Страница книги на сайте: https://esxatos.com/besschetnova-ideya-hristianskogo-edinstva-v-russkoy-mysli-xix-hx-vekov
Книга Елены Владимировны Бессчетновой об идее христианского единства в русской мысли XIX–XX веков вышла в 2023 году в московском издательстве «Канон+» и сама себя определяет скромно: это авторский вариант учебника, выросший из курса лекций, который исследовательница читала в Высшей школе экономики в 2020–2022 годах. Жанр многое объясняет в устройстве книги. Перед нами не монография с единым тезисом, который проверяется на протяжении всего текста, а двенадцать лекций. Каждая посвящена одному мыслителю, от Чаадаева до Флоровского, и каждую можно читать отдельно. Вместе с тем за лекционной формой стоит долгая исследовательская работа: несколько глав прежде выходили статьями в профильных философских журналах, а в конце книги приведён список архивных источников, необычный для учебного пособия по истории русской философии. Это фонды Государственного секретариата Ватикана, Исторический архив Конгрегации доктрины веры, Апостольская библиотека, принстонский архив Флоровского, а также фонды ЦА ФСБ и РГИА. Уже из этого видно, что автор хочет не только пересказать известное, но и вписать русские экклезиологические поиски в документированную историю отношений между Россией и Святым Престолом.
Главная проблема книги сформулирована во введении. Русская религиозная мысль от Хомякова до эмигрантов XX века подходила к Церкви идеально-онтологически: Церковь понималась как организм, как единство Божией благодати, как Богочеловечество. Такое видение неизбежно сталкивалось с исторической раздробленностью видимых церквей, у которых нет ни структурного, ни догматического, ни идейного единства. Из этого разрыва между мистическим единством и историческим расколом, по мысли Бессчетновой, и выросли практические проекты русских мыслителей. Самым масштабным из них был соловьёвский проект свободной теократии и соединения церквей, а последним по времени стало участие эмигрантов в создании Всемирного совета церквей. Введение открывается словами Флоровского из очерка о границах Церкви: раскол всегда противоестествен и загадочен, потому что Церковь по своей природе есть единство. Автор не скрывает, что считает эту мысль эталонной для всей традиции.
Метод книги точнее всего назвать историко-философской реконструкцией с сильным биографическим и контекстуальным компонентом. Бессчетнова почти не спорит со своими героями на богословском уровне. Её интересует, как идея единства возникала из личного религиозного опыта, как она преломлялась в политических обстоятельствах эпохи и как её воспринимали современники, прежде всего католическая сторона. Отсюда сквозной сюжет, который виден не сразу, но постепенно становится главным нервом книги: Рим как духовный центр христианского мира в восприятии русских мыслителей. Через этот сюжет проходят итальянское путешествие Чаадаева, римские годы Гоголя, римский вопрос Тютчева, теократия Соловьёва, переход Вячеслава Иванова в католичество, крымское искушение Булгакова и, наконец, его поворот к экуменизму. Во введении эта траектория намечена как движение от взгляда на Рим как на опору, через критику папизма, к экуменическому пониманию духовного единства Церкви. Там же упомянуты менее известные фигуры, прежде всего племянник философа Сергей Михайлович Соловьёв. Он стал католическим священником восточного обряда, был арестован в 1931 году и умер в Казани в эвакуированной психиатрической больнице. Его судьба выглядит у автора почти притчей о столкновении восторженного идеализма с политической прагматикой.
Первая лекция посвящена Чаадаеву, и в ней сразу видны и достоинства, и слабости книги. Значительное место занимает биография: родство со Щербатовыми, участие в войне 1812 года, дружба с Пушкиным, три обращённых к Чаадаеву стихотворения, приведённые полностью. Богословски содержательная часть начинается с итальянского путешествия середины 1820-х годов. Бессчетнова опирается на исследование Кара-Мурзы и дневник Николая Тургенева. Её наблюдение тонкое: Чаадаева в Риме поразила не папская пасхальная месса, а обряд омовения ног пилигримам в храме Пресвятой Троицы, где неаполитанский герцог и нищий оказывались частями одного организма. Видимое единство Церкви, а не её иерархическое величие, стало для него откровением. Отсюда, по мысли автора, и историософия «Философических писем»: Россия, отделённая от христианского единства Запада, выпала из истории. Христианство же понимается как деятельная сила, которая устанавливает на земле совершенный строй, и папство служит его централизующей рамкой. Лекция завершается выводом, что Чаадаев был первым в длинном ряду русских христианских философов, а вовсе не одиноким мыслителем.
Вторая лекция о Хомякове строится вокруг его небольшого трактата о единой Церкви. Бессчетнова последовательно излагает учение о соборности как свободном единстве в любви и о Церкви, которая есть не авторитет, а истина и жизнь. Она напоминает спор Хомякова с Гизо и показывает, как этот принцип становится основой цельного знания, где рассудок, воля и вера соединяются в живознании. Католичество в этой схеме есть единство без свободы, протестантизм есть свобода без единства, и только православие сохраняет соборный дух. Важно, что автор не ограничивается сочувственным изложением. В конце лекции она, вслед за Лотманом, указывает на односторонность славянофильской мысли: Хомяков слишком увлёкся национальным началом вопреки христианскому универсализму, для которого нет ни эллина, ни иудея. Эта короткая оговорка, к сожалению, остаётся одной из немногих в книге, где автор прямо оценивает богословскую состоятельность позиции своего героя.
Третья лекция, о Гоголе, исходит из того, что писатель не был ни философом, ни богословом. Его отношение к христианскому единству выражалось не в системе, а в переживании Рима. Бессчетнова прослеживает, как после смерти Пушкина Италия заполнила душевную пустоту Гоголя. Рим, ещё не затронутый Рисорджименто и остававшийся столицей Папского государства, предстал перед ним живым свидетельством христианской цивилизации. Образ римского народа в очерке «Рим» стал метафорой народа русского. Автор приводит письмо Гоголя к матери о том, что православие и католичество совершенно одно и то же и менять одно на другое нет надобности. Свой итог она формулирует так: Рим стал для Гоголя не только источником религиозного вдохновения, а «местом христианского единства, имеющего эстетически-мистический характер и находящегося выше исторического и догматического раскола». Формулировка точна. Она объясняет, почему Гоголь, упорно отклонявший попытки польских священников обратить его, мог при этом чувствовать себя в Риме дома. Вынесенная в заглавие лекции диалектика Русской и Римской церквей, правда, остаётся скорее заявленной, чем раскрытой.
Лекция о Тютчеве самая короткая в книге. Она служит мостом к Соловьёву, который сам называл Тютчева вместе с Данте предшественником своей идеи всемирной монархии. Бессчетнова излагает политические статьи поэта, написанные после европейских революций 1848–1849 годов. Тютчев видел в Европе лишь две действительные силы, революцию и Россию. Великую схизму он объявлял исторической ошибкой, которая и привела Запад к революции, а папство считал последним столпом, ещё подпирающим уцелевшую часть христианского здания. Для контекста автор привлекает энциклику Quanta cura с Силлабусом, принцип non expedit и догмат о папской непогрешимости. Главный тезис Тютчева, что Рим отождествил собственный интерес с интересом христианства и пожелал устроить Царство Христово как царство мира сего, оказывается связующим звеном между славянофильской критикой католичества и позднейшей мыслью о Церкви как наилучшем общественном устройстве.
Именно этой мысли посвящена пятая лекция, о христианском миросозерцании Достоевского. Бессчетнова начинает с соловьёвских речей в память писателя, где Достоевский впервые предстал пророком христианского единства. Затем она прослеживает духовную эволюцию писателя через каторгу и страдания к знаменитому символу веры из письма Фонвизиной. Здесь автор позволяет себе богословскую оценку: тезис о готовности остаться со Христом вне истины противоречив, ведь Христос и есть истина. Однако его можно понять как след пройденных сомнений. Далее разбирается русский социализм как всесветное единение во имя Христово, а также сцена из «Братьев Карамазовых», где государство не подчиняет себе Церковь, а восходит до неё и само становится Церковью. Противоположный полюс образуют Великий инквизитор, слова князя Мышкина о католичестве как проповеди искажённого Христа и статья о трёх идеях, где французский социализм назван продолжением католической идеи насильственного единения человечества. Самая оригинальная часть лекции посвящена католической рецепции Достоевского. Опираясь на доклад ватиканского историка Джованни Коко, автор показывает, как отношение Святого Престола менялось от взгляда на антикатолические стереотипы писателя к восхищению им. Путь этот лежит через Гвардини, рецензии в Civiltà Cattolica 1940-х годов и труды Шпидлика вплоть до папы Франциска. Франциск называет Достоевского любимым писателем, ссылается на Великого инквизитора и, по мысли Бессчетновой, через Гвардини воспринял идею народа как носителя веры, которая затем отразилась в его теологии народа и синодальном пути.
Центральная по объёму и значению лекция посвящена идее Вселенской церкви у Владимира Соловьёва. Её материалы частично вышли в журнале «История философии» в статье о том, стал ли Соловьёв католиком. Чтобы не дублировать параллельную рецензию на другую книгу того же автора о Соловьёве и Леонтьеве, оставим в стороне общую характеристику соловьёвской метафизики и сосредоточимся на теме единства. Бессчетнова прослеживает поворот начала 1880-х годов. Ещё в речи о трёх силах звучит юношеское славянофильство, но затем Соловьёв приходит к выводу, что русская церковь, подчинённая государству и сузившаяся до национальной религии, не может быть гарантом вселенского единства. Цикл о великом споре и христианской политике строится на диалектике, где Рим выступает тезисом, Византия антитезисом, а Россия синтезом. Здесь автор формулирует, пожалуй, ключевое для всей книги положение: «Соловьёв был глубоко убежден, что никакого сущностного раскола Церкви не произошло и она мистически пребывает в своём единстве, а в действительности существует только временный факт исторического отчуждения». На этом основании строились условия соединения: признание мистического единства, признание римского первосвященника верховным наставником Вселенской церкви при сохранении автономии Востока и честный пересмотр спорных вопросов. Затем следуют записка 1886 года для епископа Штроссмайера, «История и будущность теократии» и, наконец, парижская книга 1889 года, в которой Церковь мыслится как монархия с центром в Риме и как тройственный союз священства, царства и пророчества.
Подлинная научная новизна лекции связана с архивами. Бессчетнова описывает донесение кардинала Винченцо Ваннутелли о встрече с Соловьёвым на коронации Александра III в 1883 году. Она восстанавливает сеть католических корреспондентов философа: Штроссмайер, Рачки, Тондини де Кваренги, Рамполла, Тавернье, Пирлинг. Она прослеживает его посмертную репутацию русского Ньюмана у д’Эрбиньи и у Пальмьери, называвшего Соловьёва апостолом соединения церквей. Особенно любопытна находка в Апостольской библиотеке: экземпляр французской книги Соловьёва с пометками Умберто Бениньи, одного из вождей антимодернистского интегризма. Получается, что идеи философа читали не только модернисты, но и их противники. Главный же документ хранится в архиве Конгрегации доктрины веры. Это запрос Государственного секретариата от мая 1888 года о подготовке инструкций для важного лица из России, которое по серьёзным причинам просило скрыть свой переход в католичество. На документе есть пометка, что акта отречения не обнаружено. Сопоставляя эту находку с письмами Соловьёва, свидетельством Николая Толстого о присоединении 1896 года, суждениями Безобразовой, Франка и Лосского и с предсмертным причастием у православного священника, автор не выносит окончательного приговора. Её вывод скорее экзистенциальный: Соловьёв был не церковным политиком, а мистиком и метафизиком, и главная его интуиция состояла в том, чтобы достойно принять не только конец собственной жизни, но и конец истории.
Седьмая лекция показывает спор Евгения Трубецкого с Соловьёвым и служит в книге своего рода православной контрапунктной партией. Трубецкой, ближайший друг философа, с самого начала горячо протестовал против понимания соединения церквей как простого подчинения Востока апостольскому престолу. Бессчетнова показывает, что обе его диссертации, об Августине и о Григории VII, были в сущности обращены к Соловьёву. Это попытка понять латинскую идею теократии и показать, что на Западе конфликт папы и императора исключает чаемую симфонию властей. Автор подробно описывает римскую поездку Трубецкого 1911 года, его знакомство с Рамполлой и Пальмьери и найденные им французские статьи Соловьёва. Промеморию, которую он искал, Трубецкой не нашёл, и автор попутно указывает, где она хранится в действительности. Для экклезиологии существенны два тезиса Трубецкого. Первый: различие Востока и Запада не сводится к противопоставлению созерцательности и действенности, поскольку обе половины христианства по-разному понимают действенность Божественного начала в человеке. Второй, вслед за поздним Соловьёвым: мир разделился пополам из-за неспособности вместить совершенство Христово, и соединение церквей есть мистическая тайна, совершающаяся за пределами истории. Отсюда и критика самого понятия свободной теократии, которое Трубецкой считал противоречием в терминах, и его убеждение, что главная ошибка католичества состояла в превращении Церкви в государство.
Лекция о Вячеславе Иванове открывается сюжетом его перехода в католичество. Сам Иванов понимал этот шаг как воссоединение по формуле Соловьёва, однако, как показал Юдин, переход оформлялся стандартным актом отречения от заблуждений греко-российской церкви. Автор осторожно предполагает, что Соловьёв, вероятно, отказался именно от такого пути. Затем лекция уходит в сторону дионисийских штудий Иванова, его попытки соединить Христа и Диониса и римских сонетов. Богословскую оценку дионисийства Бессчетнова даёт определённо: утверждение, будто Сын Божий родился у эллинов, глубоко еретично, и она соглашается с исследовательницей, напомнившей, что Сын Божий родился всё же в Вифлееме. Интерпретация последнего римского сонета, где синий купол собора Святого Петра будто бы отсылает к петербургскому Троице-Измайловскому собору, остроумна и показывает, как в эмигрантской поэзии соединяются родное и вселенское. Само ивановское понятие родного и вселенского при этом раскрыто меньше, чем обещает заголовок.
Девятая лекция, о Бердяеве, после обширного биографического очерка подводит к его различению исторической церкви и Церкви мистической и к его трагедии веры. Бердяев ставил личное религиозное восприятие выше иерархии, догматов и даже Писания. Он не находил в эмпирическом мире абсолютного критерия церковности, а в эмиграции стал одним из идеологов экуменического диалога. Бессчетнова напоминает о его работе в YMCA и во Всемирной студенческой христианской федерации, о журнале «Путь», выходившем на средства YMCA, и о межконфессиональных собраниях с участием Маритена, Бубера, Мунье, Жильсона и молодого Флоровского. Последний позже признавал, что именно там научился ценить диалог поверх конфессиональных границ. Квинтэссенция бердяевского экуменизма дана в цитате из статьи 1933 года: «Экуменическая проблема есть не только проблема христианского единства, но и проблема христианской полноты». Полноты ищет лишь тот, кто сознаёт собственную неполноту. Ни одна конфессия, сросшаяся с национальными и политическими формами, не может претендовать на совершенное выражение вселенской Церкви. Соединение же совершится не человеческими силами, а действием Святого Духа.
Десятая лекция, о христианском реализме Франка в контексте постсекулярного общества, заметно выбивается из общего замысла. Бессчетнова начинает с Хабермаса и его диалога с кардиналом Ратцингером. Затем она показывает, что Франк самой природой своей мысли встроен в постсекулярный дискурс: он примиряет религию и науку как знание о разных предметах и проходит апофатический путь от крушения кумиров революционной эпохи к трансрациональному. Через «Духовные основы общества» и понятие соборного мы, через христианский реализм «Света во тьме» лекция подводит к мысли, что достижения европейской культуры были плодами христианизации жизни. Всё это интересно, но о единстве церквей здесь не говорится почти ничего. Тема христианского единства присутствует лишь в широком смысле синтеза светского и религиозного.
Одиннадцатая лекция, о Булгакове, вместе с соловьёвской составляет смысловой центр книги. Автор кратко излагает историю экуменического движения от Эдинбургской миссионерской конференции до Амстердамской ассамблеи и путь Католической церкви к экуменизму через энциклику Иоанна XXIII. Затем она прослеживает эволюцию Булгакова. В Крыму он пережил искушение и, видя беззащитность гонимой церкви и обновленческий раскол, втайне обратил свои упования к Риму. Эти настроения отразились в диалогах «У стен Херсониса», где беженец исповедует Рим как земное средоточие Церкви. В эмиграции Булгаков пришёл к пониманию католичества как папизма, то есть ереси в учении о Церкви, и вместе с тем к экуменизму, основанному на реальном единстве разделённых христиан в вере, молитве и таинствах. Его программные слова о пути к воссоединению автор приводит уже во введении, и они действительно выражают суть этой эволюции: этот путь «лежит не через Флорентийскую унию и не чрез турниры богословов, но чрез единство перед алтарем». Бессчетнова рассказывает об участии Булгакова в конференциях в Лозанне и Оксфорде, о его предложении всехристианского почитания Богоматери и о проекте общего евхаристического общения, который вызвал возражения и у католиков, и у православных. Отмечено и его требование законной иерархии и апостольского преемства, обращённое прежде всего к протестантам и англиканам. Лекция завершается словами из статьи 1938 года об основании экуменизма: Православие должно исповедовать свою веру не в духе надмения и сознания своей непогрешимости, а в духе любви и терпения, и тогда исполнится его надежда: «Догматические перегородки между христианами станут прозрачны и чрез то бессильны и бездейственны».
Последняя лекция посвящена Флоровскому и выстроена как история его отношения к Соловьёву и Булгакову. В юношеской статье 1912 года Флоровский защищал православие Соловьёва. Позже, в «Путях русского богословия», он пришёл к выводу, что Соловьёв строил церковный синтез из нецерковного опыта и что соборность Церкви оставалась для него закрытой. Автор приводит характерное объяснение Флоровского: «Он слишком был связан с протестантизмом, через философию, через немецкий идеализм и мистику». Далее Бессчетнова описывает неопатристический синтез как ответ софиологии, сложные отношения Флоровского с Булгаковым, в том числе его сдержанность в деле о софиологии, и его статьи о Евхаристии и соборности и о границах Церкви. Ключевая формула последней статьи гласит, что Церковь продолжает действовать в самих расколах. Указана и параллель с католической новой теологией, движением возвращения к истокам у Шеню, Конгара, Даниелу и де Любака. Книга заканчивается Амстердамской ассамблеей 1948 года и американским периодом Флоровского, а итогового заключения в ней нет.
Кому адресован этот труд? Прежде всего студентам философских и богословских факультетов, для которых он и написан. Лекционная форма с биографическими введениями, сжатыми изложениями основных сочинений и обильными, хорошо выверенными сносками делает книгу удобным путеводителем по русской экклезиологической мысли от Чаадаева до Флоровского. Второй круг читателей составляют историки Церкви и специалисты по истории русско-ватиканских отношений. Для них главную ценность представляют главы о Соловьёве и Трубецком с их архивными материалами, сведения о католической рецепции русских мыслителей от Пальмьери до папы Франциска и документальные следы контактов Соловьёва с курией. Пастырям и богословски образованным мирянам, которые сталкиваются с вопросами экуменизма в приходской практике, книга полезна иначе. Она показывает, что русская православная традиция никогда не была однородной в этом вопросе. Между славянофильской убеждённостью в монопольном обладании соборной истиной, соловьёвским унионизмом и булгаковским экуменизмом единства перед алтарём существовал широкий спектр позиций, и все их можно обосновать изнутри православного опыта. Наконец, протестантскому читателю, особенно из русскоязычной евангельской среды, книга даёт возможность увидеть, как в православной мысли формировались те представления о протестантизме, с которыми ему до сих пор приходится иметь дело: протестантизм как индивидуализм без соборности, как плод немецкого идеализма, как общины, утратившие апостольское преемство.
Сильные стороны книги очевидны и значительны. Первая и главная из них состоит в архивной основе, редкой для учебного пособия. Бессчетнова не пересказывает биографов, а сама работает в ватиканских архивах. Найденный ею документ Конгрегации доктрины веры 1888 года меняет постановку давнего вопроса о католичестве Соловьёва. Уже нельзя ограничиваться выбором между свидетельством Толстого и заверениями православных друзей философа: приходится считаться с тем, что в курии допускали возможность тайного перехода, но не располагали актом отречения. Вторая сильная сторона заключается в сквозном сюжете Рима. Объединяя в одну линию Чаадаева, Гоголя, Тютчева, Соловьёва, Иванова и Булгакова, автор показывает, что русская мысль о единстве была не только спором о догматах, но и переживанием Вечного города как духовной родины. Это переживание могло вести и к обращению, и к более глубокому укоренению в собственной традиции. Третья сильная сторона состоит во взгляде с католической стороны, которого обычно недостаёт отечественным историям русской философии. Читатель узнаёт, как Соловьёва читали д’Эрбиньи и Бениньи, как отношение к Достоевскому прошло путь от подозрительности к восхищению и как папа Франциск через Гвардини воспринял русскую идею народа. Четвёртая заслуга связана с логикой целого: книга убедительно показывает эволюцию от проектов унии XIX века к экуменизму XX века, где единство мыслится уже не как подчинение одному видимому центру, а как общая жизнь во Христе, предшествующая всякому институциональному соединению. Наконец, автор пишет ясным, доступным языком и сохраняет уважение к каждому из своих героев. При этом она не скрывает их противоречий там, где они бросаются в глаза, как в случае с национализмом Хомякова или дионисийством Иванова.
Есть у книги и существенные слабости, и их стоит назвать прямо. Первая связана с жанром и композицией. Лекции очень неравны по объёму и содержанию: соловьёвская занимает около сорока страниц, тютчевская менее десяти. Лекции об Иванове и особенно о Франке лишь косвенно касаются христианского единства, и вторая из них превращается в самостоятельный очерк о постсекулярности. Значительная часть текста отдана биографическим подробностям, полезным для студента, но мало что добавляющим к основной теме. Книга обрывается на американском периоде Флоровского, и в ней нет заключения, которое собрало бы двенадцать портретов в единую концепцию. В результате ключевой вопрос введения, как идеально-онтологическое понимание Церкви соотносится с историческим разделением, так и не получает итогового ответа. За пределами книги остаются и зрелые экуменические позиции Флоровского после 1948 года, хотя они логически завершали бы весь сюжет. Это прежде всего его настойчивое представление о православии как о самой Una Sancta и его критика методов Всемирного совета церквей.
Вторая слабость носит богословский характер. Бессчетнова сознательно занимает позицию историка идей и почти не оценивает своих героев по существу. Однако богословская тема требует хотя бы минимальной оценки, иначе изложение остаётся пересказом. Соловьёвская формула, согласно которой сущностного раскола не было и есть лишь историческое отчуждение, излагается с явной симпатией, но не проверяется. Между тем православная и протестантская критика сразу спросили бы, что тогда означают Filioque, догмат о непогрешимости и учение о чистилище: внешние частности или различия в самой вере. Позиция Трубецкого показана как дружеский спор, хотя по сути это фундаментальное экклезиологическое возражение, и его следовало бы продумать до конца. Булгаковский проект евхаристического общения до достижения догматического согласия только упомянут вместе с вызванной им критикой, тогда как он ставил ключевой для всякого экуменизма вопрос о том, является ли евхаристия средством к единству или его венцом. Почти отсутствует и библейское измерение темы. Первосвященническая молитва из Евангелия от Иоанна, учение послания к Ефесянам о едином Теле и едином Духе, апостольская экклезиология в целом лишь мимоходом появляются в цитатах героев. Для книги о христианском единстве это заметный пробел.
Третья слабость заметна именно с протестантской точки зрения, и о ней стоит сказать особо. Протестантизм присутствует в книге почти исключительно как фон или отрицательный полюс: индивидуализм без соборности у Хомякова, мещанство духа у Иванова, источник гностических соблазнов у Флоровского, общины без апостольского преемства у Булгакова. Между тем само экуменическое движение, в котором русские эмигранты сыграли столь заметную роль, было порождено протестантским миссионерским опытом. Автор упоминает Эдинбург и движения «Жизнь и деятельность» и «Вера и порядок» (второе неточно описано как объединение протестантских деноминаций), но не называет ни Мотта, ни Сёдерблома, ни Виссер-т-Хуфта. Не осмыслено и то, что Бердяев и Булгаков работали на средства YMCA, организации евангельского происхождения. Русская мысль о единстве предстаёт здесь как диалог Москвы и Рима, при котором протестанты лишь присутствуют. Такая картина обедняет действительную историю. Протестантский читатель вправе спросить, не повторяет ли книга ту самую асимметрию, которую она описывает у своих героев: единство мыслится прежде всего как восстановление общения Востока и Запада в их иерархически-сакраментальных формах, а церкви Реформации остаются предметом критики или миссии. Мысль Бердяева о том, что полноты ищет лишь сознающий свою неполноту, могла бы стать ключом к более симметричному взгляду, но автор этим ключом не пользуется.
Четвёртое замечание касается отбора героев и умолчаний. В книге нет отдельного разговора о Флоренском, Карсавине и Зернове, хотя все они упомянуты во введении. Нет Афанасьева с его евхаристической экклезиологией, которая прямо касалась вопроса о границах Церкви, и нет Карташёва. Не рассмотрена официальная позиция Русской православной церкви: Московское совещание 1948 года, отвергшее экуменическое движение, вступление во Всемирный совет церквей в 1961 году и сопутствовавшие ему споры. Без этого мысль эмигрантских философов выглядит голосом всего русского православия, хотя в действительности она нередко противостояла церковному большинству. Наконец, некоторые оценочные и актуализирующие пассажи плохо согласуются с академическим жанром. Во введении сказано о России, которой вновь приходится отстаивать своё законное место в общем порядке бытия. О прежней позиции Святого Престола говорится как об эгоцентричной. Резко политизирована сноска о Даллесе, открывавшем Амстердамскую ассамблею. Сюда же относится заметное число небрежностей корректуры: двадцатый век вместо девятнадцатого в рассказе о Пии IX, восьмидесятые годы XX века вместо XIX, ошибочные даты в сносках и в колонтитуле лекции об Иванове.
Подводя итог, можно сказать, что книга Бессчетновой честно выполняет задачу, которую ставит перед собой как учебник. Она даёт панораму русской мысли о христианском единстве, богато документированную, ясно изложенную и обогащённую материалами, которых нет в других пособиях. Как монография о богословской проблеме она остаётся незавершённой. В ней нет итогового синтеза и богословской проверки тех решений, которые предлагали её герои, а протестантская сторона вселенского христианства почти выпадает из поля зрения. Для читателя богословского клуба это, однако, скорее приглашение, чем приговор. Книга хорошо подходит как отправная точка для разговора о том, что значит единство Церкви, которое одновременно дано и задано, по выражению Булгакова, и о том, как православные, католики и протестанты могли бы вести этот разговор, не превращая его в турнир богословов, но и не жертвуя истиной ради видимого согласия.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!