Поиск
Настройки
Тема

Бернс - Терапия беспокойства

Бернс - Терапия беспокойства
Это обзор книги «Бернс - Терапия беспокойства» Перейти к книге

Страница книги на сайте: https://esxatos.com/berns-terapiya-bespokoystva

Книга Дэвида Бернса «Терапия беспокойства» вышла в Нью-Йорке в 2006 году под заглавием When Panic Attacks: The New, Drug-Free Anxiety Therapy That Can Change Your Life, а русскому читателю стала доступна в 2021 году в издательстве «Альпина Паблишер» (552 страницы, перевод А. Когтевой). Её автор не нуждается в долгом представлении: американский психиатр, ученик и сотрудник Аарона Бека по Пенсильванскому университету, впоследствии много лет преподававший при Стэнфорде, Бернс приобрёл известность благодаря «Терапии настроения» (Feeling Good, 1980), одному из первых массовых руководств по когнитивной терапии, которое разошлось миллионами экземпляров. Для понимания замысла новой книги важно не столько то, что она продолжает этот успех, сколько время её появления. Середина 2000-х годов в США была эпохой торжества психофармакологии: антидепрессанты из группы селективных ингибиторов обратного захвата серотонина и бензодиазепиновые транквилизаторы превратились в повседневный товар, реклама приучила общество к мысли, что тревога и уныние суть следствия химического дисбаланса в мозге, а психотерапия воспринималась как дорогое и медленное дополнение к таблетке. Бернс, начинавший как исследователь метаболизма серотонина, выступает против этой картины изнутри медицинского сообщества, и в этом отношении его книга есть не только пособие по самопомощи, но и полемический манифест. Главная задача, которую он перед собой ставит, формулируется предельно смело: показать, что тревожные состояния во всех их разновидностях, от хронического беспокойства и застенчивости до панических атак, навязчивостей и посттравматических реакций, поддаются не частичному облегчению, а полному выздоровлению без лекарств и без многолетней терапии.

Метод аргументации Бернса заслуживает отдельного внимания, поскольку именно он определяет и силу, и уязвимость книги. Автор почти не строит теоретических конструкций в академическом смысле; его доказательства представляют собой, с одной стороны, ссылки на ряд клинических исследований, которые он излагает в начальных главах, а с другой, и это главное, длинную череду драматизированных историй пациентов, нередко с почти мгновенной развязкой. Каждая история служит одновременно демонстрацией техники и учебным упражнением: читателю постоянно предлагается взять лист бумаги, записать собственный ответ и только потом читать дальше. Книга задумана как рабочая тетрадь, снабжённая бланками, таблицами и опросниками, на большинстве которых стоит копирайт автора. Такой жанр предъявляет к рецензенту особое требование: оценивать нужно не только тезисы, но и сам образ терапевтического мышления, который книга прививает читателю, ведь именно его она стремится воспроизвести в голове каждого, кто ею пользуется.

Вводная часть открывается вопросом о том, способны ли книги вообще кому-нибудь помочь, и ответом на него служат исследования так называемой библиотерапии, в которых пациенты, читавшие «Терапию настроения», заметно улучшали своё состояние без лекарств. Затем Бернс излагает основание всей конструкции. Существуют, по его мнению, четыре модели объяснения тревоги: когнитивная, согласно которой тревогу порождают искажённые мысли; экспозиционная, согласно которой её поддерживает избегание пугающего; модель скрытых эмоций, по которой тревога служит косвенным выражением подавленного чувства или конфликта; и биологическая, сводящая всё к нарушению химии мозга. Первые три автор принимает и делает опорами книги, четвёртую отвергает. Различая здоровый страх, который адекватно отвечает на реальную опасность и в лечении не нуждается, и невротическую тревогу, Бернс утверждает, что мысли, питающие последнюю, всегда искажены и нелогичны; отсюда его список десяти когнитивных искажений, от мышления «всё или ничего» и чтения чужих мыслей до эмоционального обоснования и навешивания ярлыков, и список двадцати трёх иррациональных убеждений, к которым относятся перфекционизм, зависимость от одобрения, страх конфликта и подобные установки. Уже в первой главе на материале истории преуспевающего адвоката Джеффри, безуспешно прошедшего многолетний психоанализ, Бернс показывает, как раскрытие уязвимости перед коллегами избавляет человека от стыда, и называет этот механизм «парадоксом принятия», иллюстрируя его посланием апостола Павла о жале в плоти. Сразу же следует программное заявление, к которому придётся вернуться в критической части: когнитивная терапия, по словам автора, хорошо сочетается с любой верой, ибо, как он пишет, «Неважно, к какой религии вы себя относите: когда вы выздоравливаете, вы внезапно начинаете более глубоко понимать свои духовные основы». Тут же, рядом с Павлом, приводится буддийская мысль о том, что успех и провал суть лишь ярлыки.

Следующие главы первой части готовят почву для техник. Вторая глава различает тревогу и депрессию как переживание грозящей и уже совершившейся катастрофы, разбирает их частое сочетание и вводит краткий опросник настроения, включающий шкалы тревожных чувств, телесных симптомов, депрессии и суицидальных побуждений; автор призывает не довольствоваться полумерами и стремиться к полному исчезновению симптомов, хотя и оговаривает, что не считает возможным или даже желательным быть счастливым всё время. Третья глава посвящена диагнозам. Признав их пользу для коммуникации и исследований, Бернс подвергает систему DSM резкой критике: критерии генерализованного тревожного расстройства он называет произвольными, решения комитетов психиатров сравнивает со схоластическими спорами об ангелах на острие иглы и приходит к радикальному номиналистическому выводу, что беспокойство как переживание реально, а «расстройство» как сущность есть изобретение классификаторов; впрочем, шизофрению и биполярное расстройство он признаёт подлинно биологическими. Четвёртая глава с ироническим заглавием «Нация плацебо» является, пожалуй, самой острой в книге. Автор рассказывает о собственных исследованиях серотонина, не подтвердивших гипотезу дисбаланса, разбирает метаанализы, по которым большая часть эффекта антидепрессантов приходится на плацебо, обращает внимание на сокрытие неудачных испытаний и на то, что пациенты по побочным эффектам угадывают, получают ли они действующее вещество, предупреждает о тяжёлой зависимости от бензодиазепинов и заключает, что надежда оказывается самым сильным антидепрессантом. При этом итоговые рекомендации главы осторожнее её риторики: в тяжёлых случаях лекарства могут спасти жизнь, отменять их без врача нельзя, а единственной целью любого лечения остаётся выздоровление.

Пятая глава переводит разговор в область воли. Бернс спрашивает, на что читатель готов пойти ради перемен, и вводит тему сопротивления: у тревоги и депрессии есть скрытые выгоды, с которыми человек не желает расставаться. На примере пережившего ограбление Сэма, для которого постоянная настороженность и гнев имели почти нравственный смысл, и пациентки, перечислявшей преимущества своей депрессии вплоть до сохранения идентичности жертвы, автор показывает приём анализа преимуществ и недостатков, в том числе в парадоксальной форме, когда терапевт словно бы встаёт на сторону болезни. Шестая глава вводит главный инструмент книги, журнал настроения, в котором фиксируются расстраивающее событие, эмоции и их сила в процентах, негативные мысли и степень убеждённости в них, найденные искажения и, наконец, ответные позитивные мысли. Кульминацией служит история Марши, матери, чья постоянная тревога о взрослой дочери оказалась связана с неоплаканной виной за смерть другой дочери много лет назад. Здесь Бернс формулирует принцип, который я считаю интеллектуальным ядром всей книги: изменение чувства возможно, только если ответная мысль удовлетворяет двум условиям. Необходимое условие он описывает так: «Позитивная мысль должна быть на 100% или практически на 100% истинной для вас, или она не поможет», а достаточное условие требует, чтобы эта мысль действительно опровергала негативную. Это положение отделяет метод Бернса от расхожего «позитивного мышления»: утешительная полуправда, по его наблюдению, ничего не меняет.

Вторая часть книги, самая обширная, посвящена когнитивной модели и последовательно разворачивает её арсенал. Седьмая глава объясняет, почему одни люди уязвимы для тревоги, а другие нет, и находит ответ в иррациональных убеждениях, которые Бернс делит на индивидуальные, касающиеся достижений и совершенства, и межличностные, касающиеся любви, одобрения и конфликта. Для их выявления служит техника «падающей стрелы»: на каждую негативную мысль задаётся вопрос, что бы она означала, будь она верна, и цепочка ответов быстро спускается к глубинным приговорам вроде «я никчёмный» или «жизнь прожита зря». Восьмая глава учит пересматривать такие убеждения в три шага: взвесить выгоды и издержки установки, переформулировать её так, чтобы сохранить ценное и отсечь разрушительное, и проверить новую формулировку опытом. Показателен эпизод с бланком удовольствия и совершенства, в котором блестящая лекция приносит автору меньше удовлетворения, чем собственноручно починенная труба. Девятая глава описывает технику «Что, если», раскрывающую пугающую фантазию за фобией, на примере женщины с многолетней агорафобией, чей страх выйти из дома оказался связан с подавленным гневом на сына и бывшего мужа. Десятая глава, посвящённая технике двойных стандартов, исходит из того, что к себе следует применять ту же мерку истины и сострадания, что и к другу; терапевт Уолтер, оставленный партнёром, утешая своего вымышленного двойника, опровергает собственные мысли, причём Бернс особо подчёркивает, что критерием служит не утешительность ответа, а его правдивость.

Главы с одиннадцатой по четырнадцатую объединяют техники, основанные на истине, логике и юморе. Девизом одиннадцатой главы служит формула о том, что истина освобождает; Бернс называет её краеугольным камнем когнитивной терапии, не упоминая, что заимствует её из Евангелия от Иоанна. Изучение доказательств, экспериментальная проверка, опрос окружающих и реатрибуция ответственности демонстрируются на ярких случаях: пациентка, годами страдавшая паническими атаками, убеждается, что не может умирать от инфаркта, если в разгар приступа способна прыгать на месте; тяжело больная женщина с биполярным расстройством, уверенная, что семье без неё будет лучше, слышит в группе рассказы тех, кто потерял близких из-за самоубийства, и её убеждённость тает. Двенадцатая глава учит мыслить в оттенках серого, отличать процесс от результата, обезвреживать слово «должен» и разбирать ярлыки, которые при любом определении оказываются бессмысленными. Здесь есть важное для богослова место: Бернс признаёт законность трёх видов долженствования, морального (его пример — заповедь «не убий»), юридического и природного, и утверждает, что невротические императивы не подпадают ни под один из них. Тринадцатая глава описывает самонаблюдение с подсчётом навязчивых мыслей и назначенные «перерывы на беспокойство», четырнадцатая отводит смеху роль учителя принятия и подробно описывает упражнения против стыда, парадоксальное преувеличение и комедийную визуализацию; автор не скрывает удовольствия, рассказывая, как сам просил незнакомцев в ресторане дать ему попробовать их блюдо.

Пятнадцатая глава, названная «Ролевые игры и духовные техники», требует от рецензента евангельского клуба особенно внимательного чтения. Первая её техника, «озвучивание голосов», представляет собой диалог, в котором партнёр произносит негативные мысли пациента во втором лице, а тот отвечает от первого лица; Бернс тщательно описывает типичные ошибки, превращающие упражнение в снисходительное утешение или в сведение счётов с реальным обидчиком. Затем он противопоставляет две стратегии ответа внутреннему критику: самозащиту, при которой с негативной мыслью спорят, опираясь на факты, и принятие, при котором в ней находят зерно правды и соглашаются с ним спокойно и с юмором. Вторую стратегию автор и называет духовной: «Парадокс принятия — это духовная техника, которая работает от противного». Источник её он прямо указывает в буддийском принципе, согласно которому всякая самозащита развязывает войну, а поскольку критик есть часть собственного ума, эта война оказывается войной с самим собой. Христианство появляется в главе одной фразой: «В большинстве религий, включая христианство, подчеркивается, что человек несовершенен и у него много недостатков», после чего упоминается обычай навахо оставлять изъян в каждом сотканном ковре. Бернс тщательно различает здоровое принятие, сопровождаемое надеждой, радостью, близостью и развитием, и нездоровое, которое есть не что иное, как ненависть к себе, отчаяние и цинизм, и в заключение оговаривает, что принятие не означает примирения с посредственностью: изменимое следует менять, остальное принимать. Важно отметить, что в итоговой классификации сорока техник рубрика «духовных» содержит один-единственный пункт, именно парадокс принятия, так что весь «духовный» компонент книги сводится к этому приёму и сопровождающему его буддийскому обоснованию.

Шестнадцатая и семнадцатая главы возвращаются к теме воли. Мотивационные техники заменяют вопрос о том, истинна ли мысль, вопросом о том, выгодна ли она; анализ преимуществ и недостатков разворачивается в десяти вариантах, а техника «Адвокат дьявола» учит распознавать соблазнительные мысли, искажённые в положительную сторону, то есть сулящие удовольствие от булочки или бокала и скрывающие расплату. Бернс высказывает здесь трезвую антропологическую мысль: программы преодоления дурных привычек часто проваливаются, поскольку исходят из того, что человек хочет измениться, тогда как на деле большинство людей с вредными привычками меняться не хотят. Глава о прокрастинации предлагает прогнозировать и затем проверять удовольствие от дел, дробить большие задачи на мелкие шаги, различать «не могу» и «не хочу» и не ждать прихода вдохновения, ибо мотивация, по Бернсу, следует за действием, а не предшествует ему.

Третья часть излагает экспозиционную модель, и её восемнадцатая глава открывается притчей, вынесенной в подзаголовок: «Листая страницы Тибетской книги мертвых». Бернс пересказывает легенду, согласно которой после смерти человек встречает череду чудовищ; бегущий от них возрождается в низшем облике, а тот, кто отдаётся на волю самому страшному, обнаруживает, что у чудовища нет зубов, и выходит из круга перерождений в нирвану. Комментарий автора краток: «Хотя это просто легенда, в ней содержится зерно истины», и это зерно состоит в том, что избегание поддерживает тревогу, а встреча с пугающим исцеляет. Далее описываются постепенное приближение по иерархии страхов, погружение, при котором тревога, достигнув пика, выгорает сама собой, предотвращение ритуальной реакции при навязчивостях и, с оговорками, отвлечение внимания, которое Бернс применяет редко, поскольку видит в нём форму избегания. Он резко критикует терапевтов, обучающих приёмам контроля и релаксации, так как они невольно подтверждают убеждение пациента, будто тревога опасна. Девятнадцатая глава переносит экспозицию в воображение: когнитивное погружение в навязчивую фантазию, замена образов, переписывание болезненных воспоминаний и встреча с «самым сильным страхом», то есть с миром, где окружающие действительно думают о человеке самое худшее и говорят ему это в лицо. Сюда же относится история студентки, пережившей в детстве домогательства, которая в воображаемых сценах карает обидчика публичным позором и иными расправами; Бернс признаётся в собственном смущении, но, сославшись на коллегу, поощряет такие фантазии ввиду результата. Двадцатая глава посвящена межличностной экспозиции при застенчивости: приветствиям незнакомцам, тренингу флирта, намеренному поиску отказов, самораскрытию собственной неловкости и «технике Леттермана», предполагающей направить внимание на собеседника, а не на себя. Здесь же излагаются «пять секретов эффективной коммуникации», среди которых особенно ценна техника разоружения, когда в словах даже враждебного собеседника находят долю правды.

Четвёртая часть состоит из одной главы о модели скрытых эмоций, которую Бернс, по-видимому, считает самым самобытным своим вкладом. Тревога, по этой модели, часто есть символический язык чувства, которое человек вытесняет, потому что считает себя обязанным быть «хорошим»: не сердиться, не спорить, не разочаровывать. Автор даже утверждает, что такая «хорошесть» стоит за подавляющим большинством тревог, и формулирует вывод так: «В действительности страх, прячущийся за большинством случаев тревоги, — это страх своих собственных истинных эмоций и чувств». Скрытая проблема, подчёркивает он, находится не в детстве и не в экзистенциальных глубинах, а здесь и сейчас и обычно очевидна, как слон в комнате. Женщина, которой панические атаки заменяли признание, что она ненавидит свою работу; пожилая пациентка, чья полувековая тревога за близких оказалась оборотной стороной невысказанного недовольства, усвоенного с детства убеждения, что любящие люди не ссорятся; аспирант-патологоанатом, чья навязчивость выражала нежелание заниматься профессией, выбранной отцом, служат материалом для упражнений, в которых читатель сам играет роль терапевта-детектива.

Пятая часть собирает всю систему воедино. Двадцать вторая глава вводит «круг выздоровления»: негативная мысль помещается в центр схемы, вокруг которой вписываются десять–пятнадцать техник из перечня сорока, в основном когнитивных, с добавлением двух-трёх экспозиционных и техники скрытой эмоции, и затем техники испытываются по очереди с установкой как можно скорее потерпеть неудачу, чтобы быстрее добраться до той, что сработает. Бернс настаивает, что заранее предсказать действенный приём невозможно и что панацеи нет и никогда не будет, в чём справедливо полемизирует и с фармакологическими, и с модными психотерапевтическими обещаниями. Двадцать третья глава проводит читателя через всю процедуру на случае женщины, убеждённой в уродующем шраме на носу, которого никто, кроме неё, не видит; поучительно, что автор честно перечисляет все приёмы, не давшие результата, включая и излюбленную модель скрытых эмоций, прежде чем показать, как поведенческий эксперимент в торговом центре и упражнение против стыда разрушили убеждение. Двадцать четвёртая глава, посвящённая профилактике рецидива, отличает временное облегчение от выздоровления, понимаемого как владение инструментами на всю жизнь. Вероятность рецидива Бернс оценивает в сто процентов и почти приветствует его, ведь справиться с первым откатом значит убедиться в подлинности перемены; читателю предлагается заранее заполнить журнал настроения на случай рецидива, отрепетировать с другом «озвучивание голосов» и составить письменный план выздоровления. Здесь вновь звучит буддийская нота о страдании как неотъемлемой части человеческой жизни, а среди «выгод» мысли о несправедливости своей участи значится возможность винить в ней Бога.

Если спросить, кому эта книга может принести наибольшую пользу, первым ответом будет: человеку, который сам страдает от тревоги и готов работать. Это не чтение для пассивного утешения, а тренажёр, требующий письменных упражнений, и тот, кто их выполняет, получает структурированный и во многом проверенный набор навыков. Вторая группа читателей включает пастырей, служителей душепопечения, руководителей малых групп и христианских консультантов. В евангельской среде до сих пор распространены две противоположные крайности: одна склонна видеть в тревоге исключительно грех маловерия, который лечится покаянием и усиленной молитвой, другая поспешно передаёт любую тревогу психиатру как медицинскую проблему, не касающуюся духовной жизни. Бернс помогает пастырю увидеть третью, более реалистичную картину, в которой тревога имеет устойчивую когнитивную и поведенческую структуру, поддаётся пониманию и не обязательно требует ни лекарства, ни обличения. Студентам богословия и будущим капелланам книга полезна как ясное, без жаргона, введение в один из самых влиятельных подходов современной психотерапии, с которым им придётся вести диалог. Наконец, мирянам, ищущим интеллектуальной честности, она даёт материал для размышления о том, где проходит граница между психологическим механизмом и духовной реальностью, а глава о фармакологии позволяет трезво оценить культурный миф о химическом дисбалансе.

Сильные стороны книги значительны, и о них следует сказать прежде критики. Первая из них есть уже упомянутый принцип необходимого и достаточного условия. Требование, чтобы ответ на тревожную мысль был истинным, а не просто ободряющим, делает метод Бернса союзником не самообмана, а правдивости, и пастырю, привыкшему утешать скорбящих общими словами, полезно увидеть, почему такие слова часто не утешают: они либо не вполне правдивы, либо не касаются того, во что человек действительно верит. Вторая сильная сторона состоит в глубоком понимании сопротивления. Анализ скрытых выгод страдания и разоблачение соблазнительных мыслей, искажённых в положительную сторону, удивительно близки к тому, что христианская аскетическая традиция говорила о помыслах и о том, как человек держится за собственную страсть, даже тяготясь ею; мысль о том, что действие часто предшествует желанию, созвучна библейскому учению о воле и послушании. Третья сильная сторона заключается в отказе от панацей и в честном признании, что ни одна техника не работает у всех. Четвёртая состоит в критике фармакологического и диагностического редукционизма, которая, предвосхищая позднейшие научные дискуссии о серотониновой гипотезе, напоминает, что человек не сводится к химии мозга, но при этом сопровождается ответственными предупреждениями о бензодиазепинах, о суицидальном риске и о случаях, когда необходима помощь специалиста. Пятая сильная сторона, особенно ценная для церковной культуры, есть модель скрытых эмоций. Община, в которой гнев, несогласие и усталость табуированы как недуховные, легко порождает именно ту «хорошесть», о которой пишет Бернс; напоминание, что любовь не требует отказа от честного конфликта, и «пять секретов» с их поиском правды в словах оппонента оказываются практическим комментарием к библейскому призыву говорить истину в любви и к мудрости притчи о кротком ответе, отвращающем гнев. Наконец, сама экспозиционная модель с её требованием идти навстречу страху, а не в обход него, перекликается с многократно звучащим в Писании «не бойся», которое никогда не обещает отсутствия угрозы, а призывает пройти сквозь неё.

Здесь естественно поставить вопрос, ради которого участник евангельского клуба, вероятно, и откроет эту книгу: как соотносятся когнитивная терапия и евангельские слова о тревоге. Нагорная проповедь говорит: не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить (Мф 6:25), а апостол Павел в Послании к Филиппийцам пишет: не заботьтесь ни о чём, но всегда в молитве и прошении с благодарением открывайте свои желания пред Богом, и мир Божий, который превыше всякого ума, соблюдёт сердца ваши и помышления ваши во Христе Иисусе (Флп 4:6–7). В обоих текстах можно усмотреть то, что Бернс назвал бы когнитивной составляющей: Христос предлагает взглянуть на птиц небесных и полевые лилии, то есть, по сути, изучить доказательства и обнаружить, что тревожная мысль о будущем не соответствует реальности Божьего попечения; Он указывает и на бесплодие беспокойства, которое не прибавит к росту ни локтя, и разделяет заботу о сегодняшнем дне и бремя завтрашнего. Павел же сразу после призыва к молитве советует помышлять о том, что истинно, честно, справедливо и чисто (Флп 4:8), и это звучит как прямое указание на дисциплину мысли. Поэтому христианин может без внутреннего противоречия пользоваться многими приёмами Бернса как средствами упорядочения ума, подобно тому как пользуется дисциплиной сна или физическим трудом. Однако различие оснований остаётся принципиальным. У Бернса тревожная мысль опровергается тем, что она не соответствует фактам; в Евангелии она опровергается не только фактами, но и Личностью Отца, Который знает, в чём мы нуждаемся. У Бернса облегчение есть итог правильно выполненной процедуры; у Павла мир даруется Богом и превосходит всякое разумение, то есть не является продуктом техники. Кроме того, евангельское «не заботьтесь» не может означать запрета на всякое переживание: тот же Павел говорит о ежедневной заботе обо всех церквах (2 Кор 11:28), а Сам Господь в Гефсимании скорбит смертельно. Бернс, различая здоровый страх и невротическую тревогу, помогает избежать опасного прочтения, при котором всякая тревога объявляется грехом, но сам он не знает того измерения, в котором тревога становится поводом к молитве и доверию.

Переходя к критике, следует начать с доказательной базы. Бернс методологически строг, когда разбирает исследования антидепрессантов: он указывает на плацебо-эффект, на раскрытие слепого метода, на публикационную предвзятость. Но собственные результаты он излагает в форме историй, которые по его же признанию являются собирательными образами, и выбор которых очевидно тенденциозен: пациенты излечиваются за одну сессию, за сорок пять минут, за двадцать минут в лифте, а те, кому ничего не помогло, почти не появляются на страницах книги. Если надежда действительно сильнейший антидепрессант, то харизма автора, уверенного в немедленном исцелении, должна была бы подлежать тому же скептическому разбору, что и таблетки. Вторая слабость касается последовательного когнитивного монизма. Даже биполярное расстройство и постинсультные нарушения аффекта автор в конечном счёте объясняет искажёнными мыслями, а радикальный тезис о несуществовании диагнозов, при всей полезности его полемического заряда, может побудить неподготовленного читателя недооценить серьёзность своего состояния. Модель скрытых эмоций, в свою очередь, при всём её практическом значении, во многом представляет собой психодинамическое толкование в новом облачении: вытеснение, символический симптом, «сон наяву»; её гипотезы трудно проверить, и ошибочные догадки автор называет нормальной частью процесса.

Существеннее для богословского читателя вопросы антропологии и нравственности. В книге почти отсутствует категория подлинной вины. Вина систематически предстаёт как продукт искажений: самообвинения, ярлыков, императивов, и почти во всех историях её снятие становится шагом к исцелению. Бернс, правда, признаёт существование моральных «должен», и это различение ценно, но не развивает его: что делать человеку, чья тревога порождена не ложной, а реальной виной перед Богом и ближним, книга не говорит, и места для покаяния, исповедания и прощения, которое приходит извне, в её системе нет. Сходным образом решается вопрос о ценности человека. Ответ Бернса на глубинные приговоры вроде «я никчёмный» состоит в том, чтобы освободить самооценку от достижений, одобрения и даже любви других людей; в бланке предполагаемого удовольствия читателю предлагается помнить, что у него всегда есть он сам. Христианская антропология согласится с тем, что достоинство человека не зарабатывается успехом, но укоренит его не в самодостаточном «я», а в образе Божьем и в любви, которая предшествует всякому нашему усилию. Отсюда главное возражение против пятнадцатой главы. «Духовная техника» Бернса есть принятие без Принимающего: человек становится другом самому себе, находит зерно истины в собственной самокритике и радуется своему несовершенству. В Евангелии эта же структура, признание немощи как места силы, существует только потому, что есть Тот, Кто принимает грешника и оправдывает нечестивого. Показательно, как автор пересказывает 2 Кор 12:7–9. Павел у него страдает, возможно, биполярным расстройством, Бог не внимает его молитвам, а затем к апостолу является Святой Дух, тогда как в тексте послания говорит Господь, в контексте второго послания к Коринфянам, без сомнения, воскресший Христос, а ответ на молитву не отказ, а обещание благодати. Сам этот эпизод назван притчей, то есть иллюстрацией психологического закона, равноправной с буддийским тезисом о ярлыках. Именно здесь лучше всего видно отношение книги к религии: она не враждебна вере, но последовательно инструментальна, оценивая религиозное содержание по его терапевтической пользе. Обещание, что любой верующий после выздоровления глубже поймёт свои духовные основы, при всей благожелательности исходит из предпосылки, что все религии говорят об одном и том же и что истинность их утверждений для терапии безразлична.

Использование «Тибетской книги мертвых» в восемнадцатой главе требует столь же трезвой, но не паникёрской оценки. Бернс прямо называет рассказ о посмертных чудовищах легендой и извлекает из него лишь поведенческий принцип, так что читатель не вовлекается в буддийскую практику; в этом смысле перед нами литературная притча, подобная басне. Однако выбор именно этого текста как смыслового фундамента всей экспозиционной модели не случаен и согласуется с общим духовным словарём книги, в котором фигурируют нирвана, просветление, космическая шутка, Будда как авторитет о страдании и буддийский принцип как основание «духовной» техники, тогда как христианство упоминается лишь как одна из религий, признающих человеческое несовершенство. Существенно и то, что легенда несёт в себе метафизику иллюзорности: чудовище оказывается беззубым потому, что его нет, и страх рассеивается через осознание нереальности угрозы. Для невротической тревоги это вполне подходящий образ, но христианская мысль, признающая реальность зла и смерти, говорит о преодолении страха иначе: не через открытие, что враг иллюзорен, а через доверие Тому, Кто сильнее врага. Пастырь, рекомендующий книгу, должен уметь показать прихожанину это различие, иначе вместе с полезным поведенческим уроком тот может незаметно усвоить чуждую картину мира. Следует отметить и мелочь, болезненную для верующего читателя: в перечне навязчивых ритуалов при обсессивно-компульсивном расстройстве молитва поставлена в один ряд с мытьём рук и пересчитыванием предметов, без всякого различения между религиозной скрупулёзностью, которая действительно бывает симптомом, и молитвой как живым общением с Богом.

Наконец, ряд эпизодов вызывает этические вопросы, которые автор либо не ставит, либо решает исключительно по критерию результата. В главе о флирте Бернс советует говорить слегка неискренние комплименты, поскольку они действуют лучше искренних, что плохо согласуется с его же принципом стопроцентной истинности; моральный страх пациентки показаться безнравственной снимается высмеиванием, а не обсуждением; случайная близость на первом свидании подаётся как торжество терапии; воображаемые сцены мести обидчику поощряются, хотя Нагорная проповедь говорит именно о гневе в сердце (Мф 5:21–22). Сама «хорошесть», объявленная источником почти всякой тревоги, в книге не отличена от христианских добродетелей кротости, терпения и неосуждения, и неразборчивый читатель может прийти к выводу, что смирение и есть болезнь. Гнев у Бернса, по сути, требует выражения, как пар в котле, тогда как апостольское «гневаясь, не согрешайте» предполагает возможность гнев признать, не делая его ни подавленным симптомом, ни оправданием. Справедливости ради, автор многое смягчает собственной честностью: он открыто описывает свои колебания, неудачи и случаи, когда техника не сработала, и сам настаивает, что принятие не есть оправдание посредственности. Но система ценностей, которая стоит за его советами, есть система американского терапевтического индивидуализма начала XXI века, и её нужно видеть ясно.

Из сказанного вытекают и границы, в которых книга Бернса может служить пастырскому консультированию. Она даёт превосходный инструментарий для работы с ложной виной, катастрофическими прогнозами, перфекционизмом, социальным страхом и навязчивыми опасениями, и служитель, знакомый с ней, сможет помочь человеку отличить голос совести от голоса невротического самобичевания. Она учит видеть в тревоге не только духовную, но и когнитивную, поведенческую и межличностную проблему и тем самым удерживает от поспешного морализаторства. Но она не может ответить на вопросы, которые христианское душепопечение считает главными: что делать с реальным грехом, откуда берётся достоинство человека, где искать мир, превосходящий разумение, и как страдание, которое Бернс вслед за Буддой признаёт неотъемлемой частью жизни, соотносится с крестом и воскресением. Кроме того, сам автор неоднократно предупреждает, что при тяжёлой депрессии, суицидальных мыслях, импульсах к насилию и биполярном расстройстве самопомощь недостаточна; пастырь, вооружившийся техниками Бернса, обязан особенно хорошо помнить эти предупреждения и не подменять собой врача. В итоге «Терапия беспокойства» заслуживает места в библиотеке служителя как один из наиболее ясных и практически полезных трудов по когнитивно-поведенческой терапии тревоги, написанный с живым темпераментом и редкой для жанра полемической смелостью. Читать её следует так, как Отцы советовали читать языческих авторов: с благодарностью за всякое верно увиденное наблюдение о человеческой душе и с ясным пониманием, что мир Божий не производится техникой, а принимается как дар.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!