Поиск
Настройки
Тема

Берснев - Энциклопедия шаманской мудрости

Берснев - Энциклопедия шаманской мудрости
Это обзор книги «Берснев - Энциклопедия шаманской мудрости» Перейти к книге

Страница книги на сайте: https://esxatos.com/bersnev-enciklopediya-shamanskoy-mudrosti

Слово «энциклопедия» на обложке обещает читателю свод, где материал выверен, расположен по ясному плану и изложен с бесстрастием справочника. Книга Павла Берснева, вышедшая в петербургском издательстве «Пальмира» в серии «Тайные знания» в 2017 году, устроена иначе, и понять её можно, только если сразу признать двойственность её происхождения. Автор — религиовед по образованию и одновременно многолетний участник того, что сам он называет «просветлённым шаманизмом»: с конца девяностых годов он руководит клубом «Курандерос», который организует экспедиции к перуанским, эквадорским, сибирским и гималайским целителям, а прежде уже писал и об аяуаске, и о нейропсихологии изменённых состояний. Предисловие профессора Р. В. Светлова прямо хвалит его за то, что он не довольствовался «кабинетными играми с источниками», а сам прошёл шаманскими тропами от Амазонии до Непала. Перед нами, таким образом, не отстранённое исследование и не исповедь неофита, а попытка человека, стоящего одной ногой в академической традиции, а другой в практике, свести воедино всё, что он знает и пережил, и предложить это читателю как цельное мировоззрение. Именно поэтому разговор о книге для участников евангельского клуба неизбежно будет иметь два измерения: научное, касающееся того, насколько добросовестно изложен предмет, и духовное, касающееся того, к чему этот предмет зовёт.

Интеллектуальная родословная книги легко прослеживается. Европейский интерес к шаману как к особой фигуре, отличной от жреца, колдуна или больного, оформился в середине прошлого века, когда Мирча Элиаде в своём классическом труде описал шаманизм как «архаические техники экстаза», то есть как универсальный, встречающийся по всему миру способ выхода души за пределы тела ради общения с духами. Эта формула оказалась на редкость плодотворной и одновременно опасной: она позволила увидеть сходство между сибирским камланием, амазонским целительством и гималайским медиумизмом, но и подтолкнула к тому, чтобы объявить шаманизм некой первичной религией человечества, из которой выросло всё остальное. Шестидесятые годы с их психоделической революцией, опытами Тимоти Лири и Ричарда Олперта, интересом к Тибету и бегством городской молодёжи на дорогу дали этому научному образу массовую почву. В 1968 году вышло «Учение дона Хуана» Карлоса Кастанеды, где антропологическое полевое исследование незаметно превращалось в посвятительный роман, а в 1980 году Майкл Харнер в «Пути шамана» предложил так называемый базовый шаманизм, очищенный от этнической специфики набор приёмов, доступный любому жителю мегаполиса с бубном и магнитофонной записью ритма. Так родился неошаманизм: сначала американский и европейский, а после распада Советского Союза и русский, в котором соединились интерес к сибирскому наследию, восточная эзотерика девяностых и мода на латиноамериканский туризм.

Берснев вступает в эту традицию с вполне определённым тезисом, сформулированным уже во введении без всякой двусмысленности: «Современный неошаманизм является органическим продолжением классического и архаического шаманизма». Меняется, по его словам, лишь язык описания, а метод, то есть те самые элиадовские техники экстаза и прежде всего психоактивные растения, остаётся неизменным. Этим определяется и главная задача книги, и её основной способ аргументации. Задача состоит в том, чтобы легитимировать городского искателя, сидящего на церемонии аяуаски где-нибудь под Пукальпой, как законного наследника эвенкийского шамана и тибетского медиума. Способ же аргументации — широчайшая сравнительная мозаика, в которой этнографические свидетельства, мифологические параллели, нейрофизиологические гипотезы, цитаты из буддийских и даосских текстов и собственные полевые впечатления складываются в картину единой «шаманской мудрости», говорящей на множестве языков об одном и том же. Автор с самого начала предупреждает, что не станет выбирать между тремя толкованиями духов — как самостоятельных существ, как юнгианских архетипов и как проекций подсознания, — и эта сознательная неопределённость пройдёт через всю книгу.

Первая глава, посвящённая миру архаики, задаёт мировоззренческий фундамент. Истоки шаманизма автор относит к рубежу каменного и бронзового веков, опираясь на прибайкальские раскопки Окладникова, а затем начинает искать шаманские мотивы повсюду: в нити Ариадны, в фигурах Абариса и Аристея Проконнесского, в мирадже Мухаммеда, в легендах о Будде и, что особенно существенно для нашего читателя, в библейских сюжетах — лестнице Иакова, взятии Еноха, пребывании Ионы во чреве кита и восхищении апостола Павла до третьего неба. Чум эвенка с шестом, символизирующим мировое древо, прямо сопоставлен со скинией Израиля. Здесь же автор вводит различение, которое заслуживает внимания: архаический космос, по его мнению, центростремителен, он держится вокруг священного центра и порядка, тогда как психоделическое бегство шестидесятых центробежно и архаике чуждо. Шаман, напоминает Берснев, был хранителем порядка, а не анархистом, и употребление растений вне посвящения и без наставника традиционный человек счёл бы безумием. Отсюда двойственная оценка Кастанеды: автор признаёт, что дон Хуан, по всей видимости, вымышлен, а маг Кастанеды служит себе, а не общине, но всё же называет его гениальным крёстным отцом всего движения и оправдывает фразой о том, что если это и ловушка, то ловушка священная.

Дальнейшие разделы первой главы выдержаны в жанре учебника по истории религий: тотемизм, анимизм, мана и табу, эволюция понятия «дыхание — дух» от еврейских «нефеш» и «руах» до греческой «пневмы», фетишизм, фрэзеровская симпатическая и контагиозная магия, магия имени и изображения, виды гадания. Однако учебниковая форма постепенно уступает место апологии. Закон контакта Фрэзера сопоставлен с квантовой запутанностью, и отсюда делается вывод, что представления о симпатической магии не так уж примитивны. В разделе о мифах и ритуалах звучит, пожалуй, главный эпистемологический тезис книги: мы не открываем мир, а коллективно творим его, и вера оказывается не противоположностью знания, а его причиной. В подтверждение рядом поставлены Падмасамбхава, популярный автор «Бесед с Богом» Н. Д. Уолш и библейские слова о том, что вера есть осуществление ожидаемого и что Господь исцеляет «по вере вашей». Завершающий главу раздел о Космосе и Хаосе строит метафизику: Хаос понимается не как беспорядок, а как плодоносный источник, в который Космос должен периодически погружаться, мистики делятся на «космобежных» отшельников и «космоцентричных» жрецов и шаманов, а над ними возвышается фигура Просветлённого Шамана, примиряющего обе стихии. В сноске автор идёт ещё дальше и угадывает в Хаосе, Логосе и животворящей энергии Хаоса три ипостаси Отца, Сына и Святого Духа.

Вторая глава, самая обширная и, по существу, составляющая сердце книги, озаглавлена «Шаманизм — мост между мирами». Она начинается с историографии вопроса: три подхода по Фойту, советская психопатологическая школа, Широкогоров с его взглядом на шамана как на предохранительный клапан, защищающий род от психических расстройств, Элиаде и современные отечественные исследователи. Затем автор перечисляет функции шамана — психотерапевта, фитотерапевта, проводника душ, сказителя, лидера и посредника — и формулирует ключевое для всей конструкции утверждение: шаманизм не есть религия. Религия держится на вере в невидимое, тогда как, по формуле автора, «Шаман видит, а не верит», ибо, как он добавляет вслед за Т. Ю. Харитоновой, то, что для профанного человека является предметом поклонения, для него становится сферой прямого общения. Любопытно, что тут же Берснев оговаривается: вера есть дар Божий, Бога никто никогда не видел, и существует сфера, недоступная даже шаману. Эта оговорка, как мы увидим, остаётся в книге одинокой. Следующий раздел выстраивает схему исторической эволюции от всеобщего семейного шаманства через родовое и индивидуальное к вытеснению шамана жрецом и священником, а затем к глобальному неошаманизму, который подан уже не как вынужденный синкретизм, а как «творческий сознательный союз». Священник в христианстве назван «жрецом Нового Завета», Евхаристия — ритуальным приобщением к жертве, сохранившим архетипическую суть, а тех, кто видит в клыкастых божествах культуры мочика падших ангелов, автор упрекает в том, что их сознание пропитано библейскими мифами.

Далее следуют разделы о магах, шаманах и колдунах, где систематизируется обширная терминология от полинезийских тохунга до древнерусских волхвов, знахарей и зелейников, и о шаманских мирах с их трёхчастной вселенной, мировой осью, белыми и чёрными шаманами (последний, подчёркивает автор, не злодей, а целитель, знающий духов болезни). Полевые рассказы эквадорских шаманов о хозяйках водопадов и параллельных мирах с иным течением времени соседствуют здесь с почти юмористическим замечанием о том, что городской шаман нашёл бы Нижний мир в подвале, а лифт стал бы для него мировой осью. Раздел о духах-покровителях и помощниках следует классификации Т. В. Жеребиной, разбирает символику птиц, змей и драконов, мезоамериканское учение о нагуале и предостерегает читателя от буквализма в понимании шаманского иносказательного языка.

Особое место во второй главе занимает раздел о шаманской инициации и головном мозге, где автор излагает собственную нейропсихологическую модель. Опираясь на учение Лоренца об импринтинге и на трёхчастную схему обрядов перехода ван Геннепа, он описывает посвящение как перепрограммирование мозга: изоляция и депривация, затем пороговое состояние, которое он сравнивает с квантовой суперпозицией и с действием ЛСД, затем новое запечатление. Тот же механизм, пишет Берснев, используют армия, тюрьма, реклама, политическая пропаганда и религиозная проповедь, а христианская метанойя оказывается одной из разновидностей такой трансформации. Высшей целью объявлено «депрограммирование», растворение эго, слияние капли с океаном в духе Дзогчен. Именно здесь появляется формула, которая для христианского читателя звучит особенно резко: «Иисус Христос, таким образом, является „верховным шаманом“ христианства, поскольку он прошел полный цикл „Отделения — Мистической Смерти — Возрождения“». Крещение понято как посвятительная смерть и воскресение, крест — как шаманское мировое древо, а синкретизм мексиканских курандерос, использующих в ритуале «энергию» Христа и Девы Марии, описан с явным одобрением.

Разделы о трансе, магии и воображении, священном звуке и шаманской игре продолжают ту же линию. Шаман представлен как мастер управляемого безумия, а противопоставление «пифагорейского», левополушарного, и «орфического», правополушарного, познания служит критике рационализма и сциентизма. Автор высказывает откровенно релятивистскую мысль о том, что правда есть то, во что верят люди, и перечисляет имена высшей реальности — Бог, Сияющая Пустота, брахман, дао, Эйн Соф, Тенгри, — давая понять, что за ними стоит одно и то же. Главным оружием шамана объявлено воображение, а главным условием — вера; в этой связи проклятие смоковницы Христом истолковано как намеренное магическое действие, а читателю прямо рекомендуется творческая визуализация как основа всякого успеха. Раздел о звуке подробно описывает бубен сибирских народов и икарос шипибо-конибо, песни, будто бы дарованные духами растений, а затем переходит к рассуждениям о том, что всё есть вибрация. В разделе об игре высшее божество определено как «Универсальное Имперсональное, Сверхличностное Недвойственное Божество», которое не имеет отношения к аду: рай и ад, по убеждению автора, люди строят сами.

Завершает вторую главу раздел о растениях-учителях, который можно считать программным. Берснев проводит различие между наркотиками, которые «ломают биокомпьютер», и растениями силы, которые лишь стирают устаревшее программное обеспечение сознания. Вещество, утверждает он, есть только зеркало внутреннего мира, и без посвящения и шамана-«программиста» входить в эту область опасно; в подтверждение приводится предостережение шипибо о «Жёлтом мире» демонов, куда попадают те, кто готовит аяуаску без разрешения духов. Затем следует перечень традиционных энтеогенов от австралийского питури и сибирского мухомора до пейота и псилоцибиновых грибов, рассуждения об одушевлённости растений и утверждение, что запретительная политика Запада сама порождает наркоманию, а знания шаманов могут её победить. Испанская церковь, по мнению автора, преследовала эти растения не за вред, а за чуждую ей модель индивидуального мистического контакта.

Третья глава переносит читателя в Латинскую Америку, и здесь книга заметно меняет тональность: на смену сравнительным построениям приходят этнография и полевые записи. Справочные очерки о географии и хронологии перуанских культур, о мировоззрении кечуа с их чаканой и тремя мирами, о священной коке и кактусе Сан-Педро перемежаются страницами из записной книжки автора. Среди них есть и такие, которые невозможно читать без внутреннего содрогания. Колдун в Трухильо показывает гостю свои «офисы», где черепа и кости соединены проволокой с кристаллом-«аккумулятором» и где, по его словам, трудятся покойники; черепа двух линчёванных колдунов «служат» ему. Ещё более показателен рассказ о церемонии Сан-Педро на севере Перу, в которой автор сам принимал участие. Курандеро Хосе, чей род уже четыре поколения связан договором с дьяволом, работает с семью силами, носящими имена Люцифера, Сатаны и Вельзевула, и держит на своём ритуальном столе посохи с фигурками святых, распятие рядом с медным Кришной и оккультный справочник. Автор описывает его мировоззрение с аналитическим спокойствием: «Это как бензин, электричество или иная форма энергии. Морального подтекста в использовании энергии нет». Чуть раньше автор поясняет, что Христос, Дева Мария и святые для перуанского целителя суть прежде всего действенные силы, хотя сам целитель вполне может искренне считать себя христианином. Берснев не доверяет именам духов, которые будто бы назвали себя сами, но саму практику оценивает нейтрально и даже с сочувствием, сводя её мораль к поддержанию баланса.

Амазонская часть главы — наиболее основательная в книге. Подробно излагаются этимология, история изучения и фармакология аяуаски (ДМТ в листьях чакруны и ингибиторы моноаминоксидазы в лиане), этнография и мифология шипибо-конибо с их четырьмя мирами, узорами кене, которые женщины наносят по видениям и которые считаются застывшими песнями-икарос, учение о марири — магической «флегме», которой шаман высасывает болезнетворные дротики. Дана классификация целителей по растениям и по рангам, с отдельной «этической» шкалой, отделяющей колдунов-убийц от курандерос. Важное место занимает тема «Мистического Света», в которой Платон, ессеи, гностики, Фаворский свет византийских богословов с цитатой из В. Н. Лосского и слова Первого послания Иоанна о том, что Бог есть свет, поставлены в один ряд с бонским «радужным телом»; здесь же читателю впервые предлагается практическое упражнение по созерцанию «чистого света» из книг Тензина Вангьяла Ринпоче. Очерки о художнике-шамане Пабло Амаринго, о восточных кичуа Эквадора, о грибах Марии Сабины и о пейоте у уичоли и в Церкви коренных американцев завершаются прямым сравнением ритуального пейота с вином евхаристии.

Самый методологически значимый раздел главы, «Книга культурных перемен», неожиданно меняет акценты. Автор объясняет, что шаманизм — это не набор верований, а совокупность методов, и потому он легко вбирает любую религию; латиноамериканский шаманизм, по его оценке, на девяносто процентов христианский. Разговоры о «чистых древних традициях» он называет невежеством, а аяуаска-туризм, по его мнению, возможно, спас традицию от исчезновения. И здесь же, к чести автора, звучит трезвая защита миссионеров: охота за головами, детоубийство и самоубийства у суруваха, история девочки Хакани, спасённой миссией, якутский обычай хоронить стариков заживо — всё это приводится в доказательство того, что «Архаика и „первобытный мир“ вовсе не были „раем на земле“!», а гуманизм, приносимый миссионерами, заслуживает уважения.

Четвёртая глава, «По эту сторону Берингова пролива», обращается к Азии. Начинается она семейной историей автора — прабабушка-знахарка из Забайкалья, дед-атеист, ездивший к перуанскому шаману, — и встречей с бурятским шаманом Костей, который может пить водку вёдрами и при этом прорицает, что автор с юмором сопоставляет с требованиями трезвости у современных бурятских теоретиков. Далее следуют очерки о сибирских мухоморах по свидетельствам Крашенинникова и Богораза, об экологических запретах ульчей, о ведийской соме и иранской хаоме (гипотезу Уоссона о мухоморе автор отвергает, склоняясь к гармале), о психоактивных растениях Гималаев и о непальских шаманах-джанкри с их мифами и ритуалами. Отдельные разделы посвящены Хануману как первошаману, Бан Джанкри и Йети, тибетским медиумам пау, религии бон с её подробной демонологией и, наконец, шаманству Средней Азии в исламской рамке. Именно в этой главе помещён фрагмент, который больше всего говорит о позиции автора: сочинённый им самим в Покхаре «Гимн Владыке Шиве», молитвенное обращение к божеству как к абсолютной реальности, пребывающей в каждом из нас, с упоминанием сомы, датуры и бханга. Описание здесь окончательно переходит в исповедание.

Раздел о Средней Азии содержит и наиболее прямую полемику с библейской верой. Автор пишет о «спиритофобии» авраамических религий, при которых контакт с миром духов стал как бы нелегальным, приводит слова апостола Павла о сатане, принимающем вид ангела света, и спрашивает, как отличить ангелов от бесов. Его ответ состоит в том, что давно доказано психическое здоровье шаманов, а значит, их контакты с духами не болезнь, и что обвинение оппонентов в связи с дьяволом — старый приём, которым фарисеи пользовались против самого Христа. Духи, по его словам, для шамана в определённом смысле нейтральны, а всё решает нравственная политика конкретного практика.

Заключение собирает нити книги в программу. Архаическая мудрость, по Берсневу, состоит в поддержании великого динамического баланса; Земля — живой организм; современный Запад впал в экологическое безумие; духи — наши невидимые соседи, и «Невидимые существа имеют не меньше прав, чем человек». С сочувствием излагаются семь принципов Хуны Сержа Кахили Кинга, хотя автор сам признаёт, что гавайских шаманов, подобных Кингу, никто не знает, и метод Харнера с его техникой поиска духов-помощников. Кульминацией становится провозглашение нового этапа: «Этнический, локальный шаманизм выполнил свою историческую миссию. Пришло время Вселенского Просветленного Шаманизма». Его образцом названы курандерос, у которых почитание растений и духов не противоречит поклонению Христу и Деве Марии, а на вопрос, от Бога шаманы или от дьявола, автор отвечает евангельской формулой о дереве, познаваемом по плодам. Книга заканчивается пантеистическим гимном единству всего сущего и справкой о клубе «Курандерос» с его экспедициями и семинарами.

Кому может быть полезен этот труд? Прежде всего, его стоит рассматривать не как пособие по религиоведению, а как первоисточник — документ, позволяющий изнутри увидеть, как мыслит и во что верит образованный представитель современного неошаманизма. Для пастора, работающего в большом городе, где ретриты с аяуаской, «женские круги», горловое пение и семинары по «силе рода» давно перестали быть экзотикой, эта книга даёт редкую возможность понять язык, логику и мотивацию людей, приходящих в церковь из этой среды или, наоборот, уходящих в неё. Для миссиологов и тех, кто готовится к служению среди коренных народов Сибири, Севера, Латинской Америки или Гималаев, ценны этнографические страницы о шипибо-конибо, кичуа, бурятах и тибетских медиумах, о том, как в анимистическом мире понимаются духи, болезнь и исцеление, и особенно о том, как христианские образы встраиваются в местную практику, превращаясь в «силы» среди других сил. Студентам богословия книга может послужить материалом для курсового анализа современного религиозного синкретизма и перениализма. Мирянам же, ищущим интеллектуальных ответов, её следует читать лишь с проводником и ясным пониманием жанра: без такой подготовки обилие имён и параллелей легко принять за научную доказательность.

Справедливость требует начать оценку с достоинств. Самое ценное в книге — живой полевой материал. Берснев действительно годами работал среди амазонских и андских целителей, и его записи о шипибо-конибо, их песнях-икарос, узорах кене, представлениях о «Жёлтом мире», о северо-перуанских месах и о повседневной экономике колдовства дают читателю то, чего не найти в пересказах. Хорош этноботанический очерк об аяуаске и пейоте, полезна систематизация терминологии от сибирских «кам» и «оюн» до древнерусских «волхвов» и «зелейников». Достаточно добросовестно пересказана сибирская этнография по Жеребиной, Богоразу и Худякову. Заслуживает уважения и ряд трезвых суждений, которые выгодно отличают автора от массовой неошаманской литературы: критика романтического мифа о «благородном дикаре», признание, что архаика не была раем, защита миссионеров от расхожих обвинений, ирония по поводу «официального» шаманизма и сомнительного происхождения Хуны, понимание того, что шаман в традиционном обществе был хранителем порядка, а употребление растений вне посвящения традиция сочла бы безумием. Ценны и свидетельства о христианизированном синкретизме, будь то якуты, ставящие Николая Чудотворца выше Христа, или уичоли, отождествляющие дух пейота с Франциском Ассизским: они показывают миссионеру, насколько поверхностной может оказаться христианизация, не затронувшая самой картины духовного мира.

Тем не менее научные изъяны книги весьма существенны, и начинаются они с жанра. «Энциклопедия» здесь — это смешение популярного учебника, путевых заметок, мемуаров, апологетического трактата и рекламы клуба. В ней нет того, что составляет суть энциклопедической работы: ясного разграничения между установленными фактами, научными гипотезами и личными убеждениями автора. Академические имена Элиаде, Широкогорова, Басилова, Бонгард-Левина соседствуют на равных с неошаманскими практиками вроде Оларда Диксона, Кахили Кинга и Аллана Кардека, представленного как основатель «научного спиритизма», а «Тайная жизнь растений» Томпкинса и Бёрда с опытами Бакстера о телепатии растений цитируется без всяких оговорок. Ссылки нередко вторичны — по хрестоматиям, пересказам и сайтам. Сравнительный метод построен по принципу «похоже, значит шаманское»: Ариадна, Мирадж, папский титул понтифика, «птичий» Верхний и «змеиный» Нижний Египет — всё оказывается шаманским паттерном. Существенно и то, что автор работает с понятием шаманизма в его раннем, элиадовском виде, словно последующих десятилетий научной критики не было. Между тем такие исследователи, как Элис Кехоу, Рональд Хаттон и Роберта Амайон, давно показали, насколько условна сама категория «шаманизма» как универсального явления, насколько она сконструирована западной наукой и насколько неошаманизм от Харнера до наших дней является не продолжением архаики, а вполне современным изобретением с собственной историей. Тезис о «органическом продолжении», на котором стоит вся книга, именно поэтому остаётся недоказанным.

К этому прибавляются псевдонаучные заимствования и прямые фактические ошибки. Квантовая запутанность привлекается для оправдания симпатической магии, «квантовая теория» — для доказательства того, что ритуал удерживает мир от энтропии, утверждается единство звука и света, говорится о генетической памяти приматов о мировом древе, о трепанациях левого полушария ради паранормальных способностей, о медитации, вырабатывающей эндогенный ДМТ. Встречаются ошибки, которые внимательный редактор должен был бы исправить: никотин в листьях коки, Сита в роли супруги Шивы, сомнительные этимологии, объявляющие ариев предками славян через сближение «веды — ведьма», рискованное замечание о художественной культуре арабов, неточная датировка легализации пейота. Не менее серьёзны внутренние противоречия. Шаманизм объявлен «не религией», но выполняет все религиозные функции и завершается молитвой Шиве и проектом вселенской духовности. Вера названа даром Божьим и сферой, недоступной шаману, но та же вера творит реальность. Духи то реальны, то архетипичны, то проецируются подсознанием. Проповедь и реклама уравнены с «перепрограммированием», но шаманское перепрограммирование оценено только положительно. Синкретизм не исследуется как предмет, а нормативно оправдывается, и скрытым метаязыком, по которому измеряется «просветлённость», оказывается буддийско-дзогченовская онтология безличного Абсолюта. Иными словами, под видом религиоведческой нейтральности книга проводит определённую религиозную позицию, не называя её прямо.

Богословская оценка должна начинаться с того, что для Писания мир духов не является ни метафорой, ни нейтральным ресурсом. Здесь, как ни парадоксально, сам материал книги свидетельствует против её выводов. Родовой договор Хосе с «дьяволом», семь духов, называющих себя библейскими именами падших сил, бонские гьялпо, вербующие людей обещанием власти и богатства, признание тибетских медиумов в том, что очень легко впустить в своё тело злого духа, «Жёлтый мир» демонов у шипибо, страх Амаринго перед колдунами, заставивший его оставить практику, — всё это описано в книге как этнографическая данность, но без того вывода, который напрашивается сам. Апостол Павел говорит, что наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных (Еф 6:12). Апостол Иоанн, в отличие от автора, не предлагает судить о духах по прагматической «эффективности» или по личной нравственности того, кто к ним обращается: он призывает испытывать духов, от Бога ли они, и даёт для этого не психологический, а христологический критерий — исповедание Иисуса Христа, пришедшего во плоти (1 Ин 4:1–3). Формула о дереве, познаваемом по плодам, которой Берснев завершает книгу, в устах Христа относится к лжепророкам, приходящим в овечьей одежде (Мф 7:15–20), и предполагает предварительное различение, а не заменяет его. Показательно и то, как автор использует евангельский эпизод с обвинением Христа фарисеями: он видит в нём лишь прецедент несправедливого навешивания ярлыков, но пропускает главное — Христос изгоняет бесов Духом Божиим, и в этом приходит Царство (Мф 12:28). Евангелие не уравнивает духов, оно возвещает победу над ними. Поэтому нейтральность «энергии», в которой Иисус оказывается одной из сил рядом с Люцифером, для христианской совести не может быть приемлема: Писание прямо запрещает Израилю гадание, волшебство, вызывание мёртвых и вопрошание духов (Втор 18:10–12), а пророк Исаия обличает тех, кто вопрошает мёртвых о живых вместо того, чтобы обращаться к своему Богу и к закону Его (Ис 8:19–20).

Отдельного размышления заслуживает тема «растений-учителей». Различие между «наркотиком» и «союзником» Берснев проводит не по химическому действию — оно одинаково, — а по ритуальной рамке и по присутствию шамана-проводника. Но именно эта рамка и составляет суть дела. Новый Завет, перечисляя дела плоти, называет среди них «фармакейю» (Гал 5:20), слово, которое в Синодальном переводе передано как «волшебство», а в греческом мире обозначало и зелья, и чародейство, связанные воедино; в Откровении «чародейства» стоят в одном ряду с убийствами и идолослужением (Откр 9:21; 21:8). Здесь осуждается не фармакология как таковая, а именно то, что книга превозносит: использование веществ для входа в мир духов и получения от них знания. Христианская вера знает иной путь к Богу — не через изменение химии сознания, а через трезвение, молитву и действие Святого Духа, который, в отличие от «духа пейота», не продаётся в лавках для колдунов и не требует диеты. Сравнение пейота с евхаристическим вином, которое автор считает естественным, лишь обнажает глубину расхождения: Вечеря Господня есть воспоминание единственной и совершённой жертвы Христа и возвещение Его смерти, доколе Он придёт (1 Кор 11:26), а не техника достижения экстаза. Нельзя не сказать и о пастырской ответственности: книга, распространяемая массовым тиражом и завершающаяся приглашением в экспедиции, почти ничего не говорит русскому читателю о медицинских, психиатрических и правовых рисках, с которыми связаны эти практики.

Наконец, и это, вероятно, самое глубокое, книга предлагает универсалистский синкретизм, в котором все традиции говорят об одном и том же и все имена высшей реальности взаимозаменяемы. Христианские темы при этом не отвергаются, а поглощаются: Троица становится Хаосом, Логосом и энергией, Христос — «верховным шаманом», крест — мировым древом, проповедь — переимпринтированием, Господня молитва — формулой шаманской гармонизации мира. В результате исторически единственное, личное и искупительное деяние Бога во Христе растворяется в повторяющемся архетипе посвящения. Но Евангелие утверждает как раз противоположное: Христос не прошёл по общему для всех шаманов пути, а совершил то, чего никто не мог совершить, единожды умерев для греха и воскреснув, так что смерть уже не имеет над Ним власти (Рим 6:9–10). Он говорит не «Я — один из путей», а «Я есмь путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня» (Ин 14:6), и апостолы возвещают, что нет иного имени под небом, данного человекам, которым надлежало бы нам спастись (Деян 4:12). Безличный Абсолют, «Сияющая Пустота», не имеющая отношения к суду, не может ни простить грех, ни воскресить мёртвого; Бог Писания — личный Творец, сотворивший мир не из плодоносного Хаоса, а Словом Своим, и Судия, Который во Христе принял на Себя суд, чтобы оправдать нечестивого.

И всё же последнее слово рецензента-христианина не должно быть словом одного лишь осуждения. За страницами этой книги стоят живые люди — и сам автор, и тысячи городских искателей, отправляющихся в Амазонию или на Байкал, — чья жажда непосредственного духовного опыта, связи с творением, исцеления и смысла говорит о подлинной пустоте, которую не заполнили ни секулярный рационализм, ни формальная религиозность. Сам Берснев упрекает тех, у кого нет живого опыта, в склонности к формализму и догматизму, и этот упрёк церкви стоит выслушать, а не отмахнуться от него. Христос у колодца в Сихаре не высмеивал самарянку, искавшую истину на своей горе, но предложил ей воду живую, после которой человек не будет жаждать вовек, и открыл, что Отец ищет поклонников в духе и истине (Ин 4:13–14, 23–24). Пастырский ответ людям, ищущим мистического опыта, состоит не в том, чтобы отрицать реальность духовного мира, — книга Берснева скорее подтверждает её, — а в том, чтобы показать, что подлинная встреча с Богом даруется не техникой и не веществом, а благодатью, через покаяние и веру во Христа, и что в этой встрече человек не растворяется, как капля в океане, а становится сыном, усыновлённым Отцом. «Энциклопедия шаманской мудрости» оказывается поэтому важным, хотя и тревожным, документом нашего времени: она мало что прибавляет к научному знанию о шаманизме, но многое объясняет о духовном климате, в котором сегодня приходится свидетельствовать о Христе.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!