Поиск
Настройки
Тема

Бернс - Терапия настроения

Бернс - Терапия настроения
Это обзор книги «Бернс - Терапия настроения» Перейти к книге

Страница книги на сайте: https://esxatos.com/berns-terapiya-nastroeniya

В 1994 году американских психотерапевтов, около пятисот человек, спросили, какие книги по самопомощи они чаще всего советуют пациентам в депрессии, и на первом месте оказалась книга Дэвида Бернса, вышедшая четырнадцатью годами раньше. Об этом опросе Бернс с нескрываемой гордостью сообщает во введении к переизданию 1999 года, и с этого переиздания сделан русский перевод, выпущенный «Альпиной» в 2020 году под заглавием «Терапия настроения» (554 страницы, с предисловием Аарона Бека). Обложка обещает «клинически доказанный способ победить депрессию без таблеток». Внимательного читателя этот подзаголовок сразу озадачит: последняя, седьмая часть книги, «Химия настроения», почти целиком посвящена антидепрессантам, а сам автор много раз повторяет, что отказываться от лекарств не призывает. Это противоречие между рекламной упаковкой и содержанием можно считать первым ключом к книге. Feeling Good: The New Mood Therapy писалась не против таблеток, а против двух господствовавших тогда в американской психиатрии допущений: что уныние можно понять лишь через многолетний анализ детства или лишь через химию мозга. В отличие от позднейшего «Руководства» (The Feeling Good Handbook, 1989), задуманного как рабочая тетрадь, книга 1980 года — программное сочинение, в котором молодой психиатр из Пенсильванского университета впервые изложил для широкой публики когнитивную терапию депрессии, и по ней видно, на какие вопросы метод отвечал при рождении и о какие споткнулся сразу.

Интеллектуальную генеалогию Бернс выстраивает уже в «Благодарностях», и это место полезно для понимания всей книги. Он называет троих предшественников. Первый — Абрахам Лоу, который в 1930-х годах в движении самопомощи Recovery Incorporated первым подчеркнул, что всё решает отношение человека к ситуации. Второй — Альберт Эллис, в 1950-х годах создавший рационально-эмоциональную терапию и разоблачивший тиранию слов «должен» и «обязан»; Бернс честно признаёт, что в первом издании недооценил его вклад. Третий — сам Бек: в 1960-х годах он описал «негативную триаду» депрессивного мышления (о себе, о мире и о будущем) и сделал уныние измеримым, создав свою шкалу. Предисловие Бека дополняет эту родословную. Начинал он как психоаналитик и хотел эмпирически подтвердить фрейдовскую теорию депрессии, но данные оказались зыбкими и вместо подтверждения привели его к новой гипотезе: депрессия — это прежде всего расстройство мышления, систематически негативный взгляд человека на себя, на мир и на будущее. В том же 1980 году вышло третье издание DSM, и американская психиатрия решительно повернула к описательной клинике и фармакологии; когнитивный подход предлагал третий путь между копанием в прошлом и сведением человека к нейромедиаторам. Евангельский читатель вспомнит, что примерно тогда же в его собственной традиции шли горячие споры об отношении веры к психотерапии. В 1970 году Джей Адамс выпустил книгу «Компетентен консультировать» и в ней призвал служителей вернуть себе душепопечение, отнятое психиатрами. А ещё раньше Мартин Ллойд-Джонс в проповедях о «духовной депрессии» советовал унывающему христианину перестать слушать самого себя и начать говорить с собой, как псалмопевец говорит своей душе: что унываешь ты? Сходство с методом Бернса бросается в глаза, но основания у этих подходов противоположны, и к этому различию нам ещё придётся вернуться.

Главную задачу книги Бернс ставит предельно смело. Он хочет показать, что депрессию, которую он называет проблемой номер один общественного здоровья, «простудой» психических нарушений, способной, в отличие от простуды, убивать, можно быстро и надёжно преодолеть, если освоить несколько простых и проверяемых приёмов. Метод аргументации у него двойной, и эта двойственность сохраняется до последней страницы. С одной стороны, он постоянно опирается на числа. Подробно излагается исследование Раша, Бека и коллег, где тяжело депрессивных пациентов (три четверти из них думали о самоубийстве) лечили либо когнитивной терапией, либо имипрамином (тофранилом): из девятнадцати пациентов первой группы полностью выздоровели пятнадцать, а во второй группе выздоровление было заметно скромнее, и восемь человек выбыли из-за побочных эффектов. Во введении 1999 года добавлены исследования «библиотерапии» Скогина и Джеймисон, где тяжело депрессивные пациенты за четыре недели чтения этой самой книги снизили баллы примерно вдвое с сохранением эффекта через три года, и томографические работы Бакстера, по которым психотерапия меняет метаболизм мозга так же, как лекарства. С другой стороны, всё здание книги держится на клинических историях, написанных живо, с юмором и почти всегда со счастливым концом. Оговорки автор делает и сам: исцелились не все, тяжёлым больным нужны терапевт и лекарства, а вечного блаженства никто не обещает. Во введении есть пассаж, который задаёт нравственный тон всей книги. Депрессия, пишет автор, мучительнее даже рака последней стадии, потому что онкологический больной обычно чувствует себя любимым и сохраняет надежду, а человек в депрессии лишён и того и другого. Древнюю родословную когнитивный принцип получает в ряду из Эпиктета, Притч 23:7 и Гамлета, и уже здесь видно, как книга обращается с Писанием: библейский стих стоит среди афоризмов как свидетельство житейской мудрости.

Первая часть, «Теория и исследования», формулирует три принципа, на которых держится всё остальное. Все настроения создаются нашими когнициями, то есть мыслями и актами восприятия. В депрессии мысли пропитаны всеохватывающей негативностью, которая распространяется и на прошлое, и на будущее и порождает безнадёжность. Почти всегда эти мысли содержат грубые искажения, и в них главный источник страдания. Вторая глава построена вокруг опросника депрессии Бернса из двадцати пяти пунктов, который предлагается проходить еженедельно, как взвешивание на диете. Для пастыря здесь особенно ценны две вещи. Во-первых, три последних пункта опросника касаются суицидальных побуждений и сопровождаются ясными указаниями, когда нужно немедленно обращаться к специалисту, а уверенность человека в собственной безнадёжности автор называет симптомом болезни, а не фактом. Во-вторых, дифференциальная диагностика изложена доступно и ответственно: соматические заболевания, которые могут маскироваться под депрессию, психотические признаки, требующие психиатра, мания с её эйфорией и грандиозными тратами. Третья глава содержит знаменитое утверждение, что депрессия, вопреки ожиданиям, вовсе не эмоциональное расстройство. Изменение самочувствия здесь только симптом, как насморк при простуде, а сама болезнь в мышлении. Бернс сравнивает депрессивного человека с расстроенным радиоприёмником: лампы целы, сбилась только настройка, и всё же почти каждый пациент уверен, что он «радио, не подлежащее ремонту». Главное в этой главе не ставший знаменитым перечень десяти искажений, а полемика с терапевтической культурой своего времени, где чувство считалось реальностью высшего порядка, правдой, не подлежащей сомнению. Бернс отвечает на это образом, который запоминается надолго: «Ваши эмоции следуют за мыслями так же, как утята следуют за своей матерью-уткой. Но тот факт, что утенок послушно идет за мамой, не доказывает, что сама мама знает, куда она идет!» Он сразу оговаривается, что не хочет превращать читателя в робота: если очистить жизнь от искажённых чувств, подлинные печаль и радость станут только глубже.

Вторая часть, «Практическое применение», занимает почти половину книги, и уже в её первой, четвёртой главе встаёт вопрос, ради которого богослову стоит прочесть Бернса целиком. Глава посвящена самооценке, и в центре её стоит развёрнутая цитата из работы Фрейда «Печаль и меланхолия». Там Фрейд допускает, что меланхолик, обвиняющий себя в мелочности, эгоизме и неискренности, в каком-то смысле прав и лишь острее других видит правду о себе. Бернс отвергает это решительно. Он сам формулирует философскую ставку спора: несовершенен ли человек по своей природе, сталкивается ли человек в депрессии с неприкрытой правдой о себе и где источник подлинной самооценки. Этот вопрос он называет самым важным из всех, с какими можно встретиться. Ответ его таков: ценность нельзя заслужить делами, а самоуважение, основанное на достижениях, — это лишь «псевдосамоуважение». Её не дают ни внешность, ни слава, ни даже любовь и дружба, ведь большинство людей в депрессии окружены любовью, и это нисколько им не помогает. Остаётся лишь перестать соглашаться с внутренним критиком, потому что он лжёт. Инструментами служат метод трёх колонок и наручный счётчик негативных мыслей, причём ответ критику обязан быть правдой, а не самоуговором. Лучший эпизод главы — сократический диалог с Нэнси, считавшей себя «плохой матерью»: Бернс разбирает все её определения «плохой матери», показывает, что вину за ошибки сына она берёт на себя, а его заслуги отдаёт ему, и лишь затем переходит к практическим шагам. Человек, по излюбленной формуле автора, больше похож на реку, чем на статую, и глобальный ярлык к нему неприменим.

Пятая глава переходит от мыслей к действию и рассматривает бездеятельность, которой депрессия парализует волю. Бернс отводит четыре популярных объяснения откладывания дел: врождённую лень, тайное желание страдать, пассивную агрессию и бихевиористскую «выгоду» от болезни. Вместо них он описывает «круг оцепенения», в котором бесплодные мысли, тягостные чувства и бездействие подкрепляют друг друга. Против него предложены расписание с пометками о деле и удовольствии, листок, где сравнивается предсказанная и действительная трудность задачи, и дробление дела на маленькие шаги. Итоговая формула главы, что первично действие, а мотивация следует за ним, проиллюстрирована опытом самого автора, который начинал редактировать эту главу при одном проценте желания. Здесь же впервые в книге появляется Бог, и появляется показательно. Пожилая женщина неделями лежит в постели, виня себя за развод дочери, и облегчение приходит, когда она понимает, что она человек, а не Бог, и не могла знать будущего. Шестая глава, «вербальное дзюдо», учит отвечать на критику: понять критикующего, честно согласиться с долей правды в его словах и тактично изложить свою позицию, а ошибившись, извиниться.

Седьмая глава, о гневе, принадлежит к тем частям исходной книги, которые позднее в «Руководстве» ушли на второй план. Она открывается шуточным тестом на «IQ», то есть на показатель раздражительности, и полемикой сразу на два фронта. Против Фрейда Бернс утверждает, что теория депрессии как подавленного и обращённого внутрь гнева не имеет убедительных доказательств. Против модных в те годы терапевтов, поощрявших «выплёскивать» гнев, он доказывает, что выплёскивание неэффективно и разрушает отношения. По его мысли, гнев не нужно ни подавлять, ни выпускать: его нужно перестать производить. Гнев он определяет как чувство, которое возникает, когда человек считает, что с ним обошлись несправедливо, и именно здесь книга делает свой самый рискованный философский шаг. Общепризнанного понятия справедливости, говорит автор, не существует, и он ссылается на теорию относительности, на льва и овцу, на человека с гамбургером и корову. Его вывод сформулирован прямо: «моральные законы и суждения о справедливости — всего лишь допущения, а не объективные факты». Десять заповедей при этом названы набором правил, которых решила держаться группа людей. Во второй половине главы Бернс несколько отступает от этой позиции. Тезис Уэйна Дайера о том, что справедливости нет вообще, он сам называет искажением по принципу «всё или ничего» и предлагает два критерия здорового гнева: обращён ли он на того, кто сознательно и неоправданно причинил вред, и помогает ли он достичь цели. Затем следуют разнородные техники: замена «горячих» мыслей «прохладными», пересмотр скрытых договоров, по которым человек ждёт благодарности за доброту, сомнительные «грамотные манипуляции», которыми жена поощрениями возвращает ушедшего мужа, и, наконец, «точная эмпатия», то есть настолько точное понимание мыслей другого, что тот готов сказать: да, именно это я и имел в виду. Лучший пример главы — Мелисса, муж которой ей изменял. Сыграв в ролевой игре его роль, она перестаёт ненавидеть, хотя в рассказе Бернса нравственная ответственность изменившего мужа почти растворяется в объяснении его «безвыигрышного положения».

Восьмая глава, «Как справиться с чувством вины», открывается вопросом о природе вины, и в нём упомянуты духовные наставники, первородный грех и Фрейд. Ответа на этот вопрос Бернс не даёт, а предлагает вместо него своего рода когнитивное исчисление, которое будто бы позволяет обойти «тернии» философии и богословия. Вина, по его определению, состоит из двух мыслей: я нарушил собственные моральные нормы, и это доказывает, что я плохой человек. Отсюда главный для нашего клуба тезис книги: «Идея о собственной „плохости“ — основная причина чувства вины. Без нее действия, причиняющие вред, приводят к здоровому чувству раскаяния, но не вины». Раскаяние относится к поступку, вина направлена на «Я». Патологическую вину Бернс узнаёт по интенсивности, длительности и последствиям, а её источник видит в претензии быть совершенным, всезнающим и всемогущим, то есть, как он сам пишет, подобным Богу. Самая тяжёлая история главы — учительница Дженис, десятилетиями казнившая себя за две подростковые кражи: ночью она молилась, чтобы Бог дал ей умереть во сне, а утром заключала, что даже Бог не хочет её забрать. Здесь же Бернс сам ставит «нигилистическое» возражение против своей теории: если чувства порождаются мыслями, то можно изменять и обманывать, ведь страдание пострадавшего — это уже его проблема. Ответ: где страдание вызвано реальным вредом, ответственность реальна. Позицию «без вины я распущусь» он называет подходом тюремного надзирателя и предлагает поставить в основание нравственности эмпатию, то есть способность представить последствия своих поступков для других и сожалеть о них, не объявляя себя порочным по существу.

Третья часть состоит из одной девятой главы, «Грусть — это не депрессия», и отвечает на самое частое возражение пациентов: что, если мои беды реальны? Бернс говорит, что «реалистичной» депрессии не бывает. Грусть порождается неискажёнными мыслями об утрате, ограничена во времени и не задевает самоуважения; депрессия, по его словам, — болезнь, причина которой всегда в искажениях. Обычное различение реактивной и эндогенной депрессии он по сути упраздняет. Четыре истории главы принадлежат к самым человечным страницам книги. Наоми с метастазами рака лёгкого считает себя обузой для мужа, а Бернс находит причину её депрессии не в опухоли, а в привычке измерять ценность достижениями; два графика, постоянной ценности и меняющейся продуктивности, приносят ей мир, и через полгода она умирает, сохранив присутствие духа. Педиатр Кей винит себя в самоубийстве брата, которому незадолго до этого по телефону невинно объяснила, как угарный газ действует на кровь. Строгое католическое воспитание, замечает автор, внушало ей, что она должна понести наказание. Ключом к её выздоровлению становится снятие персонализации: она не управляла мыслями брата и не могла предвидеть будущее. Глава заканчивается сценой из студенческих лет в Стэнфорде, где Бернс у постели умирающего старика плачет вместе с его родными. Горе он называет возвышающим опытом гигантской силы, в котором есть нежность, отпускание и прощание.

Четвёртая часть, «Профилактика и личностный рост», ведёт от облегчения к тому, что Бернс отличает от него как действительное выздоровление: почувствовать себя лучше ещё не значит стать лучше. Десятая глава вводит понятие скрытых убеждений, своего рода личного уравнения, по которому человек вычисляет собственную ценность. Их выявляют «техникой падающей стрелы», где к каждой мысли задаётся вопрос, что она значила бы, окажись она правдой, и сокращённой шкалой дисфункциональных убеждений Арлин Вайсман. Для служителя показательны две детали. Падающую стрелу Бернс считает нейтральным методом, свободным от предвзятости терапевта, и духовный наставник, ищущий духовных причин, оказывается у него в одном ряду предвзятых толкователей с фрейдистом и бихевиористом. А убеждение, что нравственный человек должен помогать всем нуждающимся, внесено в число дисфункциональных. Одиннадцатая глава о зависимости от одобрения доказывает, что на настроение влияет не чужое одобрение, а только наша вера в него. Здесь же появляется Сьюзан, «чрезмерно вовлечённая» в церковную и общественную деятельность из страха кого-нибудь разочаровать. Двенадцатая глава о зависимости от любви доводит мысль до логического предела. Убеждение, что без любви невозможно быть счастливым, Бернс называет отказом от ответственности за собственную эмоциональную жизнь и формулирует свой ответ заглавными буквами: «Кислород — это потребность, а любовь — это желание». Любовь, добавляет он, не только не необходима, но и недостаточна, потому что большинство его суицидальных пациентов окружены ею в изобилии.

Тринадцатая глава для протестантского читателя самая провокационная. Уравнение «ценность равна достижениям» автор прямо называет основой всей западной культуры и протестантской трудовой этики. На вопрос, на чём же держится самоуважение, он предлагает четыре ответа, и они плохо согласуются между собой. Первый — признать, что человеческой ценности не существует вовсе, что это пустая абстракция, которую можно выбросить в мусорное ведро вместе с «истинным Я». Второй — уступка верующим и гуманистам: допустить, что у каждого есть неизмеримая и неизменная «единица ценности», одинаковая для всех, и, раз её нельзя ни измерить, ни изменить, «оставить это Богу». Третий — утверждать, что самоуважение теряют лишь тогда, когда изводят себя искажёнными мыслями, и в доказательство автор ссылается на узников нацистских лагерей, у которых чувство достоинства росло. Четвёртый — относиться к себе как к почётному гостю, ведь самоуважение невозможно заработать. Четырнадцатая глава, «Осмельтесь быть посредственным», завершает часть притчей о двух дверях. За роскошной дверью с надписью «Совершенство» оказывается кирпичная стена, за серой дверью «Посредственности» — сад. За притчей следуют пятнадцать приёмов против перфекционизма. Среди них листок, где отдельно оценивают совершенство дела и полученное удовольствие и обнаруживают, что они почти не связаны, ориентация на процесс, а не на результат, и открытое признание своих промахов.

Пятая часть состоит из одной главы, «Окончательная победа: выбирая жизнь», и говорить о ней следует сдержанно. Бернс учит прямо спрашивать о мыслях о самоубийстве, отличать пассивное желание умереть от активного намерения и оценивать риск по ясным признакам. Среди вопросов, которые нужно задать, есть и вопрос о том, удержат ли человека семья, друзья или религиозные убеждения, и это единственное место главы, где вера названа прямо. Безнадёжность он вновь называет симптомом, подобным кашлю при пневмонии, а рассуждения о «праве» депрессивного человека на самоубийство считает жестокими и далёкими от действительности: настоящий вопрос, по его мнению, в том, верно ли человек мыслит о своём положении. Две истории, Холли и Луизы, показывают, как терпеливый разговор и юмор возвращают человеку способность видеть жизнь не только в тёмном свете. Итог главы выражен с убеждённостью клинициста, прошедшего через множество кризисов: «Я никогда не видел у пациента в депрессии настолько неразрешимой „реальной“ проблемы, чтобы самоубийство могло быть единственным выходом». Для пастыря эта глава ценна прежде всего тем, что учит не бояться прямого вопроса и не заменять его ни благочестивым увещанием, ни молчанием.

Шестая часть, тоже из одной главы, открывается эпиграфом из Евангелия: врач, исцели самого себя (Лк 4:23). На вопрос, применяет ли он к себе то, чему учит, Бернс отвечает тремя историями. Враждебный пациент по ночам звонит ему с угрозами и обвиняет в корысти; Бернс признаёт долю правды в упрёках, перестаёт обороняться и через год получает благодарный звонок. Пациентка, которой терапия очевидно помогла, отказывается это признать, и автор обнаруживает в себе скрытое требование благодарности. Самая тяжёлая история — исчезнувшая пациентка, объявившая о намерении покончить с собой: Бернс записывает свои мысли вины и отвечает им, что он не убийца и отвечает только за свои действия, а не за её. Для служителей, несущих чужие кризисы, этот портрет помогающего, который сам нуждается в помощи, особенно ценен.

Седьмая часть, «Химия настроения», показывает книгу с наименее известной стороны. Семнадцатая глава, «В поисках „черной желчи“», начинается мысленным экспериментом о безопасной таблетке мгновенного счастья, которую автор сравнивает с возвращением в Эдемский сад. Затем следуют популярный рассказ о нейромедиаторах и трезвое признание, что ни одна теория депрессии не доказана: препараты, которые повышают серотониновую активность, которые её блокируют и которые на неё вовсе не действуют, оказываются примерно одинаково эффективными. Восемнадцатая глава, «Проблема ума и тела», предлагает отказаться от жёсткого разделения психологического и биологического. Бернс ссылается на данные, по которым психотерапия и лекарства одинаково меняют активность мозга, честно перечисляя слабые места этих исследований, и разбирает двенадцать мифов, от страха «перестать быть собой» до убеждения, что принимать лекарства стыдно. Девятнадцатая глава открывается признанием авторских предубеждений: Бернс никогда не лечит одними таблетками и не держит пациентов на препаратах бессрочно. Главный её тезис звучит так: «В нашей культуре царит почти суеверное убеждение, что депрессия — это результат химического или гормонального дисбаланса в мозге». Дальше идут правила приёма, побочные эффекты и лекарственные взаимодействия. Двадцатая глава английского издания, справочник по препаратам, в русское издание не вошла, и книга обрывается без заключения. Сведения о лекарствах устарели: нет, например, предупреждения 2004 года о суицидальном риске антидепрессантов у подростков. Зато критика веры в «химический дисбаланс», полипрагмазии и фармацевтического маркетинга, написанная в 1999 году, удивительно созвучна позднейшим научным спорам о серотониновой гипотезе.

По сравнению с «Руководством», которое переносит метод на тревогу, страх смерти и супружеское общение, исходная книга уже по охвату, но откровеннее в нравственных основаниях. Именно здесь Бернс спорит с Фрейдом о праве меланхолика на самоосуждение, рассуждает о справедливости и заповедях, отрицает «реалистичную» депрессию и называет любовь желанием; поздние книги эти формулы смягчают и бережнее относятся к вере читателя, так что книга 1980 года лучше всего показывает исходные допущения школы.

Наибольшую пользу книга принесёт человеку в лёгкой или умеренной депрессии, готовому несколько недель работать с ней письменно. Многие верующие, переживая уныние, слышат в церкви, что оно есть признак маловерия, а от врачей — что виновата химия мозга. Бернс открывает им третью возможность: увидеть, как их собственные мысли незаметно лгут им о них самих, о мире и о будущем. Служители заслуживают особого упоминания. Депрессия у пасторов — явление вовсе не новое: Писание описывает пророка Илию, который под можжевеловым кустом просит себе смерти (3 Цар 19:4), а Чарлз Сперджен в лекциях студентам откровенно говорил о собственных приступах «обморока духа». Пастору, измученному перфекционизмом, неспособностью отказывать и страхом чужого неодобрения, книга даст точный язык для самодиагностики, а главы о работе и перфекционизме — освобождение от навязчивой привычки мерить своё служение результатами. Пастырям и христианским консультантам пригодятся опросник с порогами обращения к врачу, оценка суицидального риска и образцы сократического диалога, где ложные обвинения разбираются терпеливо, а не отметаются. Студентам пастырского консультирования книга полезна как первоисточник, где впервые и с полемической резкостью сформулировано многое из того, что сегодня кажется само собой разумеющимся, а церковным людям, настороженным к антидепрессантам, последняя часть даст сведения, свободные и от страха перед таблетками, и от веры в них. Читать книгу в одиночку не стоит тем, у кого депрессия тяжёлая или сопровождается мыслями о смерти: им автор и сам настойчиво советует обращаться к специалисту.

Сильные стороны книги объясняют её долгую жизнь. Первая из них — ясность и проверяемость: Бернс не требует верить на слово, а предлагает записать мысль, найти ошибку и проверить предсказание опытом. Требование, чтобы ответ внутреннему критику был правдой, а не утешительной выдумкой, отделяет его метод от расхожего «позитивного мышления», хотя граница эта местами и размывается. Вторая — честность оговорок: в книге ясно разграничено, где кончается самопомощь и начинается врачебная помощь, подробно описаны психоз, мания и соматические болезни, которые выдают себя за депрессию, и сказано, что лечение требует труда и не всегда удаётся. Третья — ряд различений, ценных для душепопечения. Раскаяние, обращённое к поступку, отличено от вины, выносящей приговор личности; грусть, сопровождающая утрату, — от депрессии; адаптивный гнев — от враждебности; стремление к мастерству — от перфекционизма. Дженис, десятилетиями молившаяся о смерти из-за подростковых краж, — узнаваемый для любого пастора образ человека, который принимает самоказнь за покаяние. Ей можно было бы ответить словами апостола Иоанна: если сердце наше осуждает нас, то Бог больше сердца нашего (1 Ин 3:20). Бернс подводит её к той же истине с поразительным терпением. Четвёртая — человечность: сцена в Стэнфорде, смерть Наоми, признание собственных обид в шестой части выдают врача, который не прячется за техникой. Пятая — трезвость главы о лекарствах, где самоуверенность фармакологии разоблачается без перехода в противоположную крайность. Наконец, Бернс одним из первых в популярной литературе выступил против культа «выплёскивания» чувств и против веры в то, что осознание истоков проблемы уже её решает.

Однако как раз то, что делает книгу программной, делает её и уязвимой. Первое и главное возражение касается когнитивного редукционизма. Утверждения, что все настроения создаются мыслями, что депрессия не есть эмоциональное расстройство и что «реалистичной» депрессии не бывает, сформулированы так, что опровергнуть их невозможно. Если всякое уныние, задевающее самоуважение, по определению называется депрессией, а депрессия по определению вызвана искажениями, то тезис превращается в тавтологию. Сам Бернс в девятой и семнадцатой главах признаёт, что точная причина депрессии неизвестна, что наследственность играет свою роль, а лекарство иногда становится поворотным моментом лечения, но категоричности своих формул ради этого не смягчает. Для христианского читателя важнее, что в этой схеме нет места библейскому плачу: псалмы-жалобы знают скорбь, которая честно видит действительность и не теряет надежды, потому что обращена к Богу. Ллойд-Джонс тоже советовал говорить с собой, а не слушать себя, но предмет этой речи — не исправленная логика, а уповай на Бога. У Бернса этого второго члена нет: в его книге мысль исправляет мысль, и опереться ей не на что, кроме себя самой.

Второе возражение касается учения о ценности человека. Бернс верно видит, что самоуважение, основанное на делах, ненадёжно, и ирония в том, что «протестантская трудовая этика», которую автор обличает, есть секулярное искажение именно той Реформации, которая провозгласила оправдание не по делам. Но альтернативы у самого Бернса нет. Ценность человека у него то постоянна и неизменна, как в истории Наоми, то вовсе не существует и выбрасывается в мусорное ведро. Бог появляется лишь как способ закрыть вопрос, который неудобно обсуждать («оставьте это Богу»), и сам автор подчёркивает, что практически это ничем не отличается от отрицания ценности. Неразрешённым остаётся и спор с Фрейдом, поставленный в четвёртой главе с такой остротой. Бернс прав, что депрессивное самообвинение обычно ложно, но из этого не следует, что человек не может знать о себе ничего горького и при этом истинного. Христианская антропология утверждает и то и другое сразу: человек грешен глубже, чем думает о себе даже меланхолик, и любим больше, чем смеет надеяться. В ней сознание греха перестаёт быть приговором не потому, что признано искажением, а потому, что грех прощён.

Отсюда третье возражение — против теории вины. Различение раскаяния и вины в книге проведено лучше, чем во многих пастырских пособиях, и сходство его с евангельским различением Петра, который горько плакал и был восстановлен, и Иуды, который раскаялся и погиб, бросается в глаза. Но у Бернса раскаяние определяется через «личные этические нормы» и эмпатию к последствиям поступка, в нём нет того, перед Кем человек виновен, и нет прощения, которое приходит извне. Вину предлагается «нейтрализовать» или опровергнуть, но её никто не отпускает. Для Дженис и Кей, для людей, мучимых ложной виной, этого может оказаться достаточно. Для того, кто действительно согрешил, техника, объясняющая иррациональность его чувства, не заменит исповеди и примирения. С этим тесно связан моральный конвенционализм седьмой главы. Если справедливость — лишь допущение, а заповеди — договор группы, то негодование на неправду, против которой человек бессилен, становится «неадаптивным», а библейский гнев на зло и вопль псалмопевца «доколе» превращаются в симптомы. Аналогия с теорией относительности здесь просто неуместна, а пример льва и овцы смешивает природную необходимость с нравственным выбором. Да и критерий «неоправданного вреда», которым Бернс отвечает Дайеру, без объективной справедливости теряет смысл.

Четвёртое возражение относится к антропологии автономии. Формула о любви как желании, а не потребности, полезна тому, кто патологически зависит от чужого внимания, но высказана она тотально и потому противоречит и Писанию, и опыту. Человек создан для общения с Богом и ближним, и любовь в Новом Завете — не роскошь, а заповедь и сама природа Божия. Самоотдача в книге почти всегда предстаёт риском созависимости. Об этом говорят и Сьюзан, изнурённая церковной деятельностью, и убеждение о помощи нуждающимся, объявленное дисфункциональным. Категории жертвенного служения, которое бывает и здоровым, у Бернса нет. Сюда же относятся манипулятивные приёмы седьмой и восьмой глав, от «формирования поведения» мужа поощрениями до согласия со всем ради прекращения чужого нытья: они плохо сочетаются с проповедуемой правдивостью, а верность и благодарность предстают в них лишь ожиданиями, от которых страдает тот, кто их питает. Тезис, что другие люди не могут нас расстроить, полезен как противоядие от позиции жертвы, но в абсолютной форме он снимает ответственность с обидчика и может ранить тех, кто пострадал от настоящего насилия.

Наконец, есть возражения методологические и издательские. Клинические истории почти всегда завершаются быстрым исцелением, вплоть до многолетней депрессии, прошедшей к следующей сессии, а неудачи остаются за кадром, что в книге, так ценящей контролируемые исследования, бросается в глаза. Данные о библиотерапии касаются чтения этой самой книги, а эпизод, где пациентке втайне давали плацебо, рассказан без этической рефлексии. Русское издание местами небрежно: во введении фраза о соотношении мыслей и чувств переведена с инверсией смысла, перекрёстные ссылки указывают не на те главы, а об отсутствии главы о препаратах читателя не предупреждают.

При всех этих оговорках «Терапия настроения» остаётся книгой, которую полезно знать каждому, кто занимается душепопечением: честной и остроумной книгой врача, который видел много отчаяния и верит, что ему можно противостоять. Она учит не доверять каждому голосу, который говорит человеку в депрессии, что он ничтожен и безнадёжен, и в этом невольно служит той же истине, что и Писание. Пределы её тоже ясны: начав со спора о том, можно ли человеку думать о себе горькую правду, Бернс отвечает лишь, что горькая мысль обычно ложна. Евангелие говорит больше. Правда о человеке горче, чем думает о себе меланхолик, но последнее слово в ней принадлежит милости. Читатель клуба, который возьмёт у Бернса его инструменты и не примет его философию автономии, найдёт в этой книге надёжного помощника там, где уныние лжёт, и увидит, где кончается помощь любой техники: перед реальной виной, реальной несправедливостью и надеждой, которую человек не может дать себе сам.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!