Страница книги на сайте: https://esxatos.com/bernard-edinosushchnost-boga-tom-2
Книга Дэвида К. Бернарда «Единосущность Бога» принадлежит к тем трудам, которые трудно читать отстранённо: она не просто излагает частное богословское мнение, а с первой до последней страницы оспаривает догмат, который большинство христиан мира, в том числе и евангельские церкви, считает сердцевиной веры. Автор, один из ведущих богословов Объединённой пятидесятнической церкви (United Pentecostal Church International), впоследствии её генеральный суперинтендант и основатель богословской школы при этой церкви, написал книгу в начале 1980-х годов на основе лекций по систематическому богословию и церковной истории, которые он читал в Библейском колледже в Джексоне (Миссисипи). Английское издание вышло в 1983 году и стало, без преувеличения, главным систематическим изложением доктрины так называемого Единства (Oneness) в англоязычном мире; русский перевод, выпущенный петербургским издательством «Дорога жизни» в серии «Теология пятидесятничества», адресован прежде всего русскоязычным общинам этого направления. Любопытно, что на титуле русского издания стоит второй том, тогда как в авторском предисловии книга названа первым томом серии, а книга о рождении свыше упомянута как ещё только планируемая; для читателя это мелочь, но она хорошо показывает, что перед нами перевод, сделанный для внутреннего употребления движения, а не научное издание.
Чтобы понять, какую задачу ставит перед собой Бернард, нужно вспомнить историю движения, голосом которого он говорит. Пятидесятничество начала ХХ века было движением стремительным и богословски неустоявшимся, и уже в первые годы после Азуза-стрит в нём возник вопрос о формуле крещения. В 1913 году на большом лагерном собрании в Аройо-Секо близ Лос-Анджелеса проповедь о крещении во имя Иисуса Христа произвела сильное впечатление на ряд служителей; вскоре Фрэнк Юарт и Гленн Кук начали перекрещивать верующих во имя Иисуса, а практика быстро переросла в доктрину: если крестить надо только во имя Иисуса, то потому, что Иисус и есть единственное имя Отца, Сына и Святого Духа. В 1915 году новое учение распространилось среди служителей только что созданных Ассамблей Бога, а в 1916 году Генеральный совет Ассамблей принял Положение о фундаментальных истинах с недвусмысленно тринитарным разделом, после чего значительная часть служителей покинула организацию. Так возникли собственно унитарные пятидесятнические союзы, из слияния которых в 1945 году образовалась церковь, к которой принадлежит Бернард. Сам автор в десятой главе кратко констатирует, что после 1913 года многие пятидесятники отказались от триединства и его формулы крещения, и упоминает о существовании движения Единства на территории бывшего Советского Союза; русскому читателю здесь естественно вспомнить так называемых евангельских христиан в духе апостолов, возникших в 1920-е годы. Таким образом, книга появилась в момент, когда движение, насчитывающее уже несколько миллионов последователей, нуждалось в систематическом и внятном изложении своей веры, способном выдержать спор с тринитарным большинством, причём прежде всего с тринитарными пятидесятниками, с которыми унитарии делят общую духовную практику, но не общее учение о Боге.
Главная проблема, которую пытается решить Бернард, формулируется им самим очень просто: как совместить строжайший библейский монотеизм с полной Божественностью Иисуса Христа, не прибегая к понятию трёх лиц. Ответ его столь же прост: Отец, Сын и Святой Дух суть не ипостаси, а проявления, роли или отношения единого Бога к человеку, причём вся полнота Божества воплотилась в Иисусе, так что Иисус есть Отец по Своему Божеству и Сын по Своему человечеству. Метод аргументации подчинён этой формуле. Автор собирает огромное количество библейских мест, выстраивает их в параллельные ряды и таблицы, а затем переходит к последовательному разбору текстов, на которые обычно ссылаются тринитарии, стремясь показать, что каждый из них либо говорит о различии между Богом и человечеством Христа, либо описывает разные роли одного Бога. Историческая часть должна убедить читателя, что именно Единство было верой ранней Церкви, а Троица явилась плодом философии и политики IV века. Это метод проповедника и апологета, а не историка догмата: он рассчитан на читателя, который верит в непогрешимость Писания, знает Библию короля Якова и готов принять, что ясность библейского языка исключает всякую тайну в учении о Боге.
Первая глава задаёт тон всей книге. Бернард начинает с Шема, Второзакония 6:4, и с длинной цепи пророческих текстов Исайи, в которых Господь говорит, что кроме Него нет Бога. Он различает в христианском мире четыре позиции: тринитаризм, бинитаризм, строгий монотеизм, отрицающий Божество Христа, к которому он относит динамических монархиан и ариан, и строгий монотеизм, утверждающий полное Божество Христа, то есть Единство. Автор протестует против ярлыка «Только Иисус», объясняя, что его единомышленники не отрицают Отца и Духа, но видят в них различные роли единого Бога, Который является Духом Иисуса. Характерен риторический ход, к которому он будет прибегать постоянно: если бы Бог хотел исключить всякую множественность в Себе, какими словами Он мог бы сказать это яснее, чем сказал у Исайи? Уже здесь видно, что для Бернарда библейское единобожие тождественно числовой неразличимости в Боге, и вопрос о том, не может ли единство Бога быть богаче арифметической единицы, даже не ставится.
Вторая глава посвящена природе Бога и построена как краткий курс теологии: Бог есть дух, невидим, вездесущ, всеведущ, всемогущ, вечен, неизменен, обладает разумом, волей и чувствами, а Его моральные качества сведены в таблицу. Всё это изложено вполне традиционно и могло бы войти в любой евангельский учебник, но служит определённой цели. Невидимость и вездесущность Бога станут потом ключом к объяснению крещения Иисуса и молитв Христа, а раздел о богоявлениях подводит к мысли, что Ангел Господень лишь иногда есть явление Самого Бога, а чаще обычный ангел, тогда как традиционное христологическое прочтение этих мест автор не рассматривает всерьёз. Знаменательна и оговорка о четвёртом муже в огненной печи: это не мог быть Сын Божий, поскольку Сын тогда ещё не родился. Так, почти мимоходом, вводится тезис, который будет развёрнут в пятой главе.
Третья глава о именах Божиих строится вокруг идеи постепенного откровения имени. Бог являет Себя как Элохим, Эль Шаддай, Иегова и через ряд составных имён Иеговы, каждое из которых раскрывает какой-то аспект Его природы, но ни одно не открывает её полностью. Пророчество Захарии о дне, когда Господь будет един и имя Его едино, Бернард считает исполнившимся в имени Иисус, которое означает Иегова-Спаситель и, по его мнению, суммирует все прежние имена. Отсюда вытекает и практическое следствие: всё в христианской жизни делается во имя Иисуса, и крещение тоже. Автор, правда, оговаривается, что имя Иисуса не есть магическая формула и действует только при вере, однако логика главы уже подготавливает тот вывод о формуле крещения, который будет сделан в шестой главе.
Четвёртая глава, озаглавленная «Иисус есть Бог», является, пожалуй, самой сильной частью книги, и евангельский читатель найдёт в ней немало такого, под чем подпишется без колебаний. Бернард приводит ветхозаветные пророчества о Мессии как Боге, новозаветные исповедания Фомы, Павла и Петра, слова о полноте Божества, обитающей во Христе телесно, и составляет обширные таблицы, где титулы Иеговы у пророков сопоставлены с титулами Иисуса в Новом Завете. Однако в той же главе появляются формулы, которые обнаруживают своеобразие его христологии. Описывая воплощение, автор пишет, что Бог облёкся в плоть, и поясняет: «Он надел на Себя плоть так же, как человек надевает пальто». Слово, по Бернарду, было не лицом, а идеей или планом в уме Божием, подобно пьесе в уме драматурга, а предлог «у» в Иоанна 1:1 он толкует как «относящееся к Богу». Отсюда следует вывод, который автор повторит многократно: если Бог один, и Бог есть Отец, а Иисус есть Бог, то Иисус есть Отец. Глава завершается утверждением, что на небесах мы увидим на престоле одного Иисуса, Который есть единственное видимое проявление Бога, и тезисом о единственной тайне благочестия, тайне воплощения, тогда как, по словам автора, «Тайны об ипостасях (личностях) в Божестве не существовало никогда».
Пятая глава, посвящённая Сыну Божию, содержит, пожалуй, самые радикальные положения книги. Бернард настаивает на двойственности природы Христа и посвящает ей сравнительную таблицу: как человек Иисус алкал, уставал, молился и умер, а как Бог насыщал народ, успокаивал бурю, отвечал на молитвы и воскрес. Он подробно разбирает древние христологические ереси от эвионитства до монофелитства и, что примечательно, высказывает сочувствие Несторию, полагая, что его взгляды были искажены оппонентами. Иисус, по Бернарду, имел полную человеческую природу, включая человеческую волю, душу и дух, но без греховной природы, унаследованной от Адама. Далее следует разбор терминологии: выражение «Бог Сын» объявляется небиблейским и неверным, потому что Сын Божий есть ребёнок, рождённый Марией, и титул всегда включает человечество. Сын, пишет автор, «это не отдельная личность в Божестве, а физическое выражение одного Бога». Из этого вытекает отрицание вечного Сыновства: слово «единородный» указывает на момент во времени, Сын имел предсуществование только в мыслях Бога, а роль Сына началась при зачатии в утробе Марии. Самым поразительным разделом является учение об окончании роли Сына, построенное на 1 Коринфянам 15:24–28. По мысли Бернарда, это место невозможно объяснить, если считать Сына вечным и равным Отцу, но оно легко объясняется, если понимать Сына как временную роль: «Когда причины для роли Сына перестанут существовать, Бог (Иисус) перестанет выполнять роль Сына и вернется к Своей изначальной роли Отца, Создателя и Вершителя всего». Автор, впрочем, тут же признаёт, что прославленное тело Христа будет существовать вечно, и в этом признании, как мы увидим, заключена немалая трудность для его собственной схемы. Завершается глава перечнем целей Сыновства: жертва, заместительство, родственник-искупитель, посредник, первосвященник, второй Адам, пример, пророк, царь в тысячелетнем Царстве и судья; поскольку всё это требует человека, Бог пришёл во плоти как Сын. Тексты о творении через Сына истолкованы так, что Бог творил мир, имея в виду Свой будущий план о Сыне.
Шестая глава собирает всё сказанное в формулу. Отец есть Сам Бог; Святой Дух есть тот же Бог, рассматриваемый в Его действии среди людей; поскольку Дух зачал Иисуса, Святой Дух и есть Отец; Божество Иисуса есть одновременно Отец и Святой Дух, а обещанный другой Утешитель есть Иисус в иной форме, в Духе, а не во плоти. Бернард тщательно оговаривает, что нельзя сказать, будто Отец есть Сын, ибо Отец в Сыне, а не тождествен человечеству Сына. Здесь же разбираются два текста, где три имени стоят рядом. В Матфея 28:19 автор подчёркивает единственное число слова «имя» и утверждает, что это имя есть Иисус, поскольку апостолы в Деяниях крестили во имя Иисуса Христа; формула этого крещения, по его убеждению, должна произноситься, а само водное крещение необходимо для прощения грехов. Что касается 1 Иоанна 5:7, автор сначала толкует стих в духе Единства, а затем честно признаёт, что почти все исследователи считают его поздней вставкой. Глава заканчивается тезисом, что Бог не ограничен тремя проявлениями, а число три не имеет никакого особого значения по отношению к Богу.
Седьмая, восьмая и девятая главы составляют полемическое ядро книги, в котором автор последовательно разбирает возражения. В ветхозаветной главе множественное число Элохим объясняется как множественное величия, а Бытие 1:26 получает пять альтернативных толкований, от совещания с ангелами до пророческого предвидения Сына; к ним присоединён характерный вопрос о том, кто была бы мать Сына, если бы Он присутствовал при творении. Премудрость Притчей объявляется поэтическим олицетворением, трисвятое пение серафимов приравнивается к риторическому повтору наподобие «земля, земля, земля» у Иеремии, а сын человеческий из седьмой главы Даниила толкуется прежде всего как образ святых Всевышнего. В главе о Евангелиях Бернард формулирует четыре герменевтических правила: множественность в отношении Иисуса указывает на Дух и плоть, следует всегда решать, говорит ли Иисус как Бог или как человек, множественность в отношении Бога означает множество ролей, а авторы Нового Завета не знали учения о Троице. Крещение Иисуса объясняется вездесущностью Его Духа, который мог одновременно говорить с неба и явить голубя; голос был для народа, а голубь служил знамением для Иоанна. Молитвы Христа понимаются как молитвы Его человеческой природы к Божественному Духу, причём автор ставит тринитария перед дилеммой: если Иисус молился как Бог, то Он ниже Отца, и это арианство. Сам Бернард формулирует свою позицию так: «Мы не говорим, что Иисус молился Самому Себе, так как это предполагает только одну природу в Иисусе, как у обычных людей. Напротив, мы говорим, что человеческая природа Иисуса молилась Божественному Духу Иисуса, Который воплотился в человеке». Тем же ключом открываются любовь Отца к Сыну, свидетельство двух свидетелей в Иоанна 8, слова о пребывании Отца и Сына в верующем и обетование Утешителя. В девятой главе одесная Бога понимается как символ власти, приветствия апостольских посланий прочитываются через греческий союз «и» в значении «а именно», апостольское благословение описывается как три стороны отношения Бога к нам, кеносис из Филиппийцам 2 сводится к отказу от почестей, а не от свойств, а Агнец пятой главы Откровения символизирует человечество того же Иисуса, Который как Бог сидит на престоле. Глава завершается вопросом, почему Бог допускает запутанные места в Писании, и ответом, что истина намеренно прикрыта от неискренне ищущих, как притчи Иисуса.
Десятая глава переходит к истории. Бернард утверждает, что мужи апостольские верили в Единство, что модалистический монархизм в лице Ноэта, Праксея и Савеллия был верой большинства во II–III веках, что ранние упоминания троичной формулы в Дидахе могли быть вставками переписчиков, а после победы тринитаризма вера в Единство сохранялась у присциллиан, евхитов, богомилов, у Абеляра, Сервета, Сведенборга, американского пресвитерианина Джона Миллера и, наконец, у пятидесятников ХХ века. К главе приложена студенческая лекция автора 1978 года, где доказывается, что обвинение модалистов в патрипассианстве несправедливо, поскольку они учили не тому, что Отец есть Сын, а тому, что Отец пребывает в Сыне. Одиннадцатая глава излагает учение о Троице и его историю в изображении Бернарда: языческие триады Вавилона, Египта, индуизма и буддизма, Логос Филона, Тертуллиан как отец тринитарной терминологии, Ориген как автор учения о вечном рождении, Константин как политик, навязавший Никее единомыслие, и Константинопольский собор 381 года, окончательно утвердивший догмат. Двенадцатая глава даёт итоговую оценку: Троица выражена небиблейскими терминами, ведёт к тритеизму, прикрывается понятием тайны и умаляет Божество Христа, а за этим следует перечень из двадцати шести вопросов-противоречий, сравнительная таблица и даже вопросы, которые рядовой член церкви может задать себе, чтобы обнаружить, что на практике он мыслит скорее в категориях Единства. Вывод сформулирован без всяких смягчений: «Короче, триипостасничество — это учение, которое не относится к христианству». Тринадцатая глава кратко подытоживает книгу и завершается напоминанием, что понимание этой истины приходит не только через изучение, но и через Божественное просвещение.
Кому и какую пользу может принести этот труд? Для пятидесятников Единства, на которых он прежде всего рассчитан, это учебник и катехизис, дающий связный ответ почти на любой вопрос, который может возникнуть в споре с тринитариями. Для евангельского читателя, стоящего на никео-константинопольском исповедании, ценность книги иная, но не меньшая. Это первоисточник, без знания которого невозможно ни служить среди унитарных пятидесятников, ни вести с ними честный разговор. В странах бывшего СССР, где общины Единства существуют рядом с баптистскими и тринитарными пятидесятническими церквями, а иногда отпочковываются от них, пастор, миссионер или руководитель молодёжного служения рано или поздно столкнётся с людьми, аргументы которых почти дословно воспроизводят Бернарда. Книга также незаменима для студентов богословия и преподавателей систематического богословия, изучающих новейшие формы монархианства, и для исследователей истории пятидесятничества. Наконец, она может послужить своего рода зеркалом для тех евангельских общин, где учение о Троице исповедуется формально, но не преподаётся: вопросы, которые Бернард адресует рядовому верующему, неприятно точно описывают состояние катехизации во многих церквях. Вместе с тем рекомендовать книгу новообращённым или людям без серьёзной богословской подготовки было бы неосмотрительно: её экзегетические построения внешне очень убедительны, а сведения по истории Церкви подобраны так, что неподготовленному читателю трудно заметить их тенденциозность. Читать её лучше в сопровождении наставника или параллельно с хорошим изложением тринитарного богословия.
Справедливость требует начать оценку с достоинств. Бернард пишет ясно, последовательно и без той туманности, которой нередко грешит популярное богословие. Его система внутренне цельна: определив несколько исходных положений, он неукоснительно проводит их через весь корпус Писания, а не прибегает к аргументам по случаю. Автор, безусловно, любит Писание и знает его, а его стремление построить учение о Боге на самом библейском тексте, а не на традиции, вызывает уважение даже тогда, когда с его выводами невозможно согласиться. Огромное достоинство книги состоит в бескомпромиссном утверждении полного Божества Иисуса Христа: таблицы, показывающие, что Новый Завет прилагает к Иисусу имена и дела Иеговы, могут с пользой служить любому евангельскому апологету в спорах со свидетелями Иеговы или унитарианами. Не менее важно, что Бернард твёрдо держится и полноты человеческой природы Христа, с человеческими душой, духом и волей, отвергая докетизм и аполлинарианство. Заслуживает похвалы его честность в вопросе об 1 Иоанна 5:7: автор не цепляется за спорный текст, хотя его традиция пользуется Библией короля Якова. Справедливой следует признать и его критику популярного тритеизма, который действительно распространён в некоторых пятидесятнических и харизматических кругах, где говорят о трёх Богах с тремя телами, а также его напоминание о том, что ряд крупных богословов и сам никейский язык сознавали ограниченность понятия лица в применении к Богу. Наконец, книга ставит перед тринитарным богословием вопросы, на которые оно обязано отвечать внятно: как молился Сын, если Он равен Отцу, что значит Его незнание дня и часа, что означает покорение Сына в 1 Коринфянам 15. Классическое богословие имеет на них ответы, но Бернард заставляет их вспомнить и продумать заново.
Тем не менее главная слабость книги лежит в самой её основе. Доктрина Единства есть в своём существе современная форма модалистического монархианства, или савеллианства, и сам автор не скрывает своего родства с Ноэтом, Праксеем и Савеллием. Церковь отвергла это учение не по политическим мотивам и не под влиянием языческих триад, а в ходе напряжённой экзегетической и богословской работы, начавшейся задолго до Никеи. Ипполит в сочинении против Ноэта и Тертуллиан в трактате против Праксея опирались именно на Писание, прежде всего на Евангелие от Иоанна, показывая, что Отец посылает Сына, Сын молится Отцу, Отец свидетельствует о Сыне, а Сын возвращается к Отцу, и что эти отношения невозможно свести к отношениям одного Бога к Его плоти. Римский епископ Дионисий в III веке одинаково отверг и разделение единого Бога на три божества, и слияние Лиц в одно, а Константинопольский собор 381 года, в первом правиле которого савеллиане названы поимённо, лишь закрепил то, что Церковь исповедовала с самого начала. Модализм отвергнут именно потому, что он, желая сохранить единство Бога и Божество Христа, в конечном счёте лишает действительности само откровение: если Сын есть лишь роль, то любовь Отца к Сыну, послушание Сына Отцу и ходатайство Духа оказываются не тем, чем они являются в Евангелии, а своего рода божественным представлением для людей. Образ театральной маски, который Бернард сам вспоминает, обсуждая латинское persona у Тертуллиана, обращается против него: именно савеллианский Бог оказывается актёром, исполняющим разные роли.
Экзегеза ключевых мест обнаруживает эту проблему со всей наглядностью. Пролог Евангелия от Иоанна говорит, что Слово было у Бога, и греческий оборот πρὸς τὸν θεόν описывает живое обращённое отношение, а не принадлежность; тот же Иоанн в первом послании говорит о вечной жизни, которая была у Отца и явилась нам, и здесь речь идёт явно о Лице, которое апостолы видели и осязали. Понимание Логоса как плана в уме Бога не выдерживает следующего стиха: всё через Него начало быть, а план не творит. Ещё труднее для автора семнадцатая глава Иоанна. Иисус просит прославить Его славою, которую Он имел у Отца прежде бытия мира, и говорит, что Отец возлюбил Его прежде основания мира; Бернард вынужден утверждать, что речь идёт о славе и любви, существовавших лишь в замысле Бога. Но тогда Христос молится о том, что принадлежало Ему не больше, чем любому из избранных, которых Бог также предузнал прежде создания мира, и уникальность этих слов исчезает. Аргумент о вечной любви внутри Божества автор отклоняет, говоря, что Бог любил нас, предвидя наше существование; однако тем самым любовь Бога ставится в зависимость от творения, и библейское утверждение, что Бог есть любовь, теряет своё онтологическое содержание.
Особенно показательно повествование о крещении Иисуса. Бернард объясняет голос с неба тем, что он звучал ради народа, но у Марка и Луки голос обращается к Самому Иисусу во втором лице: Ты Сын Мой возлюбленный. Отец говорит Сыну, Дух сходит на Сына, и евангелисты не дают никакого намёка на то, что Иисус говорил с неба Сам о Себе. Подобным же образом в прощальной беседе Иисус обещает иного Утешителя, который будет свидетельствовать о Нём, не будет говорить от Себя, но от Его возьмёт и возвестит; всё это язык межличностных отношений, и прочтение его как обещания Иисуса прийти в иной форме требует насилия над текстом. Послание к Евреям в первой главе вкладывает в уста Отца обращение к Сыну: престол Твой, Боже, в век века, и далее прилагает к Сыну слова псалма о сотворении земли и небес. Бернард видит здесь лишь пророчество о будущем воплощении и творение с оглядкой на будущий план, но автор послания говорит именно о том, что через Сына Бог сотворил веки, а Сын есть сияние славы и образ ипостаси Отца, то есть вечный, а не временный образ. Что касается Матфея 28:19, единственное число слова «имя» действительно знаменательно, но оно указывает на единство Божественной власти и природы, а не на то, что все три наименования суть одно человеческое имя; повторение артикля перед каждым из трёх имён в греческом тексте, напротив, различает их. Формулы в Деяниях, где крещение совершается в имя, во имя или на имени Иисуса, варьируются, что естественно для описания христианского крещения в отличие от иоаннова, а не для литургического предписания; уже Дидахе, на которое ссылается Бернард, соединяет упоминание о крещённых во имя Господа с троичной формулой, а Иустин Философ около середины II века описывает крещение во имя Отца, Иисуса Христа и Святого Духа. Предположение о массовых позднейших вставках здесь ничем не подкреплено и выглядит как способ отвести неудобное свидетельство. Наконец, правильно отвергая подлинность 1 Иоанна 5:7, автор повторяет популярную, но давно оспоренную легенду о том, что Эразм обещал включить стих, если ему покажут греческую рукопись, и говорит о пяти тысячах греческих манускриптов, будто они были известны в XVI веке. Евангельскому читателю полезно знать, что учение о Троице никогда не держалось на этом стихе.
Самый серьёзный догматический изъян книги проявляется в христологии. Стремясь избежать различия Лиц в Боге, Бернард неизбежно переносит его внутрь Христа. Молитвы Иисуса оказываются молитвой Его человеческой природы к Его Божественному Духу, любовь Отца к Сыну есть любовь Духа Иисуса к Его человечеству, свидетельство Отца есть свидетельство Божества о человеке. Тем самым во Христе возникают два субъекта, один из которых обращается к другому, и это уже не халкидонское учение об одном Лице в двух природах, а та самая несторианская тенденция, к которой автор, как мы видели, проявляет неслучайное сочувствие. Образ плоти, надетой подобно пальто, лишь подчёркивает внешний характер этого соединения, а рассуждение о том, что при попытке согрешить Божественный Дух немедленно оставил бы тело, делает единство Бога и человека во Христе условным и расторжимым. Классическое богословие утверждает, что молится Сын, Лицо вечного Слова, по Своему человечеству, обращаясь к Отцу, и эта формула позволяет удержать и единство Христа, и реальность Его отношений с Отцом; Бернард же должен либо признать, что Бог молится Сам Себе, от чего он отказывается, либо разделить Христа на два действующих субъекта.
Учение об окончании роли Сына обнаруживает ту же внутреннюю напряжённость. Писание говорит о Царстве Сына, которому не будет конца, о вечном священстве Христа по чину Мелхиседека, о владычестве Сына человеческого, которое не прейдёт, о престоле Бога и Агнца в новом Иерусалиме. Сам Бернард признаёт, что прославленное тело и Агнец пребудут вовеки, но тогда непонятно, что именно прекратится: если человечество Христа, в котором, по автору, и состоит Сыновство, остаётся навечно, то учение о конце роли Сына теряет смысл, а если оно прекращается, то вечный Агнец становится символом без реальности. Покорение Сына в 1 Коринфянам 15 издавна понималось Отцами как завершение посреднического домостроительства воплощённого Сына, а не как исчезновение Сына, и именно тринитарное различение Лиц позволяет прочесть это место без натяжек. Не менее показательно и толкование седьмой главы Даниила, где подобный Сыну человеческому объявляется прежде всего образом святых: Иисус на суде перед первосвященником прямо применил это видение к Себе, и Бернард, приводя этот эпизод в девятой главе по другому поводу, в седьмой главе как будто его не замечает.
Историческая часть книги, при всей её внешней документированности, представляет собой наиболее уязвимый раздел. Слова Тертуллиана о простецах, которые всегда составляют большинство верующих и пугаются домостроительства, свидетельствуют о богословской неподготовленности паствы, а не о том, что большинство Церкви исповедовало модализм. Иреней, которого автор зачисляет в сторонники Единства, известен образом Сына и Духа как двух рук Отца, а Иустин, чьи слова о силе, неотделимой от Отца, приведены в описании модалистической веры, в действительности в «Диалоге с Трифоном» спорит именно с таким пониманием и утверждает, что Логос отличен от Отца числом. Утверждение, будто Ориген отрицал необходимость искупительной работы Христа, не соответствует источникам. Особенно огорчает ссылка на Александра Хислопа, автора антикатолического памфлета XIX века о двух Вавилонах, давно утратившего всякий научный авторитет; аргумент от языческих триад вообще представляет собой генетическую ошибку, поскольку из сходства числа три с индийской тримурти ничего не следует для содержания христианского догмата, который как раз решительно отличен от всякого политеистического сочетания богов. Рассуждения о нравственном облике Константина, может быть, и справедливы сами по себе, но никак не затрагивают богословского содержания никейского исповедания, а апелляция к сочувствию к Сервету, при всей трагичности его казни, не делает его богословие истинным.
Нельзя пройти мимо и практических следствий учения. Бернард настаивает, что водное крещение во имя Иисуса необходимо для прощения грехов, и это означает, что крещение миллионов христиан, совершённое по слову Христа в Матфея 28:19, в его системе оказывается неполноценным, а их спасение по меньшей мере под вопросом. Отсюда практика перекрещивания и та церковная изоляция, в которой нередко живут общины Единства. Итоговый вывод о том, что учение о Троице не относится к христианству, превращает богословский спор в разделение по вопросу о самом Евангелии, и в этом отношении книга, при всей её искренности, оказывается не мостом, а стеной. Показательно и то, что автор принципиально отказывается от Апостольского символа веры, хотя сам признаёт, что этот символ следует библейскому языку и не содержит ничего неприемлемого для него; причиной оказывается нежелание быть отождествлённым с тринитариями. Сознательный отказ от общего исповедания древней Церкви ради идентичности движения многое говорит о духе книги.
Наконец, следует назвать то, что автор обошёл молчанием или раскрыл недостаточно. Бернард почти не взаимодействует с лучшими образцами тринитарного богословия: каппадокийцы и Августин появляются у него лишь как подтверждения тритеистических или философских уклонов, а учение о взаимопроникновении Лиц, которое как раз объясняет многие тексты о пребывании Отца в Сыне, приводимые им как доказательство Единства, в книге отсутствует. Не обсуждается и вопрос, каким образом откровение Бога в Иисусе может быть истинным самооткровением, если отношения Отца и Сына, явленные в Евангелии, не соответствуют ничему в самом Боге. Между тем именно здесь лежит главная причина, по которой Церковь настаивала на вечном различии Лиц: Бог в Себе Самом таков, каким Он открылся в домостроительстве спасения, и любовь Отца, отдающего Сына, и послушание Сына, предающего Себя Отцу Духом вечным, не являются сценическими ролями. Учение о Троице не умаляет Божества Христа, как утверждает Бернард, а, напротив, обеспечивает его: Христос есть Бог не потому, что Он есть единственное лицо Бога, исчерпывающее Божество, а потому, что Он есть вечный Сын, единосущный Отцу, Которого мы познаём в Нём и через Него.
Подводя итог, можно сказать, что «Единосущность Бога» является образцовым по ясности и последовательности изложением ошибочного учения. Книга заслуживает внимательного прочтения теми, кто служит среди пятидесятников Единства, преподаёт систематическое богословие, изучает историю пятидесятничества или готовится к апологетическому диалогу, и при этом требует от читателя прочного знакомства с тринитарной экзегезой и историей догмата. Евангельский читатель найдёт в ней верное и страстное исповедание Божества Иисуса Христа, полезный вызов собственной богословской небрежности и ясное понимание того, почему Церковь, исповедуя единого Бога, не могла и не может отказаться от исповедания Отца, Сына и Святого Духа как трёх Лиц единой Божественной сущности. Вопросы, поставленные Бернардом, реальны, но ответ на них, данный в никео-константинопольском исповедании, остаётся гораздо более верным Писанию, чем тот, который предлагает он сам.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!