Страница книги на сайте: https://esxatos.com/bertran-tkachiha-duha
Книга Серен Бертран «Ткачиха Духа» с подзаголовком «Мудрость Женского Магического Пути», изданная по-русски в 2024 году издательством «Касталия» в переводе Дарьи Марии Чайкиной, принадлежит к тому обширному и быстро растущему пласту современной литературы, который принято называть «женской духовностью» или духовностью Богини. В оригинале книга называется Spirit Weaver и написана англичанкой, уроженкой Йоркшира, которая вместе со своим мужем Азрой Бертраном выпустила ранее книги «Пробуждение Матки» и «Мистерии Магдалины»; именно на эту совместную работу автор постоянно ссылается, а сам Азра выступает в нескольких главах соавтором и даже действующим лицом. Следует сразу оговорить, что перед нами не богословский трактат и не исследование, а сборник из пятидесяти коротких эссе, стихотворений в прозе, воспоминаний, видений и практических упражнений, распределённых по пяти частям с поэтическими названиями: «Сплетая нашу сеть», «Взращивая наши корни», «Плетя наше исцеление», «Грезя о нашем волшебстве» и «Чаруя наш мир». Тексты, по признанию автора, создавались главным образом между 2012 и 2018 годами, в период, который она, опираясь на популярное толкование календаря майя, считает временем «безвременья и междумирья», когда старый мир умер, а новый ещё не родился; последние главы, посвящённые великому соединению Юпитера и Сатурна 2020 года и рождению дочери автора в 2019 году, дописывались уже позже. Для участников евангельского богословского клуба такая книга представляет интерес не как источник истины, а как документ эпохи, позволяющий увидеть изнутри мировоззрение, с которым всё чаще приходится иметь дело пастырям, апологетам и всем, кто служит людям, ищущим духовности вне Церкви.
Интеллектуальный контекст книги легко узнаваем. Она стоит на плечах движения Богини, оформившегося в 1970–1980-е годы, когда работы Марии Гимбутас о «Древней Европе» с её предполагаемой матриархальной религией, книга Мерлин Стоун «Когда Бог был женщиной», неоязыческая викка и феминистская теология соединились в широкий поток, утверждающий, что за патриархальными религиями скрывается древний и повсеместный культ Великой Матери, насильственно вытесненный, но сохранившийся в фольклоре, ремёслах и женском теле. К этому прибавляются юнгианская психология архетипов, особенно в версии Клариссы Пинкола Эстес и Мэрион Вудман, гностические тексты Наг-Хаммади, прочитанные в духе современной духовности Марии Магдалины, тибетский тантризм в западной интерпретации, кельтское неоязычество Гластонбери и Авалона и, наконец, словарь нью-эйдж с его «квантовыми скачками», «энергетическими кодами», лей-линиями и «сакральной геометрией». Главная проблема, которую пытается решить автор, сформулирована в книге с большой эмоциональной силой: современный человек, и прежде всего современная женщина, оторван от тела, от земли, от ритмов природы, от рода и от собственных глубин; культура скорости, потребления и достижений, которую автор называет патриархальной, порождает травму, стыд и одиночество. Ответ Бертран состоит в «пробуждении духовного Чрева», то есть в возвращении к телесной, циклической, укоренённой, домашней и, как она настаивает, магической женственности. Метод аргументации при этом принципиально не дискурсивный. Автор сама предупреждает читателя во введении: «Здесь я не пытаюсь вас чему-то научить, я всего лишь хочу распылить над вами немного волшебной пыльцы», и предлагает держать книгу на прикроватной тумбочке как «ведьмовской артефакт». Источником своего знания она называет не исследования, а собственную память, сюжеты, поведанные ей самой землёй, истории, живущие в её теле, и голоса предков. Доказательство здесь заменено видением, совпадением и чувством, а научные ссылки, которые всё же присутствуют в конце многих глав, служат скорее украшением, чем опорой. Это важно понимать с самого начала: оценивать книгу по меркам исторической или богословской аргументации в известном смысле несправедливо, но именно потому, что она выдаёт интуицию за откровение, а откровение за историю, её притязания требуют трезвой проверки.
Введение под названием «Великая ткань» задаёт тон всей книге и, пожалуй, принадлежит к лучшим её страницам. Бертран рассказывает о детстве в рабочей среде северной Англии, о том, как её мать собирала подруг на долгие чаепития, где за крепким йоркширским чаем обсуждались «деревенские новости»: смерть, болезни, дети, браки, деньги, а порой и сверхъестественное. В этих воспоминаниях много живой наблюдательности и юмора, и автор убедительно показывает, что женский круг взаимной заботы был не сплетней, а формой общинной жизни. Однако уже здесь в повествование вплетаются ясновидящие, которые, по словам автора, пользовались в среде её бабушки бо́льшим авторитетом, чем священники, история о полтергейсте, изгнанном местной провидицей, легенда о проклятом колодце, засыпанном застройщиком, и тётушка, «хранительница духа колодца», ежегодно участвовавшая в церковно-народном обычае украшения источников. Автор описывает своё видение русалок Северного моря, ученичество в традиции ауэн, «церемонию перерождения» в дольмене под руководством ведьмы и откровение предков у горы Мам Тор, где пробудился, по её словам, «драконий дух». Уже во введении ауэн, бардическое понятие вдохновения, отождествляется с Шакти, Анимой, Кундалини и Святым Духом, и этот приём бесконечного синонимического ряда станет главным инструментом всей книги.
Первая часть открывается эссе о ткачестве как пути женской магии. Прядение, шитьё и вязание представлены как древний код женского знания; автор перечисляет богинь-прях от Артемиды и Норн до славянской Мокоши и балтийской Сауле, вспоминает пожилую йоркширку, сшившую свадебное платье из лоскутов шёлка, собранных всей общиной, и горячо защищает достоинство домашнего труда, рукоделия и починки вещей против культуры одноразового потребления. Следующие главы переходят к центральному понятию книги, «духовному Чреву», которое есть, по мнению автора, у каждого человека, у женщин в области матки, у мужчин в точке, известной как хара, и которое можно переживать как Божественную Мать, Софию, Шехину или Святой Грааль. Исцеление описывается как спуск в это внутреннее Чрево и глубокое расслабление, и одна из формул главы выражает всю антропологию книги: «Женская просветленность - это глубокая телесная расслабленность». Далее следуют «революция Чрева», где судьба мира объявляется живущей «в телах женщин», а мужчинам предлагается стать «Сыном и Любовником Богини»; «драконья жрица земли» с видением шабаша жриц Магдалины, приносящих в дар свою лунную кровь; лунные и менструальные мистерии, в которых библейское изгнание Ашеры истолковано как изгнание «священной Лунной Матери» Иеговой; полуночная мистика; размышление об «амниотическом супе» переходных периодов, когда нужно научиться ждать; рассказ о зимней жизни с Азрой в Аппалачах без смартфонов и центрального отопления, о встрече с девяностолетней знахаркой навахо и о «духах стихий», которые, по утверждению автора, «прекрасно нас слышат». Часть завершается мечтой о «магических школах», «йониверситетах», где учили бы ритуалу, интуиции и «визионерской науке», с явной отсылкой к Хогвартсу.
Вторая часть, «Взращивая наши корни», наиболее автобиографична и наиболее укоренена в английском ландшафте. Глава о Мам Тор и деревне Каслтон в Пик-Дистрикте соединяет описание праздника Гирлянды, майских процессий и украшения колодцев с утверждением, что всё это прямое наследие кельтского культа богини Бригантии; лёжа на могиле отца, автор слышит в ветре голос предков, говорящий о «космическом причастии», в котором всё растворяется в «объятиях Матери». Здесь же встречается характерное признание: автора крестили в местной церкви, а её очень набожная тётя всю жизнь служила приходу, но книга прочитывает эту народную церковность как оболочку, внутри которой скрывается древняя религия Чрева, и призывает впустить «священную Королеву» обратно в церковь. Затем следуют главы о «домашнем колдовстве» и свивании гнезда, где автор с обезоруживающей честностью рассказывает, как в юности презирала домохозяек и лишь со временем увидела, сколько мужества и силы требовалось этим женщинам, чтобы просто оставаться на месте; о силе укоренённости, где разбираются три «мифа» популярной духовности, в том числе представление, будто ничто нельзя сломать и всё совершенно; о «Боге в почве», откровении, полученном от клёна, которому автор прежде приносила свою лунную кровь. Ответ дерева, «Бог в почве», раскрывается как учение о едином поле, которое можно назвать квантовым полем, тёмной материей, пустотой, бездной, плеромой «или просто старой-доброй любовью». В главе о «бабушкиной мудрости» видение старухи за шитьём и юноши на ревущем мотоцикле становится притчей о незрелой, «пророческой» мужской энергии патриархальных религий; эпиграфом служит отрывок из гностической «Троеобразной Протеннойи». Далее идут гимн старухе, глава о лебединых жрицах, где цепь совпадений, от песни, будто бы самопроизвольно зазвучавшей в автомобиле, до парижской улицы Лебедя, приводит автора к лире в форме лебедя, которую она считает первым за тысячу лет инструментом такого рода, и глава «Птицы духа» с подзаголовком «Песнь женской ипостаси Христа», где минойские изображения птиц толкуются как символы подъёма кундалини, а голубь объявляется женским духом Великой Матери, которого христиане будто бы лишь позднее назвали Святым Духом. Завершают часть эссе о творчестве, с волнующими рассказами о Матери Терезе и о руандийских медсёстрах-беженках, и литания «Как молится женское начало».
Третья часть, «Плетя наше исцеление», посвящена ранам и их врачеванию, и здесь книга достигает наибольшей психологической глубины, хотя и не теряет своей магической рамки. Автор зовёт к экологическому «активизму возвращения памяти Земли», описывает спуск в преисподнюю, которую считает утраченным «Чревом Богини», и привлекает для этого Послание к Ефесянам: по её прочтению, слова апостола о нисхождении Христа в преисподние места земли означают, что «Иисус пошел по женскому пути спуска в Преисподнюю или матку земли, которую потом стали называть Адом», как прежде Инанна и Холле. Глава «Рана ведьмы» говорит о коллективной травме охоты на ведьм и о «внутреннем инквизиторе», который преследует женщину и сегодня, в соцсетях, на работе и в «духовных» кругах; здесь же трогательная сцена, когда мать автора заставляет пришедшего викария извиниться за инквизицию, прежде чем пустить его на чай. Глава «Исцеление тени» представляет собой исповедь о том, как автор, выросшая феминисткой, обнаружила в себе скрытую ненависть к мужчинам, а затем поняла, что ненавидела саму себя, и через символический спуск к Эрешкигаль пришла к примирению с мужским началом. Самая сильная глава всей книги, «Плачи», посвящена смерти отца: здесь много подлинной боли, точных деталей, раскаяния за последнее несостоявшееся объятие, и автор формулирует, быть может, лучшую мысль книги: «Скорбь - это тайная сестра любви». Рядом, правда, стоит рассказ о сообщении, якобы полученном от покойного отца в социальной сети в годовщину его смерти. Далее следуют размышления о различии здоровой уязвимости и травматической хрупкости, телесные упражнения для рук, глава о материнской линии, вдохновлённая Мэрион Вудман, где «дом отца, построенный матерью» противопоставляется «храму матери», который женщина строит сама, и глава «Храм йони», посвящённая так называемым вагинальным паровым ваннам и окуриванию, которые, как сообщается, приносили в сновидении автору кельтские жрицы и которым приписываются целительные свойства при бесплодии, кистах и эндометриозе. Часть завершается сопоставлением архетипов ведьмы, связанной с тёмной луной и Бабой Ягой, и жрицы, связанной с полной луной, Магдалиной и дакини.
Четвёртая часть, «Грезя о нашем волшебстве», наиболее эклектична и наиболее эзотерична. Здесь паломничество к доисторическому каменному кругу в центре Майами, где «хранители места», похожие на неандертальцев, учат авторов ритуалу почтения, и старая женщина сообщает: «Земля снова менструирует»; здесь же рассуждения о связи названий Майами и майя и о водяной драконихе, причастной к гибели Атлантиды. Затем воспоминания о Гималаях, благословении Далай-ламы и тибетских дакини; глава о Кали, где автор признаётся, что молилась богине о том, чтобы избежать выступления перед индийским гуру, и почувствовала себя виноватой, когда тот заболел и отменил поездку; глава о «Госпоже Сатурн», в которой великое соединение 2020 года сопоставляется с Вифлеемской звездой, а сон накануне операции рассказывается как «сделка с богиней» ради зачатия ребёнка; главы о «багряной жене», где проводницей Магдалины в подростковую жизнь автора оказывается певица Мадонна, о гейшах и «священной шлюхе», о «принце скорпиона», посвящённая памяти музыканта Принса как «трикстера» и «верховного мага», и об экстатической мистике Терезы Авильской, в которой автор видит встречу не с «благопристойным Богом», а с «космическим трикстером», сродни Пану и королю фейри. Именно в этой части находится глава «Магия Метатрона. Драконы творения», ради которой многие читатели, вероятно, и откроют книгу. В ней энергия дракона представлена как первобытная теллурическая сила, а Метатрон объявлен одной из великих «матерей-драконих»: «Метатрон - другое имя Шехины, внутреннего присутствия Бога и Чрева мистерий». С этим именем связываются «куб Метатрона» и «Цветок Жизни», созерцание которых якобы восстанавливает «изначальные коды дракона», а автобиографическим ядром главы становится медитативный круг в йога-центре, посвящённый «Ангелу Метатрону», где автор, в отличие от остальных участников, видевших ангела мужского пола, пережила присутствие огромной женской сущности и «огонь дракона» в собственном теле. Заключительная глава части, «Квантовые скачки», объявляет время иллюзорным и вместе с тем живым «драконом творения», с которым можно вступить в общение, и, что примечательно, завершается цитатой из третьей главы Екклесиаста.
Пятая часть, «Чаруя наш мир», открывается текстом о солнечном затмении 2017 года, написанным вместе с Азрой, где астрология, сабианские символы и сон Азры о белых львах, поручивших ему напоминать женщинам, что они русалки, служат обоснованием нового «женского» эона; здесь же утверждается, что Иисус пережил духовную смерть и переродился через «чрево-крест», понятый как женское Древо Жизни. Далее идут главы о магии сновидений, где сущности, захватывающие психику, осторожно переосмысляются как травмы, об алхимии души, построенной на юнгианской индивидуации, каббалистической паре Хесед и Гевуры и египетской Маат, о «биологии связи» и родственных душах с опорой на Риану Айслер, о спуске в сердце через любовь и о романтических отношениях как «мистическом духовном пути», где Иешуа и Магдалина представлены как образец «священных любовников». Глава «Магия Христа. Богиня Авалона» наиболее важна для христианского читателя. Автор признаёт за христианством «дикую мистику» и красоту причастия, крещения и искупления любовью, но тут же видит в нём «однобокую религиозную башню», которая вот-вот рухнет, предлагает «полировать тёмные зеркала религии» и сравнивает исцеление Магдалины с гомеопатической дозой яда. Кульминация главы, рассказ о внезапной молитве «Иисус, прошу, открой мое сердце» во время киртана в честь Радхи и Кришны в Гластонбери, написан с искренним волнением, но итогом этого опыта становится не обращение, а окончательная формула синкретизма: «Радха и Кришна. Иисус и Магдалина. Все космические пары - суть одно и то же». Две рождественские главы, о Богоявлении как «Женском Рождестве» с ведьмой Бефаной и о Рождестве как космическом «материнском портале», полны народного материала от ирландского обычая женского праздника до итальянских вертепов и согреты опытом молодого материнства: автор рассказывает, как, держа на руках новорождённую дочь, вдруг стала искать в интернете рождественские ясли, а Мария перестала быть для неё безликой статуей. Но и здесь сказано прямо: «Ценность этого события не зависит от нашей веры в буквальное рождение Иисуса». Книга завершается главой об инициации Бабы Яги, пересказывающей сказку о Василисе в духе Эстес и предлагающей управляемую медитацию спуска во «тьму Чрева», и поэтической «Инвокацией муз».
Вопрос об аудитории этой книги для евангельского клуба решается не так, как для обычных её читательниц. Тем, ради кого она написана, то есть женщинам, ищущим духовной опоры вне церковных общин, она предлагает утешение и язык для их боли, но при этом вводит их в практики, которые христианская вера однозначно считает опасными, и потому рекомендовать её как духовное чтение невозможно. Зато для нескольких групп участников клуба она может оказаться ценным, хотя и требующим зрелости, источником. Апологетам и исследователям новых религиозных движений она даёт редкую возможность увидеть духовность Богини не в пересказе критиков, а в самом привлекательном, лирическом и бытовом изложении, где видны и её подлинные притягательные стороны, и её типичные ходы: синонимический синкретизм, переписывание истории, перевод библейских текстов на язык мистерий. Пастырям, душепопечителям и служительницам женских служений, которые работают с людьми, пришедшими из эзотерической среды или ещё пребывающими в ней, книга поможет понять, какие реальные раны стоят за увлечением «женской магией»: усталость от безличного общества, стыд за тело, опыт насилия, неисцелённое горе, разрыв с матерью, недоверие к мужчинам и к Церкви, которую многие из таких женщин знают только по рассказам об инквизиции. Миссионерам и евангелистам она объясняет, почему образы Марии Магдалины, Девы Марии, Святого Духа и даже Христа сегодня так легко перетекают в языческие контексты и почему простое повторение библейских запретов без пастырского участия редко достигает таких сердец. Наконец, преподавателям и студентам, изучающим историю церкви и религиоведение, книга послужит наглядным материалом для разговора о судьбе «мифа о матриархальной предыстории», о неоязыческой рецепции средневекового мистицизма и о том, как Тереза Авильская, Юлиана Нориджская и гностические тексты сегодня читаются вне своего церковного контекста.
Справедливость требует начать оценку с того, что в книге действительно хорошо. Бертран, несомненно, одарённый литератор, и даже сквозь перевод видны её чуткость к детали, юмор, способность передать атмосферу йоркширской кухни, зимнего дома в горах, индийской деревни или больничной палаты. Её воспоминания о женщинах рабочего класса, о рукоделии и взаимопомощи, о чести домашнего труда трогательны и, что важнее, справедливы: христианин, помнящий о жене добродетельной из книги Притчей, которая «протягивает руки свои к прялке», и о женщинах, «мудрых сердцем», что пряли своими руками для скинии в книге Исхода, не найдёт в этих страницах ничего чуждого Писанию. Книга верно замечает, что духовность, пренебрегающая телом, бытом и творением, обеднена и несёт в себе скрытое гностическое презрение к материи; парадоксальным образом именно этот упрёк автор адресует «патриархальным» религиям, хотя библейская вера, исповедующая благое творение, воплощение Слова и воскресение плоти, по существу на её стороне. Ценны главы о скорби, уязвимости и хрупкости, где автор отвергает «беззубую» духовность быстрых решений, признаёт, что некоторые раны невозможно заклеить пластырем мотивационных речей, и спорит с популярным в нью-эйдж тезисом, будто всё совершенно и ничто нельзя сломать: её замечание о ребёнке, пережившем насилие, в котором действительно что-то было безвозвратно разрушено, ближе к библейскому реализму, чем многое в литературе того же направления. Честна и смела глава о скрытой ненависти к мужчинам, которая оказалась ненавистью к себе; привлекательны рассказы о служении, о Матери Терезе и руандийских медсёстрах, в которых автор, сама того не подчёркивая, описывает христианскую святость в действии. Есть в книге и здравая критика потребительства, культа независимости и скорости, есть экологическая ответственность, есть тёплое, почти благоговейное отношение к Марии как к живой матери, кормящей младенца в яслях. Всё это делает «Ткачиху Духа» книгой не карикатурной, а серьёзной и потому заслуживающей серьёзного ответа.
С научной точки зрения, однако, книга крайне уязвима, и её главный исторический тезис о повсеместной древней религии Чрева, вытесненной патриархатом, не выдерживает проверки. Идея матриархальной предыстории, восходящая к XIX веку и популяризированная Гимбутас, давно подвергнута обстоятельной критике археологов и историков религии, достаточно назвать работы Рональда Хаттона о происхождении современного неоязычества и книгу Синтии Эллер «Миф о матриархальной предыстории»; неолитические изображения, на которые ссылается автор, допускают множество толкований, а реконструкция единого культа Богини остаётся современной мифологией. Конкретные примеры в книге усугубляют это впечатление. Праздник Гирлянды в Каслтоне проводится 29 мая, в День дубового яблока, учреждённый в память о реставрации Карла II в 1660 году, о чём косвенно свидетельствует и упоминание в самой книге «Дня чернильного орешка», но автор без колебаний возводит его к кельтским мистериям; украшение колодцев в Дербишире как массовый обычай документировано в основном с раннего Нового времени, а не с бронзового века. Лингвистические аргументы почти всегда ошибочны: английское horror происходит от латинского глагола со значением «дрожать», а не от «пещеры» и «золотого света», русалки не связаны этимологически с именем Марии, название Майами восходит к имени местного индейского народа, а не к майя. Утверждение, будто Сатурн изначально был тёмной богиней, не имеет опоры в римских источниках. В главе о «священной шлюхе» автор ссылается на книгу Стефани Будин о мифе священной проституции в древности, которая как раз опровергает существование этого института, и одновременно пишет, что, «согласно Геродоту», свидетельств о нём слишком мало, тогда как Геродот является главным античным источником этого рассказа. Число жертв охоты на ведьм, исчисляемое у автора «миллионами женщин», в современной историографии оценивается порядка нескольких десятков тысяч казней, что нисколько не умаляет трагедии, но показывает, как обращается книга с фактами. Тереза Авильская в двадцать девятой главе своей «Книги жизни» говорит о том, что ангел пронзал ей сердце и стрела доходила до самой глубины её существа; утверждение, будто «большинство переводчиков из приличия» заменили «матку» на «сердце», есть не филологическое наблюдение, а произвольное перетолкование. Отдельно надо сказать о Метатроне. В иудейской традиции, от Вавилонского Талмуда до Третьей книги Еноха, Метатрон устойчиво представлен как высший ангел мужского образа, нередко отождествляемый с вознесённым Енохом; в некоторых каббалистических текстах он связывается с Шехиной как её служитель или «одеяние», но прямое отождествление с Шехиной и тем более превращение его в мать-дракониху лишено всякой опоры. «Куб Метатрона» и «Цветок Жизни» как средства восстановления «кодов дракона» представляют собой изобретения эзотерики нью-эйдж конца XX века, а не древнее знание. Наконец, редакторская сторона русского издания тоже вызывает вопросы: одна и та же книга супругов Бертран называется в разных главах то «Пробуждением Матки», то «Пробуждением Лона», то «Пробуждением Чрева», что затрудняет чтение и лишний раз показывает отсутствие научного аппарата.
Однако главное возражение христианского читателя лежит не в области истории, а в области истины. Книга построена на устойчивом и сознательном смешении Творца и творения. Когда Бог оказывается «в почве», а все различия признаются поверхностными по сравнению с единым полем, которое равно можно назвать плеромой, пустотой, тёмной материей или любовью, перед нами не библейский Бог, сотворивший небо и землю из ничего и пребывающий отличным от мира, а пантеистическое или монистическое божество, в котором растворяются и личность, и грех, и спасение. Писание действительно говорит о красоте и благости творения и о Боге, Который близок к каждому, но оно же говорит, что творение «покорилось суете» и стенает в ожидании искупления, а человек, созданный по образу Божию, нуждается не только в «укоренении», но в примирении. В книге же отказ от понятия греха провозглашается прямо: мы не должны считать себя «неполноценными или грешными», а в Эдем незачем возвращаться, потому что мы будто бы никогда его и не покидали. Тем самым устраняется сама основа Евангелия, и Христос становится одним из «сыновей и любовников» Богини, «священной маскулинностью», равной Кришне. Господь же сказал о Себе, что Он есть путь, истина и жизнь и что никто не приходит к Отцу иначе как через Него (Ин 14:6). Апостол Иоанн даёт и критерий различения: не всякому духу следует верить, но испытывать духов, от Бога ли они, и всякий дух, исповедующий Иисуса Христа, пришедшего во плоти, есть от Бога (1 Ин 4:1–3). Иисус книги Бертран не отрицается грубо, ему даже молятся, но Он лишён Своей единственности, Своего креста как искупительной жертвы, Своего телесного воскресения и Своего господства; Он становится символом, архетипом и «близким другом», а Рождество, по признанию самого автора, сохраняет ценность независимо от того, рождался ли Он на самом деле. Это и есть то «иное благовестие», против которого предостерегает апостол.
Особенно серьёзно обстоит дело с теми практиками, которые книга предлагает читательнице, пусть и в мягкой, почти домашней упаковке. Почтительное обращение к ясновидящим, общение с духами предков и умерших, получение «посланий» от покойного отца, «оракулы», полученные через лиру, вопросы к духу дерева, воззвания к стихиям, молитвы Кали и Дурге, управляемые медитации, ведущие к встрече с Бабой Ягой или «драконихой времени», заклинания, приношения, астрологические прогнозы и «сделки с богиней» составляют тот самый круг действий, о котором Второзаконие говорит с предельной ясностью: да не находится у тебя прорицатель, гадатель, ворожея, чародей, обаятель, вызывающий духов, волшебник и вопрошающий мёртвых, ибо мерзок пред Господом всякий, делающий это (Втор 18:10–12). Важно подчеркнуть, что книга не призывает ко злу в обыденном смысле слова, и её автор, судя по всему, искренне желает читательницам добра; но библейский запрет касается не злых намерений, а самого обращения к иным духовным силам помимо Бога. Глава о Метатроне показательна в этом отношении: медитативный круг, посвящённый ангелу, с его ожиданием личного «послания» и последующим переживанием женского божества, есть почти дословная иллюстрация того, о чём писал апостол Павел колоссянам, предостерегая, чтобы никто не обольщал их самовольным смиренномудрием и служением ангелов, вторгаясь в то, чего не видел, и надмеваясь плотским умом (Кол 2:18). Христианское учение об ангелах, при всём богатстве иудейской и раннехристианской ангелологии, ясно и трезво: ангелы суть служебные духи, посылаемые для служения тем, кто наследует спасение, и сами отказываются от поклонения, говоря Иоанну: «Богу поклонись»; поклонение ангелам, обращение к ним за откровениями и тем более их растворение в образах драконов и космических матерей выходят за пределы этой веры. В том же послании апостол предупреждает, чтобы никто не увлёк верующих философией и пустым обольщением по преданию человеческому, по стихиям мира, а не по Христу (Кол 2:8), и примечательно, что книга Бертран буквально предлагает воззвания к стихиям земли, огня, воздуха и воды как путь к целостности.
Наконец, следует сказать о самом трудном и, быть может, самом болезненном для христианина пункте, об учении о Святом Духе. Бертран многократно отождествляет Святого Духа с Шакти, ауэном, Анимой и Кундалини, объявляет голубя символом Великой Матери, лишь впоследствии названным у христиан Святым Духом, и пишет, что «Святой Дух - это творческая энергия». Христианская вера исповедует Святого Духа не безличной энергией и не женским началом мироздания, а Лицом Святой Троицы, Господом животворящим, Который от Отца исходит, Которому вместе с Отцом и Сыном подобает поклонение и слава и Который говорил через пророков. Грамматический женский род еврейского слова «руах» и древние сирийские поэтические образы Духа как матери никогда не означали в церковной традиции отождествления Его с языческими богинями; Дух не растворён в творении, а творит, обновляет и освящает его, Он не «пробуждается» в матке техниками дыхания, а даруется по благодати верующим во Христа и свидетельствует о Христе, а не о Себе. Точно так же Дева Мария Писания есть смиренная раба Господня, а не светлый двойник «Тёмной Богини», и Мария Магдалина евангелий есть исцелённая ученица и первая свидетельница воскресения, а не «священный сексуальный пожар» и не жрица забытых мистерий. Христианский ответ на подлинные вопросы этой книги не в том, чтобы отвергнуть тело, землю и женщину, а в том, чтобы вернуть их в истинную перспективу творения, грехопадения и искупления. Тело действительно свято, но как храм Святого Духа, а не как «трон» самодостаточной силы; земля прекрасна, но как творение, ожидающее откровения сынов Божиих, а не как божество; женская скорбь, о которой так проникновенно пишет автор, действительно священна, но утешение её не в слиянии с безличным Чревом, а в Том, Кто сказал плачущей у гроба Марии её имя.
В итоге «Ткачиха Духа» оставляет двойственное впечатление, и честная рецензия не может его скрывать. Это книга талантливая, искренняя и местами по-настоящему мудрая в том, что касается человеческой боли, памяти рода, домашней жизни и уважения к творению; многое в ней звучит как невольное обличение тех церковных общин, которые сделали женщину невидимой и неслышимой, о чём автор с горечью вспоминает словами собственного отца. Но всё ценное в ней вплетено в ткань, основа которой языческая, а уток синкретический, и чем красивее узор, тем незаметнее для неподготовленного читателя подмена: Творец становится почвой, Святой Дух энергией, ангел драконихой, Христос архетипом, а грех травмой. Для участников клуба, призванных к апологетике, душепопечению и миссии, эта книга полезна как зеркало, в котором видны и голод современной души, и то, какими неверными путями она пытается его утолить. Читать её стоит медленно и с открытой Библией, помня апостольский призыв испытывать духов и не забывая, что лучший ответ на тоску, о которой пишет Серен Бертран, это не спор о Метатроне, а живая, терпеливая и тёплая христианская община, в которой женщине не нужно искать Бога в почве, потому что она встретила Его во Христе.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!