чудесного, показывая под ним то обычную шкуру, надетую разбойником, то двусмысленное слово древнего языка, то болезнь мозга, то действие дурманящих мазей, то, наконец, голое преступление. Это метод рационалистической редукции, проведённой, однако, не до конца, и именно эта незавершённость окажется для богословского читателя самым интересным свойством книги.
Русское издание выпущено в серии «Гримуар» издательств «Т8 Издательские технологии» и «Пальмира». Главы с первой по восьмую перевела Е. Третьякова, с девятой по шестнадцатую Т. Казакова, которой принадлежат также вступительная статья и комментарии. Переводчики сообщают, что, следуя большинству англоязычных переизданий XX века, опустили авторское вступление и сократили название, в оригинале говорившее об отчёте о страшном суеверии. Отдельно оговорён выбор между словами вервольф и оборотень: признавая, что пафос книги точнее передаётся первым, переводчики предпочли второе, более широкое по значению в русском языке. Вступительная статья, озаглавленная вопросом о том, вымысел ли оборотни или действительность, представляет собой самостоятельный мифологический очерк с различением подлинного и ритуального оборотничества и с развёрнутой характеристикой книги, которую Казакова определяет как очерк-проповедь, то есть попытку священника проникнуть в природу зла, коренящегося то ли в самом человеке, то ли в бесовском наваждении. Это точное определение, и к нему ещё придётся вернуться.
Первая глава открывается не теорией, а живой сценой. Автор, путешествуя по департаменту Вьенна, засиделся до сумерек у друидического мегалита и, повредив ногу, искал повозку в глухой деревне. Крестьяне, староста и кюре наперебой отговаривали его идти ночью через болота, где видели волка величиной с телёнка, а англичанин, отломив крепкий сук, отправился один, пообещав прислать старосте хвост и уши чудовища. Этот эпизод задаёт интонацию всей книги: перед нами образованный путешественник, наблюдающий веру простецов с доброжелательной иронией и любопытством натуралиста. Сам себя он сравнивает с палеонтологом, а вопрос о том, не бродят ли оборотни и поныне, завершает многозначительным предположением, что они, быть может, томятся в обитых войлоком палатах сумасшедших домов. Вторая глава даёт определение ликантропии как превращения человека в волка, совершаемого волшебством или в наказание за тяжкий грех, и сразу же поясняет, что в действительности речь идёт о форме помешательства, известной врачам. Далее следует галерея античных свидетельств: медицинская поэма Марцелла Сидийского, колдун Мерис у Вергилия, невры Геродота, ежегодно на несколько дней становящиеся волками, Ликаон из «Метаморфоз», аркадский обычай, о котором сообщает Плиний, знаменитый рассказ Петрония о солдате, обернувшемся волком на кладбище и затем лечившем раненую шею. Особое распространение ликантропии в Аркадии автор осторожно связывает с пастушеским бытом и следами человеческих жертвоприношений, а заканчивает главу выводом о глубочайшей древности этого суеверия, общего грекам, тевтонам и викингам.
Третья и четвёртая главы посвящены Скандинавии, которую Бэринг-Гулд считает ключом ко всей проблеме, поскольку северная эпическая традиция, по его образному выражению, прозрачна, как воды фьордов, тогда как средневековая мифология представляет собой сплав, подобный коринфской бронзе, где разнородные элементы уже неразличимы. Сначала автор знакомит читателя с древнеисландским словарём оборотничества, с понятием шкуры-обличья и с тремя способами превращения: облачением в шкуру зверя, переселением души в животное при каталептическом оцепенении тела и наведением морока на окружающих. Каждый способ иллюстрируется пространными выдержками из саг, от Сигмунда и Синфьотли, надевших волчьи шкуры, до колдуньи Катлы, скрывавшей сына под видом прялки, козла и борова. В четвёртой главе начинается собственно истолкование. Автор показывает, что берсерки носили медвежьи и волчьи шкуры как боевую одежду, что их буйство наводило на мирных бондов такой ужас, что те приписали им звериную силу, что история Бьёрна при устранении чудесного превращается в хронику о королевском сыне, ушедшем в изгнание и жившем в медвежьей шкуре, сквозь глазницы которой были видны только человеческие глаза. Ярость берсерков он описывает как особую форму одержимости, сравнивает её с исступлением янсенистов-конвульсионеров и отмечает, со ссылкой на историков Севера, что после принятия христианства такие припадки стали редки. Трогательный эпизод из исландской саги о людях из Озёрной Долины, где Торир исцеляется от берсеркова безумия после того, как его брат дал обет Тому, Кто создал Солнце, спасти подкинутого младенца, автор приводит без комментария, но выбор этого фрагмента говорит сам за себя. Завершается глава филологическим разбором: древнее слово шкуры, через родственные слова восходящее к общему индоевропейскому корню, и слово варг, означавшее одновременно волка и изгоя, объявленного вне закона, по мысли автора, сами породили множество легенд, ибо язык, называвший разбойника волком, легко внушал простецу, что разбойник и есть волк. Итог сформулирован ясно: всякое суеверие имеет реальные причины, и в основе веры в оборотней лежит особая форма помешательства, которая в некоторых случаях, как оговаривает автор, перерастает в одержимость.
Пятая глава переносит читателя в средневековую Европу и представляет собой пёструю мозаику свидетельств. Олаус Магнус рассказывает о полчищах ливонских оборотней, собирающихся в рождественскую ночь, опустошающих хутора и выпивающих запасы пива в погребах. Принципиально важно, что автор тут же отмечает, что это суеверие открыто порицалось Церковью, и приводит слова епископа Бурхарда Вормсского, назвавшего веру в превращение человека в волка простонародной глупостью, а также проповеди святого Бонифация против веры в ведьм и людей-волков. Рядом стоят назидательные истории иного рода, где превращение выступает как Божья кара: жестокий помещик, отнявший у вдовы последнюю корову и обращённый в пса, ирландский род, проклятый святым Наталием. Курляндский автор Ранеус предлагает уже почти психологическую схему, различая три способа, которыми сатана воздействует на ликантропов: внушение, будто они стали волками, сновидения, принимаемые за явь, и вселение демонов в настоящих волков. Затем следуют случаи, где болезнь видна уже без всякого покрова, вроде павийского крестьянина 1541 года, уверявшего судей, что шерсть у него растёт внутрь, и умершего после того, как ему в проверку отрубили руки и ноги. О Бодене и его надёжных свидетелях автор замечает, что большинство из них, вероятно, были патологическими лжецами, и подобная колкая ирония будет сопровождать читателя на протяжении всей книги.
Шестая и седьмая главы составляют, вероятно, наиболее ценную в документальном отношении часть труда. Здесь автор излагает материалы французских процессов XVI столетия. Пьер Бурго и Мишель Вердан в 1521 году признаются безансонскому инквизитору, что отреклись от Бога, поцеловали холодную руку слуги сатаны, плясали с зелёными свечами и, натёршись мазью, становились волками, убивая детей. Жиль Гарнье, прозванный отшельником святого Бонно, по постановлению парламента в Доле сожжён за убийство и поедание детей, причём автор подчёркивает, что этот маньяк искренне верил в своё превращение, а во всём прочем был совершенно разумен. Семейство Гандийон в Юре, по свидетельству судьи Боге, целиком охвачено одной и той же формой помешательства. Портной из Шалона хранит у себя бочонок детских костей. Жак Руле, нищий из окрестностей Анже, в диалоге с судьёй путано и жутко рассказывает о своём превращении, но парижский парламент признаёт его скорее безумцем, чем колдуном, и вместо казни отправляет на два года в лечебницу, где его должны вернуть к вере в Бога, утраченной от крайней нищеты. Седьмая глава целиком посвящена делу Жана Гренье, тринадцатилетнего пастушка из Ланд, и написана почти как новелла: идиллическая сцена в дюнах, пастушки, болтающие об обновках к Иванову дню, и внезапное появление дикого мальчика с клыками и птичьими когтями, хвастающего, что получил волчью шкуру от Хозяина Леса. Расследование подтверждает гибель семерых детей, но первый президент парламента Бордо в своей речи призывает судей не принимать во внимание вздор о превращениях и договорах с дьяволом, а учесть малолетство и слабоумие подсудимого. Гренье приговорён к пожизненному заточению в монастыре, где, по свидетельству навестившего его Деланкра, дважды отгонял крестным знамением являвшегося ему Хозяина Леса, и умер двадцати лет от роду. Автор заключает, что в случаях Руле и Гренье судьи справедливо признали ликантропию психическим расстройством и что с тех пор подобные дела стали предметом скорее медицины, чем уголовного суда.
Восьмая глава представляет обширный обзор европейского и мирового фольклора об оборотнях. Автор начинает с наблюдения, что в Англии, где волков истребили ещё при англосаксах, ведьмы обращаются преимущественно в зайцев, кошек и чёрных собак. Затем следует довод, на мой взгляд, самый сильный в рационалистической части книги: шотландские хроники знают людоедов, таких как разбойник из Ангуса и злодей из окрестностей Перта во время английского разорения 1340 года, однако никто не приписывал им превращений; родись они во Франции или Германии, их непременно сочли бы оборотнями. Иными словами, одно и то же преступление в разных культурах облекается или не облекается в миф, и это наблюдение действительно многое объясняет. Далее автор с энциклопедической широтой проводит читателя по всей Европе, от Нормандии до России с её заговором на острове Буяне, а затем по Индии, Абиссинии и Америке, завершая главу словацкой быличкой о дочери волколака. В этих преданиях постоянно мелькает христианский элемент: крестьянин превращается в волка, потому что забыл помолиться и перекреститься перед уходом в лес, принц, обращённый мачехой в медведя, освобождается, осенив себя крестом, оборотня можно вернуть в человеческий облик, трижды назвав его крестильным именем. Сам автор этих наблюдений не обобщает, но для читателя-христианина они показывают, как народное сознание, даже искажённое суеверием, интуитивно связывало освобождение от звериного начала с именем, данным во Христе.
Девятая глава, посвящённая естественным причинам ликантропии, составляет теоретическое средоточие книги. Здесь Бэринг-Гулд высказывает тезис, звучащий для викторианского священника неожиданно жёстко: человека влечёт к убийству, и это роднит его с хищниками. Он вспоминает толпы мальчишек у французских боен, ребёнка, сбивающего бабочку лишь потому, что она живая, охотника, который мало думает о добыче, когда та уже в ягдташе, и делает вывод, что эта склонность, встречаясь у людей всех сословий и любых нравственных устоев, вызывается органическими причинами. Её можно подавить воспитанием и нравственной уздой, однако, по словам автора, «в каждом из нас кроется Нерон, который осознает самого себя лишь в том случае, если его главная страсть становится непреодолимой и начинает сокрушать все препоны». Затем жестокость разделяется на три ступени: равнодушие к чужому страданию, как у Дюмойара, убивавшего девушек ради их бедной одежды, жажду крови, как у Андреаса Бихеля, и, наконец, одержимость этой жаждой. Ссылаясь на френолога Галля, автор приводит голландского священника, ставшего полковым капелланом ради созерцания трупов, и делает существенное замечание, что утончённость нравов не только не исключает жестокости, но придаёт ей особую изощрённость, как у Нерона, Калигулы или Робеспьера. Эта страсть, подобно любви и ненависти, может дремать в сердце близкого человека, пока случайная искра не зажжёт её, и иллюстрацией тому служит история венгерской графини, комментатор уточняет, что речь идёт об Эржебет Батори, начавшей с капли крови служанки и дошедшей до сотен убитых девушек. Далее автор говорит о болезненных влечениях беременных, о галлюцинациях, о маньяке, уверяющемся в своём превращении, и о колдовских мазях, в состав которых, по его словам, входили паслён, аконит, белена, белладонна и опиум. Завершает главу поучительный эпизод с бунтом на фрегате, когда около десятка моряков, никогда не бывавших на этом корабле, искренне сознавались в убийстве капитана, о котором много слышали, и сами отдавали себя в руки правосудия. Этот пример, пусть и вскользь, ставит под вопрос доказательную силу признаний на всех процессах, о которых шла речь ранее.
Десятая глава возвращается от патологии к мифологии и рассматривает два источника оборотничества: веру в переселение душ и мифологическое истолкование природных явлений. Учение о метемпсихозе автор выводит из неспособности первобытного ума отличить инстинкт от разума, иллюстрируя это исландской сагой о Финнбоги, вызывающем медведя на честный поединок, и преданием индейцев-осаджей о воине, женившемся на дочери бобра. Отсюда естественно рождается представление о теле как об одежде души, которую можно сменить, и автор показывает его следы в буддизме, в германских словах, буквально означающих плотскую одежду, в соколином оперении, которое Локи заимствует у Фрейи. Именно здесь Бэринг-Гулд как христианский богослов делает одно из самых глубоких замечаний книги, напоминая, что «только христианство приписывает телу то же достоинство, что и душе, и оставляет ему надежду на очищение и воскрешение, о чем не говорится ни в одной из известных мифологий». Он тут же с горечью добавляет, что, вопреки ясному свидетельству Писания, распространённое среди христиан представление о душе как узнице тела весьма близко к буддийскому. Во второй части главы автор следует популярной в его время метеорологической школе сравнительной мифологии: облака становятся небесными стадами и лебедями, воющий ветер волком, раздвоенная молния огненным змеем, а гроза драконом, что подкреплено описанием смерча у средневекового хрониста Джона Бромптона, мифом о Тифее, ведийскими апсарами, преданием об Урваши, а также демонами Вритрой и Ракшасой, который, по словам автора, для индийцев то же, что вервольф для европейцев. Попутно Бэринг-Гулд признаёт и роль Церкви в судьбе этих образов: языческие боги превратились в бесов, а почитаемые некогда оборотни стали презренными колдунами, достойными костра. Глава кончается переходом от мифа к истории, к примерам вампиризма, зверства и каннибализма.
Три следующие главы, одиннадцатая, двенадцатая и тринадцатая, содержат подробный рассказ о процессе Жиля де Лаваля, маршала де Реца, изложенный по биографии, составленной коллекционером Лакруа на основе документов, собранных при герцогине Анне Бретонской. Автор показывает соратника Жанны д’Арк, внезапно удалившегося от двора, расточительного, окружённого пышной свитой и показным благочестием, в то время как в окрестностях его замков бесследно исчезают дети. Рассказ о дознании построен на десятках показаний осиротевших родителей и читается тяжелее любой готической прозы. Затем следует суд, на котором маршал является в белых одеждах покаяния, отказывается присягать и на вопрос о пропавших детях отвечает, что не обязан ничего о них знать, на что председатель Пьер де Лопиталь гневно восклицает, что это ответ Каина. Автор подробно описывает колебания герцога, не желавшего судить родственника, двусмысленное поведение помощника прокурора, явно старавшегося спасти подсудимого, решимость епископа Нантского, угрожавшего передать дело духовному трибуналу, и сцену, когда председатель покрывает распятие перед показаниями слуги Анрие. Признание самого маршала содержит фразу, в которой с поразительной точностью сформулирована та самая двойственность, о которой пишет Казакова: «Это зародилось во мне самом, хотя, несомненно, по наущению дьявола». Глава о казни завершается сценой, где осуждённый, повторяя покаянный псалом, обращается к сообщникам с проповедью о безграничном Божьем милосердии к кающемуся, а под звуки Dies irae его тело снимают с виселицы прежде, чем огонь успел его повредить, и с пышностью хоронят в кармелитском храме. Здесь пастор прерывает рассказчика единственным прямым назиданием, говоря, что «история сира де Реца подтверждает, какая великая опасность подстерегает тех, кто в делах религии полагается на чувства», и напоминая слова Господа о соблюдении заповедей как условии вхождения в жизнь вечную (Мф 19:17).
Четырнадцатая глава переносит действие в австрийскую Галицию середины XIX века, где нищий Святек, заманивавший детей в лес обещанием найти стеклянные колечки под елью, был разоблачён трактирщиком, искавшим пропавших уток. Начало этому страшному пристрастию, по признанию преступника, положил голод, заставивший его отведать обгоревшего тела погибшего при пожаре. Никаких превращений здесь нет вовсе, и само название главы носит, как справедливо замечает Казакова, чисто аллегорический характер. Пятнадцатая глава, озаглавленная словами о гиене в образе человека, начинается с восточных преданий о вурдалаках, разрывающих могилы, и с апулеевского рассказа о страже при покойнике, а завершается делом сержанта Бертрана, бывшего семинариста, который в 1848–1849 годах разрывал могилы на парижских кладбищах и был выслежен благодаря ружью-ловушке и лоскуту шинели. Самое примечательное в этой главе то, что рационалист, на протяжении всей книги сводивший чудесное к естественному, здесь останавливается и признаёт, что этот случай уникален: «Трудно даже назвать это сумасшествием — это, скорее, по всем признакам бесовское наваждение». Последняя, шестнадцатая глава содержит перевод великопостной проповеди страсбургского проповедника Иоганна Гейлера фон Кайзерсберга, произнесённой в 1508 году. На вопрос, что он знает о вервольфах, проповедник честно отвечает: ничего, и затем перечисляет семь причин, по которым волки нападают на людей, от голода, свирепости, старости, привычки к человечине и бешенства до дьявола и, наконец, воли Божьей, наказующей людей, как медведицы наказали насмешников над пророком Елисеем. Бэринг-Гулд отмечает, что Гейлер считал вервольфов обычными волками и отвергал мысль о людях в волчьем обличье. Этим книга и заканчивается, без итогового авторского заключения, словно предоставляя позднесредневековому богослову сказать последнее слово.
Среди читателей этого труда следует прежде всего назвать историков Церкви и всех, кто занимается историей ведовских процессов и народной религиозности в Европе раннего Нового времени. Книга сохраняет ценность как сводка первоисточников, многие из которых малодоступны и тем более не переведены на русский язык, а комментарии издания помогают разобраться в многочисленных именах и отсылках. Фольклористы найдут здесь сравнительный материал, позволяющий увидеть русского волколака в общеевропейском контексте. Для пастырей и душепопечителей книга интересна прежде всего главами о естественных причинах ликантропии и о процессах: она даёт богатый материал для размышления о том, как в конкретной человеческой жизни переплетаются болезнь, грех и бесовское воздействие, и о том, сколь опасно поспешное отождествление любой из этих причин с другой. Студентам богословия книга будет полезна как исторический памятник викторианской апологетики, пытавшейся примирить христианскую веру с научным позитивизмом, и как наглядное свидетельство того, к каким выводам приводит такая попытка. Мирянам, которые ищут интеллектуальных ответов на вопрос о природе зла, книга может дать немало пищи для мысли, однако им следует учитывать её тяжёлый натурализм: многие страницы, особенно о де Реце, Батори и Святеке, содержат подробности, которые не всякий читатель вынесет без вреда для души, и издательская маркировка шестнадцать плюс здесь, пожалуй, скорее занижена.
Среди достоинств книги в первую очередь нужно назвать её поразительную эрудицию. Автор свободно переходит от древнеисландских саг к латинским правовым памятникам, от судебных протоколов парламентов Бордо и Парижа к санскритским сказкам и индейским преданиям. Не случайно и спустя полтора столетия книга остаётся одним из самых цитируемых источников по истории ликантропии, а Казакова справедливо называет её едва ли не единственным историко-философским обзором этой темы в отличие от узкоспециальных медицинских трудов и многочисленных псевдонаучных спекуляций. Вторым достоинством является трезвость основной установки. Бэринг-Гулд не допускает ни скептического презрения к простецам, ни мистического смакования ужасов. Его наблюдение о британских людоедах, которым не приписывали превращений, его подбор свидетельств о милосердных приговорах Руле и Гренье, его пример с моряками, ложно сознававшимися в преступлении, образуют связную и убедительную линию доводов в пользу того, что вера в оборотней во многом была способом, каким дохристианская и полухристианская культура объясняла безумие и преступление. Третьим достоинством следует признать нравственную серьёзность автора. Тезис о том, что в каждом человеке сокрыт Нерон, при всей его натуралистической окраске, в сущности является переложением на язык викторианской психологии библейского учения о глубине человеческой испорченности. Слова признания де Реца перекликаются с апостольским свидетельством о том, что каждый искушается, увлекаясь и обольщаясь собственной похотью, которая, зачав, рождает грех (Иак 1:14–15). Замечание автора об опасности религии чувств без послушания заповедям звучит удивительно современно для евангельского читателя, знающего, сколь легко эмоциональная набожность уживается с нераскаянным сердцем. Нельзя не отметить и литературное мастерство настоящего рассказчика, благодаря которому тяжёлый материал не превращается в утомительный каталог.
Вместе с тем книга вызывает и серьёзные возражения. Первое из них касается внутренней противоречивости её основного тезиса. Автор провозглашает, что раскрывает объективную истину, скрытую под маской мифа, однако на деле объединяет под одним словом явления совершенно разной природы: ритуальное облачение воинов в шкуры, филологическую двусмысленность северных языков, мифологию грозы и облаков, болезненные галлюцинации, действие наркотических мазей, садизм аристократов, людоедство от голода и некрофилию. Казакова справедливо указывает, что тем самым понятие оборотничества сужается до кровожадности и смешивается с каннибализмом и вампиризмом, а преступления де Реца, Батори или Святека к оборотничеству в собственном смысле никакого отношения не имеют, ибо ни волками эти люди не оборачивались, ни себя таковыми не представляли. Начавшись как исследование суеверия, книга во второй половине превращается в хронику злодеяний, и мост между частями, образ природной жажды крови, остаётся скорее декларацией, чем доказательством, а многие примеры лишь нанизываются один на другой без анализа.
Второе возражение относится к научному инструментарию, на котором покоится рационалистическая часть книги, и который во многом устарел. Френология Галля и Шпурцхайма давно отвергнута, метеорологическая школа сравнительной мифологии, сводившая богов и чудовищ к грозам и облакам, вышла из употребления уже к концу XIX века, а комментарии русского издания сами вынуждены поправлять автора: Тифей у Гесиода и Аполлодора скорее олицетворяет вулканическую стихию, чем грозовую тучу, собиратель индейских преданий понимал миф о бобрах вовсе не как свидетельство неразличения человека и зверя, а как память о браке с женщиной из тотемного клана, богемские глоссы, на которые ссылается автор, давно разоблачены как подделка. Тезис об органическом происхождении жестокости, вызванной якобы исключительно телесными причинами независимо от нравственных и религиозных устоев, с христианской точки зрения особенно уязвим. Писание учит, что зло исходит из сердца человека (Мк 7:21–23), а это сердце повреждено грехом, а не только неправильным устройством мозга. Сводя склонность к убийству к природному инстинкту, роднящему человека со зверем, автор невольно уступает той самой натуралистической антропологии, которая в его же эпоху начинала видеть в человеке лишь высшее животное, и если довести эту мысль до конца, исчезает сама категория вины, без которой непонятна ни драма покаяния, ни суд, ни Евангелие.
Третье возражение, однако, обращено не столько против автора, сколько в его защиту, и касается главной богословской линии книги. Казакова упрекает Бэринг-Гулда в том, что он как священник Высокой Англиканской церкви обходит стороной роль христианства в распространении суеверия, и прямо возлагает на средневековую охоту на ведьм ответственность за массовые психические отклонения той эпохи. Этот упрёк справедлив лишь отчасти. Автор сам признаёт, что духовенство демонизировало языческое наследие и что почитаемые прежде оборотни стали презренными колдунами, достойными костра; вместе с тем он приводит голоса Бурхарда Вормсского и святого Бонифация, называвших веру в превращения глупостью, и показывает, как именно христианские судьи в Париже и Бордо первыми увидели в ликантропах больных, нуждающихся не в казни, а в лечении и наставлении. Историческая правда, как её видит протестантский читатель, сложнее обеих крайностей. Раннесредневековая Церковь в лице канонистов действительно отвергала реальность ночных полётов и превращений как бесовское наваждение, а печальный перелом наступил в позднем Средневековье, когда богословие стало приписывать дьяволу власть производить в мире видимые действия и когда инквизиционные суды, опираясь на признания, добытые пыткой, сделали эти признания доказательствами. Пример самооговоров на фрегате должен был бы подвести автора к более жёсткому выводу о ценности таких признаний, но этого вывода он не делает. С другой стороны, комментарии издания сами грешат противоположной тенденциозностью: Казакова называет де Реца одним из самых ненавистных Церкви людей, ссылается на его реабилитацию в 1992 году и утверждает, что вся обвинительная традиция держится на показаниях, вырванных пыткой. Насколько известно, упомянутая реабилитация была неофициальным символическим разбирательством, устроенным по инициативе писателя и не имевшим юридической силы, а в изложении самого Бэринг-Гулда маршал сознаётся, лишь увидев орудия пытки, и сознание это подтверждается десятками показаний родителей. Вопрос о достоверности процесса заслуживает спокойного исторического обсуждения, но не предвзятого суждения в примечании, поданного читателю как установленный факт.
Четвёртое возражение касается того, что, на мой взгляд, составляет самую интересную и одновременно самую недоработанную сторону книги, а именно соотношения психической болезни и одержимости. Автор колеблется между двумя объяснениями. Он то утверждает, что ликантропия есть лишь форма помешательства, то оговаривает, что эта болезнь перерастает в одержимость, то, наконец, в случае Бертрана признаёт, что перед нами скорее бесовское наваждение, чем безумие. Казакова видит в этом эклектизм и непоследовательность, но христианин может увидеть здесь честность человека, который не позволил научной схеме заслонить реальность духовного мира. Беда в другом: эта двойственность нигде не осмыслена богословски. Пастор, написавший шестнадцать томов житий святых, ни разу не обращается к Писанию, где можно было бы найти и классический образ человека, утратившего человеческое сердце и получившего сердце звериное, каким предстаёт Навуходоносор в книге пророка Даниила (Дан 4), и евангельского гадаринского бесноватого, который жил в гробницах, разрывал цепи и не мог быть усмирён никем, пока не встретился с Христом (Мк 5:1–20). Эти тексты позволили бы провести различие, которого так не хватает книге: Писание знает и Божий суд, поражающий человека безумием, и бесовское порабощение, и просто болезнь, при этом нигде не смешивая их механически и всякий раз указывая на путь освобождения. Евангельский христианин, не склонный ни к суеверной демонизации психических расстройств, ни к рационалистическому отрицанию бесов, найдёт в книге богатый материал для такого различения, но само различение ему придётся производить самостоятельно. Апостол напоминает, что брань наша не против крови и плоти, а против начальств и властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных (Еф 6:12). Духовная брань, о которой говорит апостол, не нуждается в ночных волках величиной с телёнка, в мазях и шабашах; она ведётся молитвой, истиной, праведностью и словом Божьим, и тот, кто это понимает, может читать подобные хроники без страха, без любопытства к оккультному и без высокомерия к жертвам суеверия. Книга Бэринг-Гулда, как ни странно, сама подсказывает это, когда рассказывает о безумном мальчике Гренье, отгонявшем Хозяина Леса крестным знамением, или о брате Торира, исцелившем его обетом милосердия. Но автор не проговаривает эту мысль до конца, и проповедь, обещанная жанром очерка-проповеди, остаётся непроизнесённой.
Нельзя не сказать и о тоне книги. Викторианский юмор автора, его колкости о бесхвостых мэнских кошках или о сказочной королевской чете, которая, возможно, здравствует и поныне, раз газеты не сообщали о её смерти, на фоне описаний убитых детей производят порой неловкое впечатление. Детальность в изложении зверств, хотя автор не раз заявляет, что умалчивает о самом страшном, остаётся чрезмерной для нравоучительной цели, и здесь невольно вспоминается апостольский призыв помышлять о том, что истинно, что честно, что чисто (Флп 4:8). Отсутствие заключительной главы, где автор подвёл бы итоги, также ослабляет книгу: читатель, прошедший через шестнадцать глав, вправе ожидать от священника ответа на поставленный в начале вопрос о природе зла, но получает лишь проповедь Гейлера, честно признающегося в своём неведении.
Остаётся вопрос об уместности серии, в которой вышло русское издание. Название серии «Гримуар», то есть книга колдовских заклинаний, и оформление обложки обещают читателю нечто таинственное и оккультное, тогда как содержание книги, при всех её недостатках, носит прямо противоположный характер: это сочинение христианского священника, разоблачающее суеверие и показывающее, какие человеческие трагедии за ним стояли. В этом есть горькая ирония: антисуеверный трактат продаётся под маркой тайного знания. Для участников богословского клуба такое несоответствие может стать полезным поводом к размышлению о том, как современная культура потребляет темы зла и демонического, превращая их в развлечение. Сама же книга, прочитанная внимательно и критически, способна послужить противоядием от этого потребления. Она напоминает, что за легендами об оборотнях стоят реальные болезни, реальные преступления и реальные жертвы, что духовный мир реален, но не тождествен фантазиям испуганного воображения, и что подлинное освобождение человека от звериного в нём самом совершается не серебряной пулей и не сожжённой шкурой, а тем, Кто пришёл разрушить дела диавола (1 Ин 3:8). Именно в этом смысле книга Бэринг-Гулда, оставаясь памятником викторианского рационализма с его достоинствами и слабостями, может быть рекомендована вдумчивому христианскому читателю, готовому дополнить её собственным, библейски укоренённым суждением.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!