Поиск
Настройки
Тема

Бернс - Хорошее настроение

Бернс - Хорошее настроение
Это обзор книги «Бернс - Хорошее настроение» Перейти к книге

Страница книги на сайте: https://esxatos.com/berns-horoshee-nastroenie

Имя Дэвида Бернса, американского психиатра, ученика Аарона Бека по Пенсильванскому университету и многолетнего преподавателя Стэнфорда, связано прежде всего с книгой «Терапия настроения» (Feeling Good: The New Mood Therapy, 1980). Именно она вынесла когнитивную терапию из кабинетов и научных журналов к массовому читателю. Девять лет спустя Бернс выпустил второй, ещё более объёмный труд, The Feeling Good Handbook, который в 1999 году вышел переработанным, с новым предисловием. Русский перевод под заглавием «Хорошее настроение» издан в 2023 году. Это почти семисотстраничный том с примечаниями научного редактора, которые местами уточняют медицинские утверждения автора по современным данным. Чтобы понять жанр книги, важно, что это не просто продолжение «Терапии настроения» и не её пересказ. Первая книга была вводным изложением метода, а «Руководство» задумано как рабочая тетрадь, которая берёт метод и проводит его через самые разные области человеческой жизни. Помимо депрессии здесь рассмотрены тревога и паника, прокрастинация, страх смерти, социальная робость, экзаменационный страх, супружеские и семейные конфликты и, наконец, сама психотерапия, увиденная изнутри кабинета. Читатель здесь должен не столько читать, сколько писать: повсюду оставлены бланки и таблицы, а автор настойчиво просит не пропускать упражнения.

Интеллектуальный контекст «Руководства» составляет та революция в психотерапии конца 1960-х и 1970-х годов, которую связывают с именами Альберта Эллиса и Аарона Бека. Обоим противостояла психоаналитическая традиция с её долгими годами раскопок в детском прошлом. Им же противостояла и подымавшаяся биологическая психиатрия, которая всё увереннее объясняла уныние химией мозга. Когнитивная модель предложила третий путь: между событием и чувством стоит истолкование, и человек способен научиться замечать и исправлять собственные искажённые мысли. Бернс приходит в эту полемику как популяризатор и практик, а не как первооткрыватель, и главную задачу «Руководства» понимает расширительно. Он хочет доказать, что одна и та же логика работает в самых несходных бедах, и ответить на упрёк, который он сам открыто формулирует во введении: когнитивную терапию обвиняли в излишнем эгоцентризме и в озабоченности одним только личным счастьем. Поэтому в книге появляются большие разделы о близости и общении, которых не было в «Терапии настроения». Метод аргументации у Бернса двоякий. С одной стороны, он ссылается на эмпирические исследования, прежде всего на работы о библиотерапии, о сравнении когнитивной терапии с антидепрессантами и о факторах успеха лечения. С другой — и это гораздо существеннее для самого текста — он строит книгу на десятках клинических виньеток и на исповедальных эпизодах собственной жизни. Читатель постоянно видит, как метод действует в конкретной истории, и узнаёт в чужих мыслях свои.

Предисловие ко второму изданию — по сути апологетика жанра самопомощи. Бернс рассказывает об опросе американских психотерапевтов, которые охотно «прописывали» пациентам книги, и о серии исследований Форреста Скоджина, где чтение «Терапии настроения» сравнивали с отсутствием лечения и с так называемой плацебо-книгой. Для богословского читателя здесь есть любопытная деталь: роль плацебо в этих опытах играла книга Виктора Франкла, узника концлагеря и основателя логотерапии. Антидепрессивного эффекта она не дала, и отсюда Бернс выводит, что помогает не любая серьёзная книга, а лишь та, что даёт надёжную технику. Вывод сам по себе спорный, но показательный для всей книги: размышление о смысле, не подкреплённое упражнением, кажется автору бессильным против уныния. При этом в предисловии слышна и известная трезвость. Бернс признаёт, что почти трети читателей книга не помогла, что тяжёлым больным нужны специалист и, возможно, лекарства, и что критика жанра, будто он облегчает кошельки доверчивых людей упрощёнными формулами, не лишена оснований.

Введение задаёт тон, который потом проходит через всю книгу, — тон личного свидетельства. Бернс рассказывает о рождении сына: младенец задыхался, и отец, охваченный паникой, записал свои мысли. Первая из них оказалась тщеславной и стыдной: люди подумают о нём хуже, если ребёнок окажется умственно отсталым. Осознав, как мало в этой мысли любви, он, по его словам, пришёл к безусловной любви к сыну таким, каков тот есть. Из этого эпизода вырастает вторая цель книги, едва ли не важнее первой: не только изменить свои чувства, но и принять себя как несовершенного человека. Бернс формулирует её языком, неожиданным для клинициста: «Один из основных духовных принципов когнитивной терапии — это парадокс: ваша слабость может стать вашей силой». Христианский читатель невольно вспомнит здесь слово, сказанное апостолу Павлу: сила Божия совершается в немощи (2 Кор 12:9). Но различие видно уже здесь и будет видно на протяжении всей книги. У Бернса силу из немощи извлекает сам человек, когда сдаётся и принимает себя, и нет той благодати, которая у апостола и есть настоящий источник этой силы.

Первая часть, «Понимание своего настроения», закладывает основание. В первой главе Бернс разбирает привычные объяснения плохого настроения внешними причинами — разрывом, гормонами, давней травмой, экономикой — и, признав в каждом долю правды, отвергает их общую предпосылку, будто чувства неподвластны человеку. Он предлагает таблицу соответствий между мыслями и чувствами: печаль рождается из мысли об утрате, тревога — из мысли об опасности, гнев — из ощущения несправедливости, а вина — из убеждения, что ты кого-то обидел или не дотянул до собственных нравственных мерок. Затем следует знаменитый перечень десяти когнитивных искажений, который в книге перепечатан многократно: мышление по принципу «всё или ничего», сверхобобщение, негативный фильтр, обесценивание положительного, поспешные выводы, преувеличение, эмоциональное обоснование, долженствования, ярлыки, персонализация. Бернс сразу оговаривается, что отрицательные чувства часто здоровы и уместны, а требование постоянного счастья — лишь ещё одна ловушка перфекционизма. Вторая и третья главы практические. Читателю даются авторские опросники тревоги и депрессии, своего рода эмоциональные термометры, и популярный обзор психиатрических диагнозов. Для служителя особенно ценен подробный протокол расспроса о суицидальных мыслях, где среди прочего предлагается спросить человека, может ли его что-нибудь удержать, например семья или религия.

Четвёртая глава, где автор спрашивает, так ли уж нужно менять своё настроение, — пожалуй, философски самая содержательная во всей первой половине книги. Бернс открывает её спором с эссе, где депрессия восхвалялась как трезвый реализм, а оптимизм объявлялся формой отчаяния. Он не отрицает реальности трагедий, но настаивает на различении, которое, на наш взгляд, составляет одно из самых ценных мест всей книги: «искреннее раскаяние и невротическое чувство вины — не одно и то же, как и истинный страх — не то же самое, что приступ тревожности». Десять вопросов помогают отличить здоровое чувство от болезненного: как долго оно длится, ведёт ли к конструктивному действию, соответствует ли действительности. Примеры подобраны выразительно. Женщина двадцать лет казнит себя за давний роман, и автор замечает, что даже осуждённый преступник обычно выходит на свободу раньше. Сам Бернс накричал на маленького сына и тут же попросил у него прощения, признав, что поступил против собственных правил. Глава завершается мыслью, которую христианская аскетика выразила бы почти теми же словами: если человек ведёт себя так, будто его ошибки немыслимы, он тайно ставит себя выше остальных. Самобичевание, по Бернсу, — эгоцентризм, а противоположность ему он видит в том, что «подлинная самооценка строится на смирении и принятии своих недостатков». Из смирения вытекает цепочка: ответственность за поступок, раскаяние, извинение, исправление и продолжение жизни.

Вторая часть, «Довольство собой», переходит от понимания к ремеслу. Центральный инструмент пятой главы — журнал настроения, расписанный в четыре шага. Нужно конкретно описать ситуацию, назвать чувства и оценить их силу, затем по методу трёх колонок записать автоматические мысли, распознать в них искажения и сформулировать рациональные ответы, а потом заново оценить своё состояние. Образцовый случай — бабушка, которая не уследила, как внучка взяла зубную щётку больного брата, и тонет в тревоге и вине. Бернс подчёркивает, что рациональный ответ не должен быть простой рационализацией: женщина, которая от «я во всём виновата» перешла к «он придурок», лишь сменила одно искажение на другое. Шестая глава даёт десять приёмов, которыми можно распутать мышление. Это проверка доказательств, двойной стандарт (говорить с собой так, как говорил бы с другом), эксперимент, мышление в оттенках серого, опрос окружающих, определение терминов, семантический метод, реатрибуция, анализ преимуществ и недостатков. Здесь впервые резко проступает моральная проблематика. Вдова, которая под давлением мафии из страха и жадности дала взятку, учится не называть себя ничтожеством, а признать ошибку, простить себя и жить дальше. В другом месте Бернс предлагает заменять слово «должен» выражением «было бы хорошо» и рассуждает о том, что «должен» происходит от «долга», а человек, освободившийся от этого слова, перестаёт быть невольником вины. Упомянут и случай женщины, считавшей, что заслужила пожизненное страдание за сделанный аборт: она простила себя после совместных сеансов с мужем, а о нравственной стороне поступка автор не говорит ни слова.

Седьмая глава переводит разговор с отдельных мыслей на скрытые убеждения, то есть на ценности. Техника «падающей стрелы», когда о каждой мысли спрашивают, что она будет значить, если окажется правдой, обнажает базовые установки: потребность в одобрении, угождение, разные виды перфекционизма, в том числе нравственный, то есть убеждение, что нельзя прощать себя за несоответствие собственным мерилам. Бернс между делом замечает, что вера в зависимость человеческой ценности от успеха восходит к кальвинистской трудовой этике, и противопоставляет ей тезис, который трудно не заметить богословски: «никого не любят за успехи — только за слабости». Здесь же он утверждает, что суждение о зависимости ценности человека от достижений нельзя ни доказать, ни опровергнуть, и потому предлагает выбирать систему ценностей по её последствиям, считая собственную ценность безусловной. Восьмая глава собирает всё изученное в развёрнутых разборах. Женщина, которую раздражают муж, телевизор и церковное собрание, обнаруживает за шопоголизмом пустоту после отъезда детей и находит радость в служении в церкви и в волейболе с церковной группой. Молодой муж, который фантазирует о других женщинах, чтобы доказать себе свою свободу, учится умерять гордость и грандиозные ожидания от брака.

Девятая и десятая главы посвящены прокрастинации, и здесь Бернс особенно обаятелен, потому что приводит себя в пример: получив аванс за «Терапию настроения», он десять дней не мог написать ни строчки, пока не понял, что писать бестселлеры — не его работа. Среди причин откладывания он называет убеждение, будто мотивация должна предшествовать действию, хотя на деле обычно наоборот, а также страх неудачи, перфекционизм, пассивную агрессию и чувствительность к принуждению. Интересно, что в разговоре о долженствованиях автор всё же признаёт три законных значения слова «должен»: нравственный долг, правовую обязанность и законы природы. Нравственность, однако, он описывает как «ваш моральный кодекс» и мимоходом шутит, что в заповедях нет повеления не держать стол в беспорядке. Пятиступенчатый рецепт против прокрастинации, от анализа выгод откладывания до похвалы самому себе, заканчивается выводом, что откладывание иногда сообщает человеку, что задача ему не подходит, и тогда надо не мучиться виной, а пересмотреть приоритеты.

Третья часть, «Уверенность в себе», занимает едва ли не центральное место в книге и знаменует заметный методический поворот. Если вторая часть держалась на журнале настроения, то здесь на первый план выходят поведенческие приёмы: экспозиция, эксперимент, парадоксальные предписания, упражнения против стыда. Одиннадцатая глава сопоставляет три теории тревоги, когнитивную, психоаналитическую и медицинскую. Бернс выводит своё главное правило из почти притчевого случая: пожилой водитель с деменцией выехал на рельсы перед поездом и спокойно улыбался, потому что не понимал опасности, — эмоции нет, пока нет истолкования. Одновременно он развивает мысль, которая отличает «Руководство» от более схематичных изложений когнитивного подхода: тревога часто прикрывает подавленный гнев и невысказанное желание. Страхи преуспевающего бизнесмена исчезли, когда он решился попросить загостившихся родственников съехать. Резкое заявление автора, что никакого доказанного химического дисбаланса, вызывающего тревогу, не существует, русский научный редактор смягчает примечанием о современных нейробиологических данных. Это честная и полезная поправка к тексту тридцатилетней давности. Двенадцатая глава содержит целый арсенал из десяти техник. Пациентку с паникой просят нарочно вызвать приступ и проверить, может ли она встать и пробежать по лестнице. Женщина с агорафобией сидит на скамейке, пока страх не спадёт. Есть здесь и единственная во всей книге прямая цитата из Писания: религиозная пациентка во время упражнения в визуализации повторяла слова двадцать второго псалма о злачных пажитях и тихих водах. Бернс объясняет действие этих слов чисто технически, сменой картинок в воображении. Глава заканчивается разделом о парадоксе принятия, который автор называет ключевой составляющей исцеления: бороться с чувством значит его усиливать.

Тринадцатая глава, «Работа со страхом смерти», невелика по объёму, но для рецензента богословского клуба важнее всех остальных. Бернс начинает с заявления, что страх смерти — один из тех, что «легче всего преодолеть», хотя и оговаривает, что пишет для в целом здоровых людей, которым этот страх приходит во время панических атак, а не для тяжелобольных. Затем он предлагает различать три этапа. Страх умирания он считает, в сущности, страхом жизни, ведь умирающий ещё жив. Момент смерти уподобляет сну или наркозу, в которых нет ничего особенного. Страх посмертия разбирает с помощью рассуждения пациента: смерть будет либо чем-то, и тогда она перестанет быть неизвестностью, либо ничем, и тогда беспокоиться не о чем. Это тот самый довод Эпикура, что там, где есть смерть, нет нас, хотя античный источник автор не называет. Далее следуют мысленные эксперименты о бессмертии, которое без смерти стало бы кошмаром, и полемика с экзистенциалистами: Бернс возражает Сартру и Камю, что «принятие смерти может сделать жизнь более осмысленной, более ценной». Заканчивается глава трогательной сценой: восьмилетний сын во время игры в бадминтон говорит, что люди не боялись бы смерти, если бы просто жили и радовались, и просит отца подавать.

Последующие главы третьей части прикладывают тот же инструментарий к социальным страхам. В главе о социальной тревожности Бернс проводит различие, восходящее к Беку: человек с агорафобией боится остаться один, как потерявшийся ребёнок, а социофоб боится оценки, как ребёнок под взглядом взрослых. Главное противоядие автор видит в самораскрытии, в готовности признаться в неловкости и снять маску. Он описывает и собственный рискованный шаг, когда прямо сказал студенту, что тот всех отталкивает, признав при этом и свою прежнюю нечестность перед пациентом. Глава о публичных выступлениях — подробная отработка журнала настроения: пропасть между «я недостойный человек» и «я неудачно выступил» Бернс сравнивает с Большим каньоном. Глава о собеседованиях наиболее прагматична и не лишена этических шероховатостей, которые автор отчасти признаёт сам. Предлагаемое им «правило», что люди хотят лишь того, чего не могут получить, он называет граничащим с манипуляцией и сознаётся, что ему немного совестно об этом писать. Семнадцатая глава, об экзаменационной тревоге, приводит наблюдение, что победители и проигравшие среди олимпийских тяжелоатлетов тревожатся одинаково и различаются лишь тем, как обходятся с тревогой. Здесь же есть место, прямо касающееся религиозного сознания. Разбирая убеждение, что тревога защищает от беды, Бернс пишет: «Как будто сам Господь Бог хочет, чтобы мы страдали, а за излишнюю радость и уверенность нас ждет наказание». И тут же оговаривается, что слепая уверенность, будто всё сложится хорошо, столь же иррациональна.

Четвёртая часть, «Комфорт в общении», — главное отличие «Руководства» от первой книги Бернса и самый ощутимый ответ на упрёк в эгоцентризме. Восемнадцатая глава построена как практикум. Читателю предлагают пары и семьи в конфликте: мать, которая уговаривает сына, заговорившего о самоубийстве, перечисляя плюсы его жизни; женщина, молча выходящая из комнаты, когда дочь ей грубит; супруги, обменивающиеся сарказмом. Нужно самому определить, где общение удачно, а где нет, сверяясь с перечнем пятнадцати признаков неудачной коммуникации — от отстаивания правоты и мученичества до «спасательства» и поиска козла отпущения. Вывод сформулирован как парадокс: по-настоящему помогает тот, кто перестаёт помогать и начинает понимать. Девятнадцатая глава излагает «пять секретов доверительного общения»: три навыка слушания (обезоруживание, то есть умение найти долю истины в критике и согласиться с ней, эмпатию и расспрашивание) и два навыка самовыражения («я»-высказывания и «поглаживание», то есть искреннее доброе слово собеседнику даже в разгар ссоры). Бернс ссылается на Эпиктета и формулирует закон убеждения через противоположное: соглашаясь с критикой, вы её обезоруживаете, а споря, подтверждаете. Здесь же звучит самый, пожалуй, вызывающий тезис книги: «То, что вы называете правдой, на самом деле лишь тщательно замаскированный гнев». Справедливости ради, автор сам признаёт, что техники общения можно употребить и во благо, и в корыстных целях, и настаивает, что без искреннего уважения к себе и другому они ничего не дадут.

Следующие три главы развивают эту программу. Двадцатая — письменный тренажёр, где нужно записать реплику собеседника, свой обычный ответ и его исправленную версию; Бернс уподобляет его диете, которая бесполезна без ежедневного соблюдения. Его девиз, родившийся в поезде, когда он переписывал свои неудачные диалоги с пациентами, звучит почти по-евангельски: проигрывая, выигрываешь, сдавшись, побеждаешь. Двадцать первая глава даёт типологию трудных собеседников — молчунов, враждебных, упрямцев, критиканов, требовательных и нытиков — и раздел о помощи близким с понятием хронического «спасательства». Самый сильный эпизод — история супругов, где муж тридцать лет назад изменил, а жена так его и не простила. Выход открывается, когда муж перестаёт оправдываться и говорит простое «я тебя предал», после чего жена со слезами признаётся, что наказывала его из страха нового предательства. Модель здесь по сути исповедальная, хотя автор так её не называет. Двадцать вторая глава исследует сопротивление переменам и перечисляет установки, которые мешают выражать свои чувства и слышать других. Среди них есть игра в мученика: Бернс признаёт, что в умении подставить другую щеку есть свои плюсы, но постоянное мученичество называет разрушительным. А о человеке, гордящемся тем, что никогда не злится, говорит, что это огромная гордыня, за которой часто скрывается боль.

Пятая часть адресована психотерапевтам, а в скобках названия — и любопытным пациентам. Для жанра самопомощи это необычное решение: читателю позволено заглянуть за спину специалиста и увидеть, как устроено лечение, на чём оно спотыкается и как сами терапевты обороняются от критики. Двадцать третья глава опирается на исследование, проведённое самим Бернсом вместе с Жаклин Персонс: воспринятая пациентом эмпатия терапевта, снижение веры в негативные мысли и наличие расстройства личности объясняли, по их данным, почти девять десятых изменений настроения за сеанс. Отсюда два типа провала — недостаток взаимопонимания и технический, к которым добавляется недостаток мотивации, когда симптом оказывается для пациента своего рода решением. Бернс признаёт, что терапевты систематически переоценивают свою эмпатию, и предлагает просить у пациентов письменный отзыв о каждом сеансе. Двадцать четвёртая глава описывает семинар, где опытные психиатры в ролевой игре один за другим уходили в оборону, и случай пациентки, которая весь сеанс нападала на Бернса, а после его честного признания в беспомощности и злости на следующий день почувствовала себя вдвое лучше. Двадцать пятая глава учит договариваться о конкретной задаче вместо бесконечных поисков «глубинных проблем»; самый яркий пример — стенограмма разговора с дерзкой девочкой-подростком, скрытое послание которой автор формулирует так: я буду вас наказывать, пока вы меня не полюбите. Двадцать шестая глава посвящена домашним заданиям, без которых, по данным автора, улучшения почти не бывает. Книга заканчивается анкетой из двадцати пяти причин, по которым пациенты не выполняют задания. В пункте о фатализме среди внешних сил, на которые человек перекладывает ответственность за своё настроение, в одном ряду с гормонами, биоритмами и судьбой назван и Господь Бог.

Кому адресован этот огромный том и кому он действительно может принести пользу? Прежде всего, разумеется, человеку, который страдает от тревоги, лёгкой или умеренной депрессии, прокрастинации, экзаменационного страха или застарелых семейных конфликтов и готов несколько недель регулярно и письменно работать над собой. Такому читателю книга даёт ясный, пошаговый и посильный инструментарий, причём автор честно предупреждает, где самопомощи недостаточно. Однако для участников евангельского богословского клуба важнее другая аудитория. Пастор, который каждую неделю выслушивает людей с паническими атаками, с ложным чувством вины, с перфекционизмом и озлобленностью в браке, найдёт здесь точный язык для того, что он и так видит, и множество приёмов, которые можно перенести в душепопечение: от различения здоровой печали и депрессии до протокола расспроса о суицидальных мыслях. Студентам пастырского консультирования книга полезна как подробное и живое введение в когнитивно-поведенческий подход, сделанное к тому же одним из его основоположников-популяризаторов. Четвёртая часть пригодится всем, кто разрешает конфликты в общине, ведёт брачное консультирование или руководит служителями. Пятая часть, при всей её профессиональной направленности, будет интересна служителям, которые хотят понять, почему люди противятся помощи, и увидеть собственные пастырские промахи в зеркале промахов психотерапевтов. Наконец, книга даёт богатый материал для того, кто размышляет о соотношении секулярной психотерапии и христианского учения о человеке: в ней с редкой откровенностью видно, какие вопросы терапевтическая культура ставит, а какие считает несущественными.

Достоинства «Руководства» значительны, и их стоит назвать прямо. Прежде всего это ясность. Бернс умеет переложить сложные клинические идеи на простой язык, не опошляя их, и его перечень когнитивных искажений, при всей его упрощённости, давно стал общим достоянием, потому что действительно описывает реальные механизмы самообмана. Христианский читатель без труда узнает в ярлыках, чтении чужих мыслей и катастрофизации то, что в Писании называется неправедным судом о ближнем и о себе. Во-вторых, книга постоянно и настойчиво различает. Бернс отделяет раскаяние от невротической вины, здоровый страх от тревоги, гнев от враждебности, стремление к мастерству от перфекционизма, слушание от «спасательства». Для пастыря эти различения бесценны, потому что в церковной практике их смешение приносит немало вреда: истинное покаяние подменяется бесконечным самоедством, а смирение — мученическим подавлением всякого чувства. В-третьих, при всей секулярности книги она удивительно часто выходит к темам, которые христианская аскетика знает веками: к тому, что самобичевание есть скрытая гордыня, что любовь нельзя заработать, что «самовозвеличивание» таится за многими страхами, что признание своей вины открывает путь к примирению. Идея самораскрытия и признания уязвимости как пути к близости перекликается с апостольским призывом исповедовать проступки друг другу (Иак 5:16). В-четвёртых, раздел о коммуникации, особенно обезоруживание и умение отделить слушание от решения проблем, — это, по существу, практическое руководство к исполнению слова Иакова о том, чтобы быть скорым на слышание и медленным на слова и на гнев. Наконец, нельзя не оценить личную честность автора. Он показывает свои страхи, тщеславие, раздражение, провалы на лекциях и даже поступки, которых, по его собственным словам, стыдится. Эта откровенность делает книгу живой и учит той самой уязвимости, к которой она призывает.

Тем не менее богословская оценка книги не может ограничиться похвалой, и прежде всего потому, что за её практическими приёмами стоит определённая антропология. Основной тезис когнитивной терапии — чувства создаются мыслями и восприятием, а не внешними событиями — христианскому читателю отчасти близок. Апостол Павел призывает преображаться обновлением ума (Рим 12:2) и помышлять о том, что истинно, честно, справедливо, чисто, любезно и достославно (Флп 4:8). На первый взгляд, Бернс говорит то же самое: исправь мысль, и изменится состояние. Однако различие здесь принципиальное. У апостола обновление ума — дело Божие в человеке, а мерилом мысли служит истина, открытая во Христе. У Бернса мерилом служит «реалистичность» и, что особенно заметно в седьмой главе, полезность. Ценность человека, по его словам, нельзя ни доказать, ни опровергнуть, поэтому её следует выбирать по последствиям. Безусловное достоинство человека, которое автор так настойчиво защищает, оказывается аксиомой, принятой ради пользы, тогда как для христианина оно укоренено в образе Божием и в любви Того, Кто прежде возлюбил нас (1 Ин 4:19). Отсюда и характерная подмена в знаменитом сравнении, где самоуважение уподоблено вере, которая двигает горы: вера в Бога заменяется верой в себя. Флп 4:8 начинается со слова «истинно», и именно с истиной у Бернса связана наибольшая трудность. Тезис о правде как замаскированном гневе, при всей его риторической действенности в супружеской ссоре, философски несостоятелен: он смешивает законность чувства с истинностью суждения. Утверждение, что у каждого своя правда, удобно в кабинете, но не выдерживает встречи с Тем, Кто назвал Себя Истиной.

Второй круг проблем связан с виной и прощением, то есть с темами, которые проходят через всю книгу. Бернс глубоко и точно описывает ложную вину, и это его заслуга. Но истинная, объективная вина в его системе почти не имеет места. Прощение везде есть самопрощение: человек признаёт ошибку, прощает себя и живёт дальше, и нет никакой инстанции, перед которой он виновен и которая его прощает. Вдова, давшая взятку, оценивает свою принципиальность в процентах; женщина, мучимая абортом, освобождается через сближение с мужем; измены, оставление жены и детей, тайные романы разбираются исключительно как проблемы коммуникации и переноса. Автор прямо не хочет выглядеть терапевтом, который напомнит пациентке о супружеской верности. Отчасти это можно понять как профессиональную сдержанность психиатра, не желающего становиться моралистом. Но в результате читатель получает картину, где нравственность — лишь «ваш моральный кодекс», а моральный перфекционизм, то есть нежелание прощать себя за несоответствие собственным мерилам, — патология. Христианское Евангелие говорит и о реальности вины, и о реальности прощения, совершённого не самим грешником, а Богом во Христе, и именно поэтому оно способно освободить от невротической вины глубже, чем любая техника. Без этого основания терапевтическое освобождение рискует остаться лишь приглушением совести. Этимологический приём, когда слово «должен» выводится из «долга» и человеку предлагается перестать чувствовать себя должником, звучит особенно двусмысленно для читателя, который помнит молитву «прости нам долги наши».

Третий, и, может быть, самый острый для клуба вопрос — глава о страхе смерти. Различение страха умирания, момента смерти и посмертия пастырски полезно, а мысль, что принятие конечности делает жизнь ценнее, созвучна молитве Моисея: научи нас так счислять дни наши (Пс 89:12). Но в целом глава представляет собой терапевтический эпикуреизм. Смерть уподоблена сну и наркозу, посмертие сведено к дилемме «нечто или ничто», а то «нечто», которого боится человек, помнящий о суде, отбрасывается простым замечанием, что тогда смерть не будет неизвестностью. Утешением это служит лишь тому, кто заранее не верит в суд. Скорбь близких сведена к тому, что они рано или поздно успокоятся. Смерть как последний враг (1 Кор 15:26), как возмездие за грех, как предмет победы Христовой и надежда воскресения в книге отсутствуют полностью. Послание к Евреям говорит о людях, которые от страха смерти всю жизнь были подвержены рабству, и о Христе, освободившем их (Евр 2:14–15). Бернс предлагает освобождение иного рода: он убеждает человека, что бояться нечего. Для паникующего от сердцебиения это может быть действительно полезно, но для того, кто стоит перед вечностью, такой ответ звучит удручающе плоско. Показательно и то, что в анкете последней главы Господь Бог стоит среди фаталистических сил, вера в которые снимает с человека ответственность. Отчасти это справедливое предупреждение против благочестивой пассивности, но различия между фатализмом и упованием автор не проводит. Точно так же, справедливо критикуя искажённый образ Бога, Который будто бы хочет нашего страдания и наказывает за радость, Бернс не предлагает никакого иного образа: Бог в книге появляется только как помеха или как элемент успокоительной картинки.

Наконец, есть возражения методологического и редакционного порядка. Доказательная база книги в основном анекдотична: виньетки почти всегда заканчиваются быстрым и благополучным исходом, а неудачи, за редкими исключениями, остаются за кадром. Статистические данные, которыми автор подкрепляет свой подход, во многом получены его собственной группой, а корреляцию между выполнением домашних заданий и улучшением он подаёт почти как причинную связь. Внутри самой системы есть плохо согласованные утверждения: тревога то целиком выводится из ошибки предсказания, то объясняется подавленным гневом, а позитивная визуализация опасно похожа на ту «силу позитивного мышления», от которой автор открещивается. Ряд медицинских утверждений устарел, и редакторские примечания исправляют лишь часть из них. Призыв всегда искать долю истины в критике опасен там, где собеседник — манипулятор или насильник, и границы между конфликтом и злоупотреблением автор почти не проводит. Некоторые эпизоды, вроде сознательного желания выставить оппонента на телевизионных дебатах дураком, о котором автор рассказывает с удовольствием, плохо сочетаются с проповедуемой им этикой уважения. Книга перегружена повторами: один и тот же перечень искажений и одни и те же бланки воспроизводятся многократно, и читать её подряд как связное размышление утомительно. В русском издании есть и мелкие огрехи — например, внутренние ссылки на главы иногда не совпадают с действительной нумерацией.

Всё сказанное не отменяет того, что «Хорошее настроение» остаётся одной из самых полезных и честных книг своего жанра. Её не следует читать как систему мировоззрения, хотя сама она невольно эту систему транслирует. Её стоит читать как подробное руководство по устройству человеческих мыслей, чувств и разговоров, написанное наблюдательным, остроумным и часто самокритичным врачом. Для пастора и христианского консультанта книга может стать ценным инструментом, если пользоваться ею с тем богословским различением, которого в ней самой не хватает. Помыслы действительно надо испытывать, но испытывать светом Слова, а не только «реалистичностью». Самопринятие — не последнее слово о человеке: его основание в том, что человек принят Богом. Освобождение от ложной вины требует признания вины истинной и прощения, которое приходит извне. Приёмы общения, которым учит Бернс, обретают полноту, когда за ними стоит не только искусство влияния, но и любовь, которая не ищет своего. Читатель, способный провести эти различения, вынесет из «Руководства» гораздо больше, чем набор техник: он увидит, как близко подходит лучшая секулярная психотерапия к христианскому пониманию человека и где именно, на пороге вины, смерти и истины, она останавливается.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!